Мессия

Я невольно остановилась возле булочной госпожи Греты.

Старушка, как всегда, хлопотала у витрины. Её круглое лицо светилось такой добротой, что даже самые суровые мужчины невольно начинали улыбаться.

— Люция!

Она заметила меня раньше, чем я успела поздороваться.

— Опять бежишь, ничего не поев?

— Я уже завтракала.

— А это не считается.

Она исчезла за дверью и почти сразу вернулась с ещё тёплой булочкой, посыпанной сахарной пудрой.

— Возьми.

— Госпожа Грета

— Даже не начинай спорить. Ты становишься похожей на своего отца.

— Разве это плохо?

Она ласково рассмеялась.

— Это прекрасно. Только он точно так же забывает, что человек сначала должен поесть, а уже потом спасать весь мир.

Я не удержалась и тоже рассмеялась.

— Спасибо.

— И передай профессору, что если ещё раз пропустит обед, я лично приду в госпиталь и накормлю его при всём медицинском обществе.

— Обязательно передам.

— Передай слово в слово.

Продолжая путь, я ещё долго слышала её добродушное ворчание. Такие люди были самой душой Лихтенбурга. Они знали каждого по имени.

Помнили, кто любит яблочные пироги, а кто не переносит корицу, у кого недавно родился ребёнок, а у кого заболела мать. Иногда мне казалось, что город держится не на каменных стенах и не на городской страже, а именно на таких людях — тихих, незаметных, ежедневно совершающих своё маленькое милосердие.

"Наверное, именно так и выглядит счастье..."

Мы редко замечаем его, пока оно рядом. Оно не приходит с фанфарами. Не просит смотреть только на него. Оно прячется в запахе свежего хлеба, в знакомом голосе, в доброй улыбке человека, который искренне рад твоему появлению.

Впереди над крышами всё выше поднимался шпиль собора Святого Михаила. Его тёмный силуэт казался настолько древним, словно храм вырос из самой скалы задолго до того, как люди построили вокруг него город. Свет ложился на узкие стрельчатые окна, заставляя витражи вспыхивать глубокими рубиновыми и сапфировыми оттенками.

Я невольно ускорила шаг. Не потому, что спешила отнести свёрток. Мне вдруг очень захотелось увидеть Михаэля не таким, каким я привыкла видеть его дома — в хирургической, за перевязками и кипами медицинских книг. А таким, каким его каждый день видели прихожане. Таким, каким он принадлежал не нам. А Церкви.

***

Тяжёлые дубовые двери собора были распахнуты настежь.

Стоило переступить порог, как городской шум остался где-то позади, будто его отсекла невидимая преграда. Внутри царила совсем иная жизнь — медленная, наполненная размеренным дыханием людей, тихим потрескиванием свечей и густым ароматом ладана, смешанного с прохладой старого камня.

Я всегда любила этот запах. Он не был похож ни на один другой. В нём чувствовались воск, дым, старая древесина, страницы молитвенников, которых касались сотни рук, и что-то ещё — неуловимое, похожее на ощущение покоя после долгого плача.

Высокие стрельчатые своды терялись где-то в полумраке. Сквозь витражи, изображавшие архангелов и святых, солнечные лучи проникали внутрь разноцветными потоками, окрашивая каменные плиты пола в рубиновый, изумрудный и золотой цвета. Казалось, по храму рассыпали драгоценные камни.

Несколько прихожан уже преклонили колени у боковых алтарей. Пожилая женщина перебирала потемневшие деревянные чётки. Молодой солдат с перевязанной рукой стоял, низко опустив голову. Мать держала на руках младенца, осторожно покачивая его, чтобы не нарушить тишину.

Я машинально замедлила шаг. Даже мои каблуки здесь звучали слишком громко.

Из глубины храма донёсся молодой мужской голос. Спокойный. Низкий. Удивительно тёплый.

Я невольно подняла взгляд.

У кафедры стоял Михаэль.

Нет

Это был словно совсем другой человек.

Ещё утром он помогал отцу переносить медицинские ящики, смеялся над шутками, поправлял бинты и выглядел обычным девятнадцатилетним юношей.

