Добро пожаловать

— Вставай.

Он поднял голову. Глаза мутные, пьяные, но не агрессивные. Скорее — обречённые. Так смотрят люди, которые уже всё про себя поняли. Которые не ждут ничего хорошего. Которые знают: будет больно, а потом ещё больнее, а потом смерть. И смерть будет не хуже жизни.

— Он мне зубы выбил, — прошамкал он. Голос глухой, слова вязнут в крови и слюне. — Зубы, мужик. Четыре штуки.

— Зачем ты воровал?

— А чё делать? Денег нет. Трубы горят. Выпить хочется.

— Ты же понимаешь, что он тебя предупреждал?

— Понимаю.

— И всё равно полез?

— Ну а хули.

Он говорил без злобы, без обиды. Просто констатировал факт. Денег нет, выпить хочется, его предупредили, он полез, ему выбили зубы. Так бывает. Так было вчера. Так будет завтра. Так будет всегда.

Я зашёл обратно в магазин. Коля стоял у кассы. Кассирша закрыла кассу и ушла в подсобку — она не хотела видеть. Она вообще много чего не хотела видеть. Её дело — считать деньги. Остальное — не её забота.

— Ты ему четыре зуба выбил, — сказал я.

— Он сам виноват.

— Я не спорю. Где они?

— Что?

— Зубы. Где его зубы?

Коля моргнул. Он не понял. Он никогда не понимал. Для него зубы — это то, что вылетает изо рта и падает на пол. Мусор. Отходы. Что-то, что сметают вместе с окурками.

— На полу. Там, у входа.

Я подошёл к входной двери. Наклонился. На кафеле, в каплях крови — ярко-красных, уже начавших темнеть по краям, — лежали четыре зуба. Два резца — плоские, с зазубринами. Один клык — длинный, жёлтый. Один — не пойми какой, коренной, с тёмным налётом у корней. Зубы человека, который никогда не был у стоматолога. Который никогда не чистил их по утрам. Которые ему выбили просто так.

Я достал из кармана влажную салфетку. Развернул. Салфетка была холодная, влажная, с запахом спирта. Аккуратно, двумя пальцами, подобрал зубы с пола. Они были лёгкие, почти невесомые. Завернул. Вышел на улицу.

Мужик всё ещё сидел у стены. Увидел меня. Увидел салфетку в моей руке — белую, смятую, с проступающими сквозь неё тёмными контурами.

— Это мои? — спросил он.

— Твои.

Я протянул ему салфетку. Он взял её осторожно, как хрусталь. Как будто в ней были не его собственные зубы, а что-то бесценное. Развернул. Посмотрел на свои зубы — на то, что осталось от его рта, от его улыбки, от его возможности жевать. Он смотрел на них, как смотрят на фотографию умершего родственника. Долго. Молча. Потом поднял глаза на меня.

— Что мне с ними делать?

— Не знаю. Повесь на шею. Продай. Выкинь. Это твоё.

Он свернул салфетку. Сунул в карман трико — глубоко, на самое дно. Поднялся — медленно, держась за стену. Ноги дрожали. Лицо было серым.

— Теперь уйду?

— Уходи. И сюда больше не возвращайся. Вообще. Ни в этот магазин, ни в соседний, ни в район. Понял?

— Понял.

Он повернулся и побрёл в глубь двора. Мимо детской площадки с покосившимся грибком. Мимо лавочек, где уже рассаживались местные алкаши для вечернего заседания. Они смотрели на него — без интереса, без сочувствия. Он был свой. Такой же, как они. Только без зубов.

Я закурил. Коля вышел на крыльцо. Встал рядом. Плечом к плечу. Молчал. Я чувствовал запах его пота — резкий, мужской, смешанный с запахом дешёвого дезодоранта.

— Ты зачем зубы подобрал? — спросил он наконец.

— Не знаю. Показалось правильным.

— Правильным? — он усмехнулся. Усмешка была невесёлой. — Ты всегда был странным, Паша. Ещё тогда. Помнишь?

— Помню.

— Мы верили. По-настоящему верили. В идею, в Россию, в белую расу — всё такое. Выходили на площадь, жгли файеры, били морды. А ты просто стоял и молчал. Даже когда дрались — ты молчал.

