Добро пожаловать

Юрий Шиблев

Добро пожаловать

ПАША. КУХНЯ

Я всегда просыпаюсь не по будильнику. Тело само знает, когда открыть глаза. Пять лет. В один и тот же час. Мышцы помнят, даже когда мозг ещё спит. Шесть утра. Всегда шесть утра, даже если лёг в три, даже если не спал совсем. Эдакий биологический будильник, встроенный в каждого, кто живёт по графику района. Район никогда не даёт сбоев. Я тоже.

Лежу и смотрю в потолок. Трещина на побелке, как старая, знакомая, как карта местности, которую я никогда не покину. Она похожа на реку без устья, на дорогу, которая никуда не ведёт. Я изучал её сотни раз. Зимой она темнеет от сырости — влага проступает из бетонных швов, и трещина набухает, становится шире, темнее, как вена на стареющей руке. Летом, в жару, она почти исчезает — побелка высыхает, сжимается, и река превращается в тонкий волосок. Сейчас осень и трещина серая, с жёлтым отливом от сигаретного дыма, который въелся в побелку за пять лет. Местами по краям — микроскопические кристаллы соли. Сырость.

Я знаю эту трещину лучше, чем своё лицо. За пять лет я выучил каждый её изгиб, каждый поворот. Иногда мне кажется, что она растёт. Иногда — что она была здесь всегда, еще до меня, до этой квартиры, до этого дома. Может, она и есть единственное живое существо в этой комнате.

Пять лет. Я все время говорю себе «на годик». Говорил так в первый месяц. Во второй. В третий. На четвёртый перестал. Слова потеряли смысл где-то между вторым вызовом и третьим. Я перестал считать вызовы, перестал считать дни. Остались только утра, когда я просыпаюсь и смотрю в потолок. И вечера, когда я возвращаюсь и ложусь. Между ними — работа. Вызовы. Лица. Грязь. Кровь. Сперма. Рутина.

В комнате холодно. Окно закрыто неплотно, сраная щель в раме, которую я собираюсь починить. Собираюсь. Когда-нибудь. Я даже купил утеплитель год назад. Он лежит на антресолях, до сих пор в упаковке. Сквозняк тянет по ногам, забирается под одеяло. Я чувствую его кожей — холодный, настойчивый, как напоминание о том, что зима близко. Пора утепляться. Но я конечно же не буду. Я знаю, что не буду. За пять лет я научился терпеть холод. Терпеть, это вообще единственное, чему я научился за эти годы.

Встаю. Босые ноги на линолеуме. Линолеум старый, советский, местами протёртый до бетонной стяжки. Рисунок — цветы, которые уже не цветы, просто серые разводы на сером фоне. Под пятками — холод. Всегда холод. Я мог бы купить тапочки. Маша предлагала. Я отказался. Холодный пол по утрам — это часть ритуала. Он помогает проснуться. Он напоминает мне, что я ещё жив.

Квартира съёмная. Чужая. Здесь всё чужое: мебель из дешёвого ДСП, посуда с трещинами, запахи старых хозяев, которые не выветриваются годами. Только трещина на потолке — моя. Я присвоил её. Я смотрю на неё каждое утро, и она стала частью моего внутреннего пейзажа. Если я когда-нибудь уеду, я буду скучать по ней больше, чем по людям.

Кухня. Плита старая, газовая, конфорка загорается с третьей попытки — щёлкает, шипит, вспыхивает синим пламенем с жёлтыми язычками по краям. Я ставлю турку. Медную, старую, с деревянной ручкой, которая потемнела от времени. Кофе это единственное, что я делаю правильно. Медленно, по утрам, когда никуда не спешу. Вода нагревается, пенка поднимается — сначала по краям, пузырьками, потом сплошной коричневой шапкой. Запах заполняет кухню — густой, горьковатый, настоящий. Не растворимая бурда, которую пьют в ларьках и офисах. Я вдыхаю этот запах и на секунду чувствую себя живым. Это единственная секунда за день, когда я что-то чувствую.

Сажусь за стол. Достаю сигарету. Пачка помятая, влажная от вечной сырости. Щелчок зажигалки — колёсико трётся о кремень, газ вспыхивает. Огонёк дрожит на сквозняке. Первая затяжка — самая резкая, дым царапает горло, горячий, сухой. Я выдыхаю в потолок. Струйка дыма поднимается к трещине, к реке, которая никуда не впадает. Дым касается побелки, растекается, исчезает. Как всё. Как все.