Сейчас же чёрный подрясник подчёркивал его высокий рост и прямую осанку. Свет из витражей ложился на его лицо так мягко, что оно казалось почти светящимся. Он читал не громко, не стараясь поразить красотой голоса или торжественностью интонации. Он просто говорил. И люди слушали. Не потому, что были обязаны. Потому что верили ему.

— милосердие начинается не тогда, когда человеку легко помочь, — произнёс он, перелистывая тонкую страницу Евангелия. — Оно начинается тогда, когда страшно. Когда усталость сильнее сил. Когда сердце говорит отвернуться. Именно в этот миг Господь спрашивает нас не о знаниях и не о мужестве. Он спрашивает лишь одно: способен ли ты остаться рядом?

В храме стало ещё тише. Мне показалось, будто даже свечи перестали потрескивать.

Я посмотрела на лица прихожан. Кто-то украдкой вытирал глаза. Кто-то слабо улыбался. Кто-то впервые за долгое время поднял голову.

"Как у него это получается?"

Я знала Михаэля почти всю жизнь.

Видела его усталым, испачканным кровью после операций, голодным, сонным, иногда растерянным. Но сейчас Сейчас мне казалось, будто передо мной стоял человек, которого я никогда прежде не знала.

Не потому, что он изменился. А потому, что именно здесь находилось его настоящее место.

В хирургической отец спасал тела.

В храме Михаэль спасал души.

И делал это с такой же самоотдачей.

Я вдруг поняла, почему отец Конрад так часто говорил, что однажды из Михаэля получится настоящий пастырь.

Не из-за знаний. Не из-за памяти. Не из-за безупречного поведения. А потому, что, разговаривая с людьми, он никогда не возвышался над ними. Он становился рядом.

И именно поэтому ему хотелось доверять.

Служба подошла к концу.

Михаэль медленно закрыл книгу.

Люди начали расходиться.

Каждому он уделял хотя бы несколько секунд. Пожилой женщине помог подняться со скамьи. Молодому солдату крепко пожал руку. Ребёнку, который испуганно прятался за матерью, улыбнулся так искренне, что мальчик осторожно улыбнулся в ответ.

Никто не уходил, не услышав от него хотя бы одного доброго слова.

Я наблюдала за этим молча. И неожиданно почувствовала лёгкий укол ревности. Совсем крошечный. Почти детский.

"Он умеет так улыбаться всемПочему мне всегда казалось, что эта улыбка принадлежит только нашему дому?"

Эта мысль смутила меня настолько, что я поспешно отвела взгляд.

Глупость. Конечно, она принадлежала не мне. Он принадлежал Богу. И именно поэтому люди приходили к нему.

Когда последний прихожанин покинул храм, Михаэль наконец заметил меня.

Сначала удивился. Потом его лицо озарилось той самой тихой улыбкой, которую я знала лучше всех остальных. Совсем не такой, как несколько минут назад. Не пастырской. Домашней. Тёплой.

Будто он снова стал тем самым мальчишкой, который однажды впервые переступил порог нашего дома.

— Лютик?

Он произнёс это имя почти шёпотом, словно боялся спугнуть тишину собора.

Это прозвище знали только трое. Он. Отец. И я.

Никогда прежде я не задумывалась, почему от этого простого слова сердце начинало биться чуть быстрее. Теперь же вдруг поняла, что не хочу, чтобы кто-нибудь ещё когда-либо называл меня так.

— Отец прислал тебя? — спросил Михаэль, спускаясь по ступеням кафедры.

Я кивнула и только теперь вспомнила о свёртке, который всё это время прижимала к груди.

— Просил передать это отцу Конраду.

— Значит, спор наконец закончился.

В его голосе прозвучала едва заметная улыбка.

— Не закончился, — ответила я. — Просто сегодня отец решил, что победил.

Михаэль тихо рассмеялся.

— Это разные вещи.

— Ты тоже так считаешь?

— Конечно. Если профессор Вайс однажды начинает кого-нибудь в чём-нибудь убеждать, спор заканчивается только тогда, когда заканчиваются доводы. А у него они, кажется, никогда не заканчиваются.

Я невольно улыбнулась.

— Он говорит то же самое про отца Конрада.

— Потому они и дружат.

Мы медленно пошли вдоль бокового нефа. Под высокими сводами наши шаги звучали глухо, словно камень под ногами помнил тысячи таких же разговоров, случавшихся здесь задолго до нашего рождения.

