Алхимия Фэт-Фрумоса Триждывеликого

7.

Закончились пять лет обучения.

Выпускной проходил в ресторане с внутренним двором.

Мирче был самым общительным. Он подходил ко всем, что-то говорил, смеялся и три раза похвалил Арсения его матери.

— Мой самый лучший студент, — сказал он в начале встречи.

— Очень интересный человек, — добавил он через час.

— Вот такой парень, — воскликнул он уже под утро, пьяный, качаясь на стуле, и сжал свои длинные пальцы в хрупкий изящный кулак.

По левой щеке матери скатилась слеза.

— Он с детства любил науку и, помню, в пятом классе или шестом собрал устройство для сжижения газа, — рассказывала она.

— В шестом, — уточнил Арсений.

— Да, шестом. Оно не работало, потому что было из пластиковых трубок и компрессора для аквариума, но принцип был верным. Я сама холодильщик, мне было очень приятно.

Мать плакала уже двумя глазами и промокала слезы бумажной салфеткой. Там, где они впитывались, вафельный рисунок становился темнее и отчетливее.

— Однажды он решил узнать, — продолжила она, — есть ли температурная разница на севере и юге города. Мы сами живем на юге. Он снял балконный градусник и поехал на север на метро, а потом еще сколько-то остановок на трамвае.

— Температура там оказалась ниже на один градус, — закончил ее рассказ Арсений.

В течение выпускного он изредка поглядывал на преподавательницу биологии, и она, встретив его взгляд, безучастно отворачивалась. Когда он подошел к ней и пригласил на танец, она отказала.

— Кстати, — сказал Мирче под конец выпускного, — есть одна строительная фирма, там у меня друзья. Могу помочь устроить сына.

Растроганная мать благодарила преподавателя и обнималась с ним.

8.

В сентябре позвонил Мирче.

— Привет, помнишь, я говорил про строительную фирму. Там есть вакансия в инженерное подразделение. Можешь прийти к ним на собеседование завтра в двенадцать.

— Спасибо, приду, — сказал Арсений.

Они обменялись малозначительными новостями из своей жизни и попрощались.

На следующее утро Арсений сидел на кухне. Он посмотрел на настенные часы. Было десять, до собеседования оставалось два часа.

Он поставил на плиту кастрюлю с ухой, которую вчера сварила мать. Разварившийся кусок рыбы с торчащими белыми костями некрасиво плавал на поверхности.

«Мертвая рыба всплывает, — подумал Арсений, — поэтому кусок рыбы тоже всплыл. Но почему не всплывает картофель? Возможно, он не умирает при варке, а в каком-то смысле остается живым. И ведь правда, картофель в земле мало отличается от картофеля в супе. Лежит и не шевелится, а рыба изгибается туловищем, открывает рот, смотрит выпуклыми глазами, а когда ее варят, безвольно плавает на поверхности. Ее тело становится мягким, распадается, глаза белеют». Арсений налил суп в тарелку, отрезал горбушку батона и сел есть.

— Умри, — он раздавил кусок картофеля ложкой, зачерпнул и отправил в рот.

Стоял жаркий и очень влажный день. Казалось, что глазу не хватает совсем немного остроты, чтобы увидеть водяную взвесь. Он шел по аллее между акациями на троллейбусную остановку.

Коричневые ленты стручков блестели на солнце.

В детстве он попробовал есть семена этого дерева. Гладкие, маслянистые, желто-зеленые, они казались вкусными и полезными, было обидно, что они пропадают зря. Он разломил волокнистый стручок, взял несколько семян, положил в рот и начал жевать. Через несколько секунд он понял, что сделал это напрасно, горечь начала овладевать им, и осталось только ждать, когда она рассосется. Вспоминая об этом, он обычно кривил рот.

Доехав до нужной остановки, он прикинул, куда ему идти, и через несколько минут был у здания строительной фирмы — двухэтажного дома начала двадцатого века. На веранде второго этажа, к нему спиной, стояли и курили два человека — худой мужчина в клетчатом костюме и длинноволосая женщина с великолепной тонкой фигурой. Мужчина что-то нервно и важно объяснял женщине, а она молча слушала, и Арсений подумал, что это начальник с подчиненной.

Он открыл тяжелую деревянную дверь, вошел внутрь и оказался в высоком холле с мраморными темно-красными колоннами. Слева за высокой деревянной стойкой сидела брюнетка лет двадцати, с капризными волнистыми губами и римским носом с горбинкой.

На ее руках и шее были видны синие вены, толстые и тонкие, похожие на прожилки в мраморе.

Арсений оценил ее как анатомически красивую, но это впечатление портили слипшиеся грязные волосы и мятая блузка с пятнами пота в подмышках.

«Иляна Чербул» — прочитал он надпись на ее бейджике.