Пепельница полная. Окурки лежат слоями — вчерашние, позавчерашние, недельной давности. Некоторые погасли сами, некоторые раздавлены. Пепел серый, жирный на ощупь. Надо бы вытряхнуть. Не сегодня. Я всегда говорю «не сегодня». Пять лет говорю.

Окно выходит во двор. Девятиэтажка напротив это облупленная, с ржавыми пожарными лестницами, с трещинами в кирпичной кладке. Детская площадка с покосившимся бетонным грибком, который должен был защищать от дождя, но уже никто под ним не сидит. Лавочки были деревянные, с облезшей краской, с вырезанными ножом именами. Сейчас пусто. Через час появятся первые алкаши — те, что ночуют дома. Они выйдут с чекушками, завёрнутыми в полиэтилен, сядут на лавочки, будут говорить о политике, о футболе, о том, как всё плохо. Я знаю их всех. В лицо. По именам. По голосам, которые слышно через открытые окна — тёплым летом, когда душно и все створки нараспашку. Они знают меня. Я — Паша. Тот, кто решает вопросы. Тот, кто приезжает, когда зовут.

Мы не здороваемся. Зачем? Мы и так всё друг про друга знаем. Кто пьёт, кто бьёт жену, у кого сын сидит, у кого дочь в борделе. Район — это коммуналка. Стены тонкие. Жизнь просвечивает насквозь, как свет через мутное стекло.

Телефон лежит на столе. Экран тёмный — чёрный прямоугольник с трещиной в углу. Я смотрю на него и думаю о том, сколько раз этот кусок пластика и стекла оживал за пять лет. Сотни. Тысячи. Маша. Коля. Лёха-таксист. Кого-то избили. Кого-то обокрали. Кто-то не может договориться. Кто-то стоит на мосту и смотрит вниз, в тёмную воду, и думает прыгнуть или ещё подождать. Тогда звонят мне и я решаю вопросы. По крайней мере так все говорят. Я не решаю. Я просто приезжаю. Этого достаточно. Иногда — просто быть. Иногда — просто стоять рядом. Иногда — просто курить и молчать.

Я думаю о том, сколько лиц я видел за эти годы. Они сливаются в одно — размытое, как отражение в грязной луже. Алкаши с сизыми носами и трясущимися руками. Наркоманы с точками на венах и пустыми зрачками. Ветераны с медалями и глазами, которые видели смерть. Подростки с ножами и верой в то, что они бессмертны. Женщины с разбитыми лицами — синяки, ссадины, заплывшие глаза. Мужчины с пустыми глазами — они уже умерли, просто ещё ходят. Все они звонят. Все они ждут. Ждут, что кто-то приедет и всё исправит. А я приезжаю. Смотрю. Иногда бью. Чаще всего нет.

Сегодня тихо. Телефон молчит. Редкое утро. Я пью кофе. Горячее обжигает язык — я чувствую, как немеет кончик, как тепло разливается по нёбу. Я смотрю в окно. На серое небо, которое было низкое, тяжёлое, как ватное одеяло. На мокрый асфальт — чёрный, блестящий, с лужами, в которых отражаются панельки. На пустые лавочки. Думаю: может, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы решать вопросы, а в том, чтобы просто быть. Просто сидеть на кухне. Просто пить кофе. Просто смотреть на трещину в потолке. Может, это и есть жизнь? Не та, о которой мечтал. Не та, которую планировал, когда учился в институте, когда работал менеджером, когда верил, что уеду отсюда. А та, которая случилась. Которая вот сейчас, этот холодный пол, газовая плита, трещина на потолке.

Телефон вибрирует. Звук низкий, басовитый — он дребезжит о стол, и этот звук я знаю так же хорошо, как трещину на потолке. Маша.

«Привет, как ты? Заедешь сегодня?»

Я смотрю на экран. Буквы белые на чёрном фоне. Допиваю кофе. Горячее уже остыло, я как обычно не заметил когда это случилось. Гуща на дне, горькая, тёплая. Набираю ответ. Палец касается экрана — холодного, гладкого, безразличного. Экран чуть дрожит под пальцем.

«Привет, нормально. Заеду».