Несколько солнечных лучей скользнули по витражам, и разноцветные отблески неожиданно легли Михаэлю на лицо. Золотистый свет запутался в его тёмных волосах, зелёный коснулся плеча, алый лёг на рукав подрясника.

"Наверное, именно так художники и изображают святых..."

Мы подошли к боковому приделу, где почти никого не осталось. Михаэль осторожно принял у меня свёрток, развязал ленту и сразу узнал содержимое.

Белые марлевые маски. Он провёл пальцами по ровным строчкам. Совсем легко. Почти бережно.

— Лука опять шил их ночью?

— Почти до рассвета.

— Я говорил ему, что помогу.

— Он сказал, что тогда тебе придётся распарывать половину того, что он сам испортит.

Михаэль тихо усмехнулся.

— Это очень похоже на него.

Несколько секунд он молча рассматривал аккуратные стежки.

Потом неожиданно сказал:

— Знаешь... иногда мне кажется, что эти маски нужны ему не меньше, чем пациентам.

Я удивлённо подняла голову.

— Почему?

Он ненадолго задумался.

— Потому что, когда человек чего-то очень боится, он начинает делать всё, что в его силах, чтобы этот страх не стал чужой бедой.

Я не сразу ответила.

"Боится?"

Мне никогда не приходило в голову связать бесконечные требования отца с тревогой. Для меня они были просто правилами. Такими же естественными, как необходимость завязать шнурки перед дорогой или закрыть окно перед дождём.

— Он не похож на человека, который боится, — наконец сказала я.

Михаэль посмотрел куда-то поверх моего плеча, туда, где под самым куполом медленно кружили голуби.

— Самые смелые люди, которых я встречал, не были бесстрашными.

Он произнёс это так спокойно, что я сразу поняла — говорит не только об отце.

— Тогда что такое смелость?

Михаэль улыбнулся совсем немного.

— Наверное... продолжать делать то, что должен, даже когда очень страшно.

Я невольно вспомнила сегодняшнюю операцию. Отец, стоящий над раной, из которой толчками уходила жизнь. Его руки. Спокойный голос. Ни одного лишнего движения.

"Да...Наверное, именно так."

Мы снова замолчали. Тишина между нами никогда не казалась неловкой. Она была похожа на реку Лихт ранним утром — спокойную, прозрачную, несущую свои воды без спешки и лишнего шума.

Из глубины собора послышались размеренные шаги. К нам приближался отец Конрад.

В руках он держал раскрытую книгу, но, заметив нас, сразу закрыл её и улыбнулся той доброй улыбкой, которая всегда появлялась на его лице при виде молодых людей.

Он перевёл взгляд со свёртка на Михаэля, затем на меня. В его глазах мелькнуло мягкое понимание — такое короткое, что его можно было принять за игру света на витражах.

— Вижу, посылка уже добралась до адресата, — произнёс он.

— И, как всегда, вовремя, — ответил Михаэль.

Отец Конрад осторожно взял одну из масок, расправил её на ладони и с интересом рассмотрел плотную ткань.

— Передай Луке, что я выполню своё обещание.

Он слегка улыбнулся.

— Если уж Господь даровал человеку разум, было бы странно пользоваться им только во время чтения Священного Писания.

Я почувствовала, как невольно расплываюсь в улыбке. Отец будет доволен. Очень доволен. Но спорить с Конрадом всё равно не перестанет. И почему-то именно эта мысль сделала мир вокруг ещё теплее.

Отец Конрад бережно сложил маски обратно в льняной свёрток, разгладив ладонью ткань так осторожно, словно это были не несколько сшитых вручную повязок, а старинная церковная реликвия.

— Передай Луке, что я благодарю его, — произнёс он наконец.

— Передам, — кивнула я. — Только не совсем дословно.

Михаэль вопросительно посмотрел на меня.

— Почему?

Я не смогла сдержать улыбки.

— Потому что если скажу: «Отец Конрад благодарит тебя за маски», папа обязательно ответит: «Вот видишь? Значит, всё-таки убедил».

Конрад тихо усмехнулся.

— Пожалуй... ответит именно так.

— А потом ещё минут десять будет делать вид, будто совершенно случайно оказался прав.

— Всего десять? — Михаэль едва заметно поднял брови. — Ты слишком высокого мнения о профессоре Вайсе.