— Я дрался.

— Дрался. Но молчал. И сейчас молчишь. И зубы подбираешь. Какого хера, Паша? Зачем тебе его зубы?

Я затянулся. Выдохнул дым. Посмотрел на покосившийся грибок, на пустые лавочки, на серое небо, которое уже почти стало чёрным.

— Ему нечего терять. Вообще. Кроме этих зубов. А теперь и их нет. Я просто хотел, чтобы у него осталось хоть что-то. Хоть зубы. Хоть в салфетке.

Коля посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул на асфальт — густо, с призвуком.

— Ты всегда был странным.

— Знаю.

Он ушёл обратно в магазин. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Я стоял и курил. Смотрел на детскую площадку, на покосившийся грибок, на лавочки, на сумерки, которые уже почти стали темнотой. Думал о мужике. О его зубах в салфетке. О том, что у каждого есть что-то, что можно выбить. У кого-то — зубы. У кого-то — вера. У кого-то — надежда. А у кого-то уже ничего нет. Им нечего терять. Им нечего подбирать с пола.

Через неделю этот мужик вернётся. Я знал это. Коля знал. Все знали. Он вернётся, сопрёт бутылку, и Коля снова выбьет ему зубы. Только зубов уже не осталось — значит, сломает челюсть. Или рёбра. Или что-то ещё. Ничего не изменится. Никогда.

Я докурил. Бросил окурок на асфальт. Затоптал. Сел на мотоцикл. Завёл движок.

Телефон завибрировал. Маша.

«Ты где? Надя трубку не берёт. Уже час».

Я выехал со двора. Ветер в лицо. Сумерки уже стали ночью — холодной, вязкой. Ветер пах дождём, который ещё не пошёл, но обязательно пойдёт.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ДОЖДЬ

Я стоял под козырьком у входа в «Красное и Белое» и курил. Дождь шёл уже час. Мелкий, осенний, он висел в воздухе водяной пылью, оседал на лице, на куртке, на асфальте. Асфальт блестел, отражая неоновую вывеску, и казалось, что под ногами не грязь, а зеркало. Кривое, мутное, но зеркало.

Я не пошёл домой. Не поехал в ларёк. Просто стоял и курил. Смотрел, как капли падают с козырька — ритмично, одна за одной, как метроном. Отсчитывают время. Моё время. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Тысяча восемьсот двадцать пять дней. Каждый день — как капля. Падает и разбивается.

На лавочках никого не было. Алкаши попрятались по подъездам. Детская площадка опустела. Даже собаки замолчали. Район замер, притих, как будто дождь смыл не только грязь, но и звуки. Я слушал тишину. Она была не пустой — она была наполненной. Шумом капель. Гулом холодильника за спиной. Моим дыханием.

Я думал о том, что дождь, это наверное единственное что остаётся неизменным. Он шёл здесь десять лет назад, когда я ещё верил, что уеду. Он шёл здесь пять лет назад, когда я только вернулся в район. Он идёт сейчас. И будет идти через пять лет. Дождь не меняется. Меняемся мы. Или думаем, что меняемся.

Под козырёк забежал пацан лет двенадцати. В мокрой куртке, с рюкзаком. Посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил, кто я. Не попросил закурить. Просто встал рядом и тоже стал смотреть на дождь. Мы стояли вдвоём — взрослый мужик и пацан — и молчали. Потом он сказал: «Дождь — это хорошо. Мама говорит, что после дождя всё растёт». Я ничего не ответил. Он постоял ещё минуту и побежал дальше. Его шаги затихли в сыром воздухе.

Я докурил. Бросил окурок в лужу. Он зашипел и погас. Я смотрел, как вода затягивает его, как он темнеет, пропитывается влагой. А потом просто пошёл к мотоциклу. Дождь не кончился. Он и не должен был кончаться. Он будет идти всегда. А я буду стоять под козырьком и курить. Пока не закончатся сигареты. Пока не закончусь я. Что наступит раньше — никто не знает. Да и какая разница.