Встаю. Одеваюсь. Куртка пахнет бензином и табаком, этот запах, который я знаю лучше чем запах собственного тела. Кожа на локтях протёрлась, молния заедает. Я не меняю. Привык. Выхожу из квартиры. Замок щёлкает за спиной — сухо, металлически. На лестничной клетке пахнет хлоркой и чем-то кислым. Соседи. Чужие жизни за чужими дверями. За каждой дверью — своя трещина на потолке.

Ветер на улице бьёт в лицо — холодный, мокрый, с привкусом осени. Он пахнет прелой листвой, бензином, дымом из чьей-то печки. Я сажусь на мотоцикл. Кожа сидения холодная и холод проникает сквозь джинсы, касается бёдер. Движок заводится с пол-оборота, слышу этот низкий, утробный рёв, который я чувствую всем телом. Выезжаю со двора. Мимо девятиэтажки. Мимо детской площадки. Мимо лавочек. Мимо алкашей, которые уже вышли и расселись по местам. Они не смотрят на меня. Я не смотрю на них.

Всё как всегда. Всё как пять лет назад. Всё как будет ещё через пять.

Ничего не изменится. Никогда.

ПАША. ДОГОВОР

Район притих. Даже алкаши уползли, даже ларёк Маши закрылся на час раньше. Тишина такая, что слышно, как остывает металл. Как где-то лает собака. Как ветер гонит по асфальту пустой пластиковый пакет, он шуршит, цепляется за трещины, подпрыгивает и летит дальше. Я смотрю на него и думаю: вот я. Такой же пустой. Такой же гонимый ветром.

Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я скидываю. Вибрация повторяется — скидываю снова. На третий раз приходит сообщение. Буквы белые на чёрном фоне, холодный свет экрана в темноте.

«Красные Сосны, ЖК, спа-салон. Клиент буянит. Заплатят».

Я набираю. Гудок. Ещё гудок. Третий.

— Алло, нужны подробности, кто звал?

— Это администратор. У нас клиент не понимает. Заплатил, орёт. Вы решаете вопросы? Серьёзные люди сказали, что вы решаете.

Голос женский, низкий, с хрипотцой. Я слышу в нём усталость и что-то ещё похожее привычку. Она звонит не в первый раз. И не в последний. Где-то на заднем плане — тихая музыка, что-то восточное, с флейтой. Благовония, которые она вдыхает всю смену.

— Вас не обманули. Буду через десять минут.

Мотоцикл рычит. Я вылетаю в ночь. Ветер ударяет в лицо — холодный, влажный, он забирается под шлем, под воротник куртки, выжимает слезу из левого глаза. Я еду и думаю: «Спа-салон. Красные Сосны. Опять». Я знаю, что там. Знал, как там всё устроено. Как и в любом подобном заведении. Система простая, как дверь. Клиент платит, клиент ждёт, клиент остаётся ни с чем. И тогда звонят мне. Или не мне. Или полиции. Но полиция не приезжает — у них свои дела, свои вызовы, свои палки. Остаюсь я. Тень района. Человек, который решает вопросы.

Красные Сосны. Элитный ЖК. Три башни из стекла и бетона, подсвеченные синим снизу, они как будто парят над землёй. Охрана на въезде. Подземный паркинг. Днём — менеджеры, коляски, собачки в комбинезонах. Ночью — спа-салоны без вывесок. Одни и те же. В каждом районе. В каждом ЖК. Я знаю это место. Я знаю все такие места в этом городе. Я мог бы нарисовать карту: где дрочильни, где наркопритоны, где алкаши собираются, где ветераны сидят. Этот город я знаю лучше, чем кто-либо. Не парадный, не туристический, а настоящий. Тот, что живёт после полуночи.

Охранник машет рукой. Когда-то я вытащил его сына из передряги — пацан влез в долги, связался с плохими людьми, я поговорил с этими людьми. С тех пор без вопросов. Кивает. Пропускает. Свои — они везде свои. В каждом ЖК, в каждом подъезде, в каждом гараже есть кто-то, кому я когда-то помог. Это не альтруизм. Это инвестиция. Сегодня помог ты — завтра помогут тебе.

Спа-салон прячется на втором этаже. Чёрная дверь. Глазок камеры — маленький, круглый, с красной точкой. Кнопка звонка. Я нажимаю и где-то внутри раздаётся мелодичный перезвон. Замок щёлкает.