Я притворно ахнула.

— Михаэль!

— Что?

— Ты только что позволил себе усомниться в моём отце.

— Нет, — совершенно серьёзно ответил он. — Лишь в продолжительности его маленьких побед.

Я рассмеялась первой. Следом негромко засмеялся Конрад. Даже Михаэль, пытавшийся сохранить невозмутимость, не выдержал и улыбнулся.

Наверное, именно за такие минуты я так любила приходить в собор.

Здесь они переставали быть профессором, настоятелем и семинаристом. Оставались просто людьми, которых связывали долгие годы дружбы, бесконечные споры и редкое умение уважать друг друга, даже оставаясь при своём мнении.

Конрад покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— Иногда мне кажется, что спорить с Лукой — такая же часть нашей дружбы, как утренний чай.

— А мне кажется, — не удержалась я, — что вы оба получаете от этих споров слишком большое удовольствие.

— Конечно, — спокойно согласился Конрад. — Если рядом есть человек, который способен возразить тебе честно, значит, Господь был к тебе милостив.

Михаэль молча кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. Наверное, именно так он смотрел на людей, которыми искренне восхищался.

А за распахнутыми дверями собора жил своей обычной жизнью Лихтенбург.

На площади уже открылись лавки. Торговцы громко приветствовали первых покупателей, из булочной госпожи Греты доносился аромат только что вынутого из печи хлеба, а над мостовой лениво кружили голуби, разгоняемые смеющимися детьми. Несколько мальчишек носились по площади с деревянными саблями, изображая великих полководцев.

— За Астерию! — выкрикнул один, бросаясь в воображаемую атаку.

— Не сдавайтесь! — с важным видом отвечал другой.

Деревянные клинки с глухим стуком сталкивались друг с другом, вызывая у ребят искренний восторг. Взрослые лишь снисходительно улыбались, проходя мимо. Для детей война пока существовала только в книгах, газетных рисунках и этих незатейливых играх.

Я задержала на них взгляд ещё на несколько секунд. Потом глубоко вдохнула прохладный весенний воздух, наполненный запахом камня, свежего хлеба и речной воды.

До вечера было ещё далеко.

И казалось, что впереди нас ждёт самый обыкновенный день.

***

Мы простились с Конрадом уже у самых дверей собора.

Он благословил нас широким, привычным жестом, который я помнила с детства, и, придерживая тяжёлую дубовую створку, ещё долго смотрел нам вслед. Солнечный свет, падавший сквозь витражи, задержался на его серебристых висках, отчего настоятель казался старше своих лет. Ему недавно исполнилось пятьдесят пять. Высокий, сухощавый, с длинными пальцами музыканта и спокойными серыми глазами, он производил впечатление человека, которого невозможно вывести из равновесия. Лишь едва заметные морщины у переносицы выдавали привычку постоянно думать о чужих бедах. Даже улыбался он не губами, а глазами, словно сначала согревал человека взглядом и только потом позволял себе улыбнуться.

— Не задерживайтесь, — сказал он, поправляя широкий рукав сутаны. — Лука наверняка уже придумал для вас обоих работу.

— Для меня — точно, — усмехнулась я.

— Для тебя он её придумывает ещё до рассвета, — заметил Михаэль.

— Это называется воспитание.

— Это называется профессор Вайс.

Мы одновременно рассмеялись.

Конрад покачал головой.

— Ступайте.

И дверь собора медленно закрылась за нашей спиной.

Мы вышли на Соборную площадь.

Весеннее солнце успело подняться выше, согрев тёмную черепицу домов. Каменная мостовая ещё хранила прохладу ночи, но воздух уже наполнялся запахами просыпавшегося города. Возле рыбных рядов, пахло рекой, мокрой верёвкой и солью. Цветочница уже расставляла жестяные вёдра с первыми нарциссами и ветками сирени, а напротив старый часовщик, щурясь на солнце, распахнул ставни своей мастерской.

Лихтенбург просыпался неторопливо. Именно за это я его любила.Он никогда не торопился жить.

— Доброе утро, господин Михаэль!

Седой сапожник снял картуз.

— Мир вашему дому.

— И вашему, господин Краузе.

— Люция, опять в госпиталь?

— А куда же ещё?

— Береги отца.

Эти слова он произнёс совершенно буднично.