ПАША. КОЛЯ

Я познакомился с Колей в две тысячи третьем. Мне было четырнадцать, ему — пятнадцать. Мы жили в соседних дворах, ходили в разные школы, но в одну секцию, это был бокс. Там и встретились. В подвале, пропахшем потом и кожей, под грушей, которая скрипела при каждом ударе.

Тренер был старый, советской закалки. Он не учил нас бить — он учил терпеть. «Бокс — это не драка, — говорил он. — Бокс — это характер». Мы не понимали. Мы просто хотели бить. Хотели чувствовать, как кулак входит в чужую плоть, как хрустят костяшки, как кровь брызжет на кафель. Хотели быть сильными. Хотели, чтобы нас боялись.

Он был старше. Крупнее. Уже тогда — бычья шея, сбитые костяшки, взгляд исподлобья. Он говорил мало, делал много. На ринге — жёсткий, безжалостный. Вне ринга — спокойный, даже угрюмый. Я был другим: легче, быстрее, болтливее. Но что-то нас связало. Может, общая нелюбовь к проигрышу. Может, общее чувство, что мы не такие, как все. Что мы — другие. Что мы — сильнее.

В тот год он позвал меня на митинг. Осень. Листья уже облетели, асфальт был мокрый, в лужах отражались серые панельки. Мы стояли у гаражей, курили одну на двоих, и он сказал:

— Там наши будут. Русские. Ты же русский?

— Русский.

— Тогда пошли.

Я не спросил, что за митинг, не спросил, кто выступает. Просто пошёл. Потому что Коля позвал. Потому что четырнадцать лет. Потому что хотелось быть частью чего-то — хоть чего-то. В четырнадцать лет ты не думаешь о последствиях. Ты думаешь о том, что завтра в школе ты сможешь сказать: «Я был на митинге. Я стоял в толпе. Я дрался». И это что-то значит. Тогда — значило.

Митинг был на окраине. Пустырь за гаражами. Земля была мёрзлая, покрытая жухлой травой и битым стеклом. Собралось человек пятьдесят — молодые парни, бритые затылки, чёрные куртки, флаги, которых я раньше не видел. Со сцены — сколоченного из досок помоста — кричали про Россию, про чистоту, про врагов. Голос был хриплый, надрывный. Он бил по ушам, по нервам. Он заставлял верить.

Я стоял в толпе и слушал. Коля стоял рядом — его глаза горели. Он верил. По-настоящему верил. В его лице было что-то, чего я никогда не видел раньше. Не просто злость. Не просто надежда. Что-то большее. Что-то, что заменяло ему всё остальное: семью, школу, будущее.

— Теперь понимаешь? — спросил он.

— Понимаю.

Я врал. Я ничего не понимал. Слова были правильные, красивые — про родину, про народ, про то, что мы должны подняться. Но что-то было не так. Что-то внутри скребло. Я не мог назвать это. Просто чувствовал: здесь не моё место. Я стоял среди своих — русских, молодых, злых, — но чувствовал себя чужим.

После митинга была драка.

Кто-то крикнул: «Там чёрные». Толпа двинулась и я оказался в центре. Коля впереди. Он бил первым, всегда бил первым. Я видел, как его кулак врезается в чужое лицо, как кровь брызжет на асфальт, как тело падает. Звук был глухой, как будто мешок с картошкой уронили.

Я тоже дрался. Меня толкнули — я ответил: удар в челюсть, удар в живот. Я не думал, тело работало само. Бокс. Секция. Спасибо тренеру. Через минуту всё закончилось. Враги побежали. Наши стояли, тяжело дышали, сплёвывали кровь, улыбались. У некоторых были разбиты губы, у кого-то текла кровь из носа. Но все улыбались. Потому что мы победили.

— Видел? — спросил Коля. — Мы победили.

— Победили, — сказал я.

Мы победили. Но внутри скребло сильнее. Я смотрел на Колю и думал: вот он, герой. Вот он, воин. А я? Я просто стоял рядом. Я просто бил, потому что били меня. Я не верил. Я просто был.

Потом были ещё митинги. Ещё драки. Я ходил, дрался, молчал. Коля верил всё сильнее, я — всё меньше. Он читал книги, учил историю, знал имена вождей. Я не читал, не учил. Просто был рядом. Просто бил. Просто молчал.