Благовония ударяют в нос сразу, они были приторные, тяжёлые, с сандалом и чем-то цветочным. Голова начинает болеть с порога. В таких местах всегда пахнет одинаково — смесью восточных специй и дешёвого кондиционера для белья. Запах, который должен расслаблять, а на деле душит. Он оседает на языке, на нёбе, въедается в одежду.

Свет приглушённый, красновато-бордовый. Он ложится на стены, на картины с голыми женщинами, это были репродукции под античность, маслом по холсту, с трещинами кракелюра. Кожаный диван в зоне ожидания — чёрный, блестящий, с потёртостями на подлокотниках. За стойкой администратора — тяжёлая штора из тёмно-бордового бархата, которая скрывает коридор, скрывает комнаты, скрывает всё. Я знаю, что за шторой. Ничего особенного. Кушетки, застеленные одноразовыми простынями. Полотенца, сложенные стопкой. Масло для массажа в пластиковых бутылочках. Девушки с пустыми глазами, которые ждут, когда закончится смена.

Администраторша встречает меня у входа. Женщина лет тридцати. Шёлковый халат поверх кружевного белья — чёрный, с золотым шитьём по вороту. Фигура — песочные часы: грудь тяжёлая, бёдра широкие, талия узкая. Глаза цепкие, оценивающие и она смотрит на меня как на инструмент. Не на человека. На решение проблемы. Я для неё обычный молоток. Или отвёртка. Просто мужик, который решает вопросы.

— Вы быстро, — говорит она. — Клиент в комнате. Полчаса уже орет

— Договор есть?

— Да.

Она протягивает лист А4. Бумага плотная, мелованная, чуть шершавая на ощупь. Стандартный текст, напечатанный мелким шрифтом. Внизу была подпись клиента, размашистая, пьяная, ручка продавила бумагу. Пункт 7.2 выделен жирным.

«Салон не оказывает интимных услуг. Все услуги носят исключительно оздоровительный характер».

Пункт семь-два. Я знаю этот пункт. Знаю наизусть. Знаю, как это работает. Все знают. Никто не говорит.

— Он его читал?

— Был в стельку пьян. Но подписал как миленький. Вы же все понимаете.

Понимаю. Система простая. Прайс: массаж спины, массаж ног, релакс-программа. Всё прилично, всё чисто. Потом администраторша наклоняется ближе, клиент чувствует запах её духов, что-то сладкое, ванильное, смешанное с потом и понижает голос: «Есть иные услуги. Вне прайса». Называет цену. Берёт деньги вперёд. Всегда вперёд. Купюры исчезают в ящике стола, как будто их и не было.

Девушка-мастер делает всё. Почти. Трётся телом, стонет, имитирует. Клиент чувствует её кожу, её дыхание, её влагу — но только снаружи. Проникновения нет. Контакта нет. Время вышло — девушка встаёт и уходит. За ней закрывается дверь. Тишина. Клиент остаётся с членом в руке и счётом на двадцать тысяч.

Умно. И абсолютно законно. Потому что договор. Потому что пункт семь-два. Потому что система.

— Ладно, хватит лясем-трясем разводить. Показывайте где этот бедолага — говорю я.

В комнате темно. Пахнет маслом для массажа и мужским потом — кислым, чужим, с примесью алкоголя. Этот запах въедается в портьеры, в обивку кушетки, в воздух. Я чувствую его каждый раз, когда захожу в такие комнаты. Он не меняется. Меняются лица, меняются суммы, но запах остаётся тем же. Запах поражения. Запах человека, который заплатил за иллюзию и остался ни с чем.

На кушетке сидит мужик лет сорока. В одних трусах. Лицо красное, глаза бешеные. Увидел меня. Вскочил. Трусы сползли, и он их поправил. Жест машинальный, стыдливый. Он уже понимает, что проиграл, но ещё надеется. Ещё верит, что можно надавить, накричать, пригрозить. Что мир прогнётся под него. Не прогнётся.

— Здорово братан.

Я продолжал молчать и изучать его безучастным взглядом.

— Ебана в рот. Ты что с ними тоже. Крыша сраная? Послушай, брат, эти бабы меня наебали! Тридцать тысяч! Она просто поелозила и ушла!

Я молча достаю договор. Протягиваю. Он смотрит на бумагу, потом на меня. Глаза бегают — от бумаги ко мне, от меня к администраторше, которая стоит в дверях, сложив руки на груди.

— Ваша подпись? – я старался сохранять вежливое обращение, это намного эффективнее чем опуститтся до его уровня.