Так же, как говорил их каждое утро.

Я кивнула, не придав им особого значения.

Мы неторопливо спустились по широким ступеням собора.

Некоторое время шли молча.

Почему-то после службы говорить совсем не хотелось. Казалось, если сейчас произнести хоть слово, оно непременно разрушит ту удивительную тишину, которая всё ещё жила внутри меня.

Весенний ветер легко трепал полы его длинного подрясника.

Я украдкой посмотрела на Михаэля.

Теперь, при ярком дневном свете, было проще разглядеть то, чего я раньше почему-то никогда не замечала.

За последний год он стал совсем взрослым.

Черты лица сделались строже. Исчезла подростковая угловатость. Тёмные волосы, которые ветер упрямо сбрасывал ему на лоб, отливали на солнце каштаном. На подбородке уже появилась едва заметная тень первой щетины, отчего он выглядел старше своих двадцати одного года. Даже ладони изменились — широкие, с тонкими длинными пальцами. Ладони человека, привыкшего одинаково бережно держать и молитвенник, и хирургический инструмент.

"Неужели он всегда был таким?.. Или я просто никогда раньше не смотрела?"

Словно почувствовав мой взгляд, Михаэль повернул голову.

Я поспешно сделала вид, будто рассматриваю витрину книжной лавки.

— Что?

Я даже не сразу поняла, что он обращается ко мне.

— Ничего.

Он слегка улыбнулся.

— Тогда почему ты смотришь на меня уже половину улицы?

Кровь мгновенно прилила к щекам.

— Я не смотрю.

— Правда?

— Правда.

— Значит, мне показалось.

Я облегчённо выдохнула.

— ...Но тогда почему ты покраснела?

Я остановилась.

— Михаэль!

Он тихо рассмеялся. Совсем беззлобно. Так смеются люди, которые знают тебя слишком давно.

— Прости.

— Нисколько не смешно.

— Немножко смешно.

Я отвернулась, стараясь придать лицу самое серьёзное выражение из всех возможных.

— Не разговаривай со мной.

Он сделал два шага рядом.

— Совсем?

Я молчала.

— Даже до книжной лавки?

Я всё ещё не смотрела на него.

— Лютик...

Это прозвище прозвучало совсем иначе, чем раньше. Тише. Бережнее. Так, будто он не просто хотел обратить на себя внимание, а боялся по-настоящему меня расстроить.

Я всё-таки подняла голову. Он уже не улыбался. Лишь смотрел на меня тем спокойным, внимательным взглядом, который всегда появлялся у него, когда он чувствовал, что сказал лишнее.

— Не сердись.

И почему-то именно в эту минуту я поняла, что совсем не умею долго обижаться на Михаэля.

Это было ужасно несправедливо.

Мы пошли дальше уже медленнее.

Не потому, что спешить было некуда.

Просто оба почему-то молчали.

Я всё ещё сердилась. Совсем немного. Скорее из упрямства, чем по-настоящему. Но чем дольше длилось молчание, тем сильнее мне казалось, что виноватой становлюсь уже я.

Михаэль никогда не умел долго оставлять человека в обиде.

Он остановился возле небольшой витрины книжной лавки и, будто совершенно случайно, кивнул в её сторону.

— Новые книги.

Я сделала вид, что меня это совершенно не интересует.

— Правда?

— Правда. Иди посмотри.

Я выдержала ровно три секунды.

Потом всё-таки повернула голову.

За чистым стеклом действительно появились новые издания. Толстый медицинский атлас в тёмно-зелёном переплёте. Несколько романов, переведённых с французского. Новое издание Священного Писания с золочёным обрезом страниц. И тоненькая книга с ботаническими иллюстрациями, где на обложке была нарисована ветка цветущего миндаля.

Я сама не заметила, как подошла почти вплотную к стеклу.

— Красиво... — тихо вырвалось у меня.

— Я так и думал.

Я обернулась.

— Что?

— Что ты первым делом заметишь именно её.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз ты десять минут рассказывала мне, почему художник неправильно нарисовал лепестки шиповника.

Я смущённо улыбнулась.

— Они действительно были неправильные.

— Не спорю.

— Там было пять лепестков.

— Да.

— А должно быть...

— Лютик.

Он рассмеялся.

— Не начинай.