Однажды, после очередной драки, мы сидели на лавочке в парке. Костяшки сбиты, на футболке — чужая кровь, уже засохшая, бурая. Он курил, смотрел на детскую площадку и сказал:

— Ты думаешь, мы делаем это просто так? Думаешь, нам это нравится? Нет. Но кто-то должен. Государство не может. Менты не хотят. А район гниёт. Наркота, приезжие, беспредел. Кто с этим разберётся? Кто, если не мы?

Я молчал. Он затянулся и добавил:

— Мы — санитары. Как на войне. Кто-то должен делать грязную работу, чтобы остальные жили в чистоте. Это не мы начали. Нам просто досталось.

— И что изменилось? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул.

— Ничего. Но могло быть хуже.

— Хуже для кого?

Он не ответил. Я не настаивал. Мы посидели ещё немного. Потом встали и разошлись по домам. Это был наш последний разговор о движении. Дальше были только звонки. «Паша, заедь». Я заезжал.

Коля стал охранником. Сначала в «Пятёрочке», потом в «Красном и Белом». Мы пересекались редко. Он бил людей. Я подбирал зубы. Мы не говорили о прошлом — зачем? Мы и так всё знали.

Но иногда, глядя на него, я думаю о том, что он сказал тогда, на лавочке. «Санитары». «Грязная работа». Он верил в это. Может, верит до сих пор. Может, это единственное, что держит его на плаву. Потому что если не верить — то зачем всё? Зачем драки, зачем кровь, зачем магазин, зачем пустая квартира вечером?

А я? Я тоже делаю грязную работу. Просто без флагов. Без идей. Без оправданий. Я не говорю себе, что я санитар. Я просто приезжаю. Этого достаточно.

И когда-нибудь кто-нибудь спросит меня: «И что изменилось?»

Я не отвечу.

Потому что ответа нет.

ПАША. АНДРЕЙ

Вызов пришёл через Колю. И каждый раз, когда звонил, я знал: случилось что-то, с чем он не может справиться сам. Не потому что не хватает силы. Потому что не хватает чего-то другого. Чего-то, что у меня было. Или он думал, что было.

— Паша, тут такое дело. У матери моей в доме пацан один порезал другого. Ему четырнадцать. Полиция уже была, но ты же знаешь — они бумажки заполнили и уехали. А мать боится. Говорит, он опять кого-нибудь порежет. Поговори с ним.

— Я блин не социальный работник.

— Но ты был таким же.

Я промолчал. Коля попал в точку. Он всегда попадал в точку, когда речь шла обо мне. Потому что знал меня. Потому что сам был таким же. Только он не остановился.

— Паша?

— Диктуй адрес.

Дом стоял на краю района. Кирпичная девятиэтажка. Подъезд пах кошачьей мочой и сигаретами, этот запах въелся в стены, в ступени, в перила. Лифт не работал. Я поднялся на третий этаж пешком. Ступени были стёрты, с выбоинами, в которых скапливалась грязь. Перила шатались. В таких подъездах я вырос. В таких подъездах прошла моя юность. Тогда мне казалось, что я вырвусь. Что уеду. Что этот запах останется в прошлом. Я ошибался.

Дверь открыла женщина. Лет сорок пять. Уставшее лицо было серое, с глубокими складками у рта. Волосы собраны в небрежный пучок. В руке зажата электронная сигарета, пластиковая, с облупившимся лаком. Она затянулась, выпустила облако пара — сладковатого, химического и посмотрела на меня без всякого выражения. Так смотрят на очередную квитанцию, которую нужно оплатить. Или на соседа, который опять жалуется на шум.

— Вы от Коли?

— Да.

— Проходите.

Квартира была дорогой. Кожаные диваны — чёрные, блестящие, без единой царапины. Плазма на всю стену. Кухня с островком и мраморной столешницей. Но всё это было какое-то нежилое. Как будто декорации. Как будто люди здесь не жили, а только ночевали. Я видел такие квартиры. В них нет тепла. В них есть деньги, но нет жизни.

— Где он?

— В своей комнате. Дверь прямо.

— Вы знаете, что он сделал?

— Знаю. Коля рассказал.

— И что вы думаете?