— Да, но…

— Вы, читали что подписывали?

— Да ё-мое. Они сказали, что это просто формальность!

— Пункт семь-два. Будьте добры прочитайте вслух.

Он уставился в бумагу. Губы зашевелились — сухие, потрескавшиеся. Я жду. Администраторша стоит в дверях, сложив руки на груди. Тишина. Только слышно, как он дышит часто, с присвистом. Как холодильник гудит где-то в подсобке.

— «Салон не оказывает интимных услуг», — читает он. Голос дрогнул на слове «интимных».

— Именно. Вы получили массаж. Массаж, это не интимная услуга. Вы все подписали добровольно, я так понимаю потому что были согласны со всеми пункатами. На этом я считаю, что вопрос закрыт.

— Вы все заодно! Я позвоню в полицию!

— Ваше право, звоните.

Я достаю телефон. Протягиваю ему. Экран светится — холодный, безразличный. Он смотрит на мою руку, потом на лицо. Я смотрю без агрессии. Без страха. Так, как смотрят на вещь, которая отработала своё. На использованный станок. На пустую пачку сигарет. На окурок, который пора выбросить.

Он не берёт телефон. Опускает глаза. Руки повисают вдоль тела — плети. Я вижу, как что-то ломается внутри него. Что-то маленькое, но важное. Надежда. Иллюзия справедливости. Вера в то, что мир можно прогнуть криком.

— Пиздец…сука — говорит он тихо. — Я тебя понял.

Начинает одеваться. Медленно, как старик. Рубашка — пуговицы не слушаются пальцев. Брюки — ремень заедает. Носки — один, второй. Ботинки — шнурки запутались. Руки дрожат — не от страха, от унижения. Он проиграл. Знает это. Я знаю. Весь салон знает. Воздух дрожит от его поражения.

В дверях задерживается. Оборачивается. Я вижу его лицо — красное, потное, жалкое. Он хочет что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что перевернёт всё. Но не находит слов. Слова кончились вместе с деньгами.

— Зря вы так с работягами, — говорит наконец. — Просто не по-людски.

И исчезает. Шаги в коридоре. Хлопок входной двери. Тишина.

Я выхожу в зону ожидания. Администраторша уже сидит на диване, подобрав ноги. Халат распахнулся — мелькнуло бедро, бледное, с голубоватой веной. Она не поправляет. Или не замечает. Или замечает.

— Будешь кофе?

— Не откажусь, без сахара пожалуйста

Она приносит две чашки. Кофе хороший — не растворимая бурда, настоящий, из кофемашины. Пена коричневая, густая, с пузырьками по краям. Я делаю глоток. Горячо, жидкость обжигает язык, и я чувствую, как немеет кончик, как тепло разливается по нёбу, по горлу, по пищеводу. Такой кофе варят только в дорогих борделях. В дешёвых подают растворимый.

Она садится рядом. Ближе, чем нужно. Я чувствую тепло её тела — оно исходит от неё волнами, пробивается сквозь шёлк халата, сквозь мою куртку. Запах ванили и шёлка. Она смотрит на меня — оценивающе, но уже не как на инструмент. Как на мужчину. Я знаю этот взгляд. Я видел его сотни раз.

— И часто такой атракцион?

— Обычно раз в неделю. Народ разный, среди них каждой твари по паре: пьяные, дурные, с деньгами и все как один думают, что им все должны. Думают, что если заплатил — значит, купил. А купить нельзя. Только арендовать.

— А ты?

— Немного не поняла, что я?

— Думаешь, что тебе тоже должны?

Улыбается. Выученная улыбка — я видел таких сотни. Но в этот раз что-то дрогнуло. Что-то настоящее, но на секунду, не больше. Как трещина в фасаде. Как искра в остывшей золе.

— Никто никому ничего не должен, — говорит она. — Все просто: одни платят, другие берут. Ты тоже берешь, иначе ты бы не появился здесь.

Я молчу.

— Молчишь, значит я права. Ты берёшь и я беру. Клиенты платят. Система работает.

— Система, — повторяю я. — Красивое слово.

— А у тебя есть другугие идеи как этот пиздец назвать?

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В глазах глубокая пустота, прикрытая профессионализмом. Не злая. Не добрая. Эффективная. Как я. Как Маша. Как все, кто выжил в этом районе. Мы все обычные винтики. Мы все необходимые функции. Мы все просто пункт семь-два.