Я невольно засмеялась вместе с ним. Наверное, именно это мне всегда нравилось больше всего. С Михаэлем невозможно было долго сердиться. Он никогда не пытался победить в споре. Он просто терпеливо ждал, пока моя обида устанет сама.

Мы вошли внутрь.

Колокольчик над дверью тихо звякнул.

В лавке пахло старой бумагой, древесиной, типографской краской и совсем немного — сушёной лавандой. Господин Браун, хозяин магазина, уверял, что кладёт её между полками, чтобы книги не отсыревали. Я подозревала, что настоящая причина была гораздо проще: ему самому нравился этот запах.

— Доброе утро, юная госпожа Вайс, — приветливо произнёс он, поправляя круглые очки.

— Доброе утро.

— И вам, господин семинарист.

Михаэль слегка склонил голову.

— Мир вашему дому.

— И вашему.

Пожилой книготорговец вдруг загадочно улыбнулся.

— Кажется, сегодня я дождался именно тех людей, которых хотел увидеть.

Он исчез за высокой стойкой, а спустя несколько секунд вернулся с небольшой книгой в синем тканевом переплёте.

— Только вчера получил.

Он протянул её мне.

— «Лекарственные растения Эдельских гор».

Я осторожно провела пальцами по тиснёной обложке. Сердце радостно дрогнуло.

— Можно?

— Конечно.

Я открыла первую страницу. Подробные рисунки растений были выполнены так искусно, что казалось, будто цветы только что сорвали на горном склоне. Возле каждого вида стояли пометки: где растёт, когда цветёт, какие части используют лекари и аптекари.

Я совершенно перестала замечать всё вокруг.

— Великолепно... — почти прошептала я.

— Знал, что понравится.

Я подняла глаза.

— Вы специально заказали её?

— Не я.

Господин Браун хитро улыбнулся и посмотрел куда-то мне за плечо. Я медленно обернулась. Михаэль заметно смутился.

— Это была всего лишь просьба, — негромко сказал он.

— Ты заказал её?

Он пожал плечами так, словно ничего особенного не произошло.

— В прошлый раз ты сказала, что мечтаешь увидеть хороший определитель местных растений.

— Но... это же дорого.

— Не настолько, чтобы хорошие книги не находили своего читателя.

Я несколько секунд молча смотрела на него. Он произнёс эти слова так спокойно, будто речь шла о самой обыкновенной вещи на свете. Но почему-то именно сейчас мне впервые захотелось узнать, сколько мелочей он помнит обо мне.

Он ведь запомнил. Не просто разговор. Не просто название книги. Он запомнил мою мечту. И от этой мысли в груди стало удивительно тепло.

Я осторожно закрыла книгу.

— Спасибо...

Михаэль чуть улыбнулся.

— Пока ещё не за что.

— Почему?

— Потому что сначала её нужно дочитать.

Я рассмеялась.

— Тогда обещаю.

— Что?

— Если найду хоть одну ошибку, обязательно расскажу тебе первой.

— В этом я даже не сомневался.

Мы вышли из книжной лавки не сразу.

Пока господин Браун тщательно заворачивал книгу в плотную серую бумагу и перевязывал её тонкой льняной бечёвкой, я ещё несколько раз успела открыть её наугад, вдохнуть терпкий запах свежей типографской краски и украдкой провести пальцами по цветным иллюстрациям. Новые книги пахли совсем иначе, чем старые. В них ещё не было чужих рук, случайно загнутых уголков страниц, карандашных пометок на полях и засушенных цветов между листами. Они пахли обещанием.

— Не зачитывайся допоздна, — добродушно произнёс господин Браун, передавая мне аккуратный свёрток. — Иначе профессор Вайс опять будет ворчать, что я отвлекаю его дочь от сна.

— Он ворчит не на вас.

— А на кого же?

Я посмотрела на Михаэля.

— На меня.

— Совершенно справедливо, — невозмутимо ответил тот.

— Предатель.

— Реалист.

— Семинарист.

— Это почти одно и то же.

Господин Браун тихонько покачал головой, наблюдая за нами поверх очков. На его лице появилась едва заметная улыбка человека, который прожил долгую жизнь и давно научился замечать то, чего ещё не замечают сами молодые люди. Но, к счастью для нас обоих, он ничего не сказал.