Она затянулась. Выпустила пар. Посмотрела на меня долгим взглядом — уставшим, но не равнодушным. Скорее — смирившимся. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили. Которые знают: что бы они ни сделали, ничего не изменится.

— Думаю, что он дурак. Мальчишка. Горячая голова. Пройдёт.

— Он ударил человека ножом.

— Он не хотел. Он просто защищался.

— От кого?

— От того мальчика. Который сказал ему поперёк.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. В её глазах не было ни страха, ни вины — только усталость и что-то ещё. Что-то, похожее на безразличие. Или на веру. Веру в то, что её сын — хороший. Что он просто ошибся. Что всё пройдёт.

— Я поговорю с ним, — сказал я.

— Говорите. Только он всё равно вас не услышит. Он никого не слышит. Кроме своих друзей. И своего телефона.

Комната Андрея была обычной комнатой подростка. Плакаты на стенах — рок-группы, футболисты, что-то ещё. Компьютерный стол. Кровать, застеленная серым покрывалом. Шкаф с зеркалом во всю дверцу. Письменный стол, заваленный тетрадками и учебниками. Всё как у всех. Всё как у меня когда-то. Только у меня на стене висели не плакаты, а вырезки из журналов. И тетради были не с нацистской символикой, а с конспектами по истории. Но суть та же. Поиск себя. Поиск идеи. Поиск врага.

Андрей сидел на кровати. Худой. Светлые волосы — давно не стриженные, падали на глаза. Глаза — злые, но не бешеные. Скорее — холодные. Он смотрел на меня как на очередного взрослого, который сейчас будет читать нотации. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел. На учителей, на родителей, на всех, кто говорил мне, как жить.

Я сел на стул напротив. Не стал подходить ближе. Не стал давить. Просто сел. Просто посмотрел.

— Знаешь, кто я?

— Знаю. Паша. Коля говорил.

— Знаешь, зачем я здесь?

— Поговорить. Чтобы я больше никого не резал.

— Нет. Я здесь, чтобы ты рассказал мне — зачем ты это сделал.

Он усмехнулся. Усмешка была кривая, неестественная. Так усмехаются те, кто уже научился защищаться. Кто уже понял: взрослые — враги. Взрослые — те, кто не понимает.

— А вы что, психолог?

— Нет. Я был на твоем месте.

Усмешка исчезла. На секунду. Потом вернулась, но уже другая. Настороженная.

— Что?

— Мне было четырнадцать. Я тоже верил. Тоже ходил на митинги, кричал лозунги. Тоже думал, что есть «мы» и есть «они» и что «мы» должны победить. Что мы — сила. Что мы — будущее. Что мы — единственные, кто знает правду.

— И что?

— Я остановился. Вовремя. Не все остановились. Коля не остановился. Те, кто старше нас, не остановились. Они сидят. Или лежат в земле. Или просто спились. Или стоят за прилавком «Красного и Белого» и выбивают зубы алкашам.

— Я не сопьюсь.

— Ты уже упал ниже. Ты уже режешь людей. За то, что они говорят тебе поперёк.

Он замолчал. Я встал, подошёл к письменному столу. Среди тетрадок и учебников лежала одна — с нацистской символикой на обложке. Я взял её. Обложка была глянцевая, холодная на ощупь. Открыл. Страницы были исписаны ровным, почти каллиграфическим почерком. Лозунги. Цитаты. Списки врагов. Почерк был красивый. Аккуратный. Так пишут те, кто верит. Кто готовится. Кто думает, что слова на бумаге что-то изменят.

— Красиво пишешь, — сказал я. — Грамотно. Не как все.

— Это мой манифест.

— Знаю. Я не буду забирать. Просто смотрю.

Я закрыл тетрадь, положил на стол. Повернулся к нему.

— Ты знаешь, почему ты ударил того мальчика?

— Потому что он не понимал. Он говорил глупости. Он не уважал.

— Не уважал — кого? Тебя?

— Нас. Идею. Братство.

— Ты ударил его ножом, потому что он сказал тебе поперёк. Не идее. Не братству. Тебе. Ты просто не терпишь, когда тебе перечат. Ты — лидер. А лидеры не прощают неповиновения.

Он посмотрел на меня. В глазах что-то дрогнуло — не страх, не злость, а что-то другое. Как будто я сказал то, что он знал сам, но никогда не произносил вслух. Как будто я разглядел его настоящего, того, кто прячется за лозунгами и флагами.

— Откуда вы все это знаете?

— Потому что я был тобой. Проживал такой же период.

В комнату зашла мать. В руке она держала всё ту же электронную сигарету. Она вошла бесшумно, как привидение. Как будто её здесь не было. Как будто она всегда стояла в дверях и ждала.

— Андрей, у тебя жидкость кончилась? Моя ещё есть. Хочешь?

— Давай.

Она протянула ему вейп. Он взял, затянулся. Она стояла и смотрела на него — без осуждения, без тревоги. Как будто он не человека порезал. Как будто он просто двойку получил. Как будто всё, что произошло, это просто ещё один день. Ещё одна неприятность. Ещё одна вещь, которую можно пережить.

— Вы знаете, где нож? — спросил я.

— На кухне, — сказала она. — В раковине. Я его ещё не помыла.

Я вышел на кухню. В раковине, среди грязной посуды — тарелки с засохшими остатками еды, чашки с коричневыми разводами от чая, лежал нож. Обычный кухонный нож с чёрной ручкой. На лезвии были тёмные пятна. Кровь. Чья-то кровь. Мальчика, который сказал поперёк. Я включил воду. Холодная. Пятна смывались легко. Слишком легко. Как будто их и не было. Как будто всё можно смыть водой.

Вернулся в комнату.

— Я ухожу. Но перед этим скажу тебе одну вещь. Ты думаешь, что ты особенный. Что ты лидер. Что за тобой стоят старшие товарищи. Но для них ты простой расходник. Никчемная торпеда. Они разменяют тебя при первом удобном случае. Запомни это.

Он молчал. Мать стояла в дверях. Затянулась. Выпустила пар. Облако пара растворилось в воздухе.

— Ты можешь остановиться, — сказал я. — Как я. Или можешь продолжать. Как Коля. Выбор за тобой.

Я вышел из квартиры. Дверь закрылась. В подъезде пахло хлоркой и кошачьей мочой. Лифт не работал. Я спустился по лестнице. Ступени были всё те же — стёртые, шаткие. Ничего не изменилось.

На улице темнело. Ветер гнал по асфальту пустой пакет. Я закурил и смотрел, как пакет катится к детской площадке, к покосившемуся грибку, к пустым лавочкам. Там, где днём сидели алкаши, сейчас было пусто. Только ветер. Только мусор. Только я.

Я думал о том, что сказал ему: «Я был тобой». Это правда. Я был как он. Злым, верящим, готовым резать. Но что меня остановило? Не страх. Не совесть. Случай. Однажды после драки я шёл домой, сплёвывая кровь, и увидел старуху из соседнего подъезда. Она стояла у мусорных баков с палкой в руках — отгоняла бродячих собак. Увидела меня — разбитого, в чужой крови, с файером в рюкзаке. Ничего не сказала. Просто покачала головой. И ушла. А я остался стоять. В тот момент что-то щёлкнуло. Не сразу. Не вдруг. Но именно тогда я впервые подумал: «Может, я не прав. Может, всё это — не моё». Я не стал другим в одночасье. Просто начал думать. А когда начинаешь думать — бить становится сложнее. Слова становятся важнее кулаков. Я не стал хорошим. Я просто перестал быть одним из них. Этого оказалось достаточно. Возможно. Я так до конца и не понял.

Я вспомнил старуху сегодня, глядя на Андрея. Вспомнил её молчаливый укор. Интересно, жива ли она ещё. Интересно, знает ли она, что тот разбитый пацан, которого она встретила у мусорных баков, теперь решает вопросы в этом же районе. И что он ни разу не сказал ей «спасибо». Потому что не умеет. Потому что так и не научился.

Через неделю в этом районе случится массовая драка. Чёрные против белых. Будут стрельба и поножовщина. Я ещё не знал этого. Но чувствовал это как приближение грозы, как падение давления, как тишину перед ударом. В этом районе всегда что-то случается. Всегда.