— Пожалуй, лучше и не придумаешь — говорю я. — Есть только договор. И злополучный пункт семь-два.

Она кивает. Мы допиваем кофе молча. В тишине салона. Под красноватым светом. Под картинами с голыми женщинами. Под запахом благовоний, от которых всё ещё болит голова — тупая, ноющая боль где-то за глазами.

Я выхожу на улицу. Закуриваю. Воздух остужает лёгкие, все такой же холодный, влажный, с привкусом осени. За спиной — чёрная дверь. За дверью — система. За системой — город. За городом — ничего. Пустота, которая начинается там, где кончаются панельки.

Телефон вибрирует. Маша.

«Как будет время, сразу заедь. Надя опять что-то натворила».

Я завожу мотоцикл. Выезжаю в ночь.

ПАША. ЗУБЫ

Магазин стоял во дворе. Три панельные девятиэтажки, детская площадка с покосившимся бетонным грибком, с облупившейся краской и лавочки, на которых с утра до вечера сидели местные. «Красное и Белое» светилось неоном в торце одной из девятиэтажек. Вывеска гудела — тихо, монотонно, как комар. Магнит для алкашей. Днём была очередь за чекушкой, вечером уже за добавкой перед закрытием. Я знал этот магазин. Знал всех, кто в него заходит. Знал, кто ворует, кто платит, кто просто стоит у входа и дышит перегаром на стекло.

Я припарковал мотоцикл у подъезда. Заглушил движок. Сумерки сгущались они были серые, мутные, как вода в придорожной луже. В такое время всё кажется размытым. Лица, дома, мысли. Я закурил и посмотрел на окна. В некоторых горел свет — жёлтый, тёплый, почти уютный. В некоторых — нет. В некоторых уже никогда не загорится.

Телефон завибрировал сорок минут назад. Звонил Коля. Охранник «Красного и Белого», бывший соратник по движению 2000-х. Мы вместе ходили на митинги, вместе дрались с чёрными, вместе кричали лозунги. Потом я остановился. Он — нет. Или остановился, но позже. Или не остановился до сих пор. Его голос в трубке был глухим, как будто он говорил из-под воды.

— Паш, здорово заедь пожалуйста. Тут опять этот хуй ворует. Я его поймал и немного перестарался.

— Что значит перестарался?

— Просто заедь, сам увидишь.

В магазине было пусто. Кассирша считала кассу, до закрытия оставалось десять минут. Её пальцы бегали по клавишам, губы шевелились, пересчитывая купюры. Лицо бледное, как бумага. Покупателей уже не был, ни трезвых, ни пьяных. Тишина. Только холодильник гудел — низко, утробно, на одной ноте. Этот гул я слышал в каждом магазине, в каждом ларьке, в каждой подсобке. Белый шум района.

Коля вышел из подсобки. Здоровый, бритый, с бычьей шеей и сбитыми костяшками — пальцы, похожие на инструменты. Футболка с логотипом охранного предприятия, выцветшая от стирок, с жёлтыми пятнами под мышками. Взгляд исподлобья. Он всегда так смотрел, даже в 2003-м, когда мы жгли файеры и орали про Россию для русских. Тогда этот взгляд казался мне героическим. Сейчас — просто уставшим. Взгляд человека, который двадцать лет бьёт людей и уже не помнит зачем.

— Ну и где он?

— На улице, возле крыльца. Сидит и чилит.

— Что ты с ним сделал?

— Я поймал его на выходе. Он спрятал бутылку водки в левом рукаве. Вторая кража за неделю. Я его предупреждал — говорил по-хорошему, объяснял. Но, он не понял. Пришлось объяснить по-другому.

— И как же?

— Кулаком. Два раза.

— Куда?

— В ебло.

Я глубоко вздохнул и вышел на крыльцо. Коля остался внутри. Он знал, что я не одобряю. Но ему было плевать. Ему всегда было плевать на то, что я думаю. Он делал своё дело. Я делал своё. Два старых друга, которые давно не друзья, но всё ещё связаны прошлым.

Мужик сидел на корточках, прислонившись спиной к стене магазина. Поза человека, который ждёт автобус. Или смерти. Лет пятьдесят — может, меньше, может, больше. С такими трудно сказать, они стареют быстро. Алкоголь стирает возраст, как ластик оставляет только размытые контуры. Трико с пузырями на коленях, серая футболка в каких-то пятнах, видавшие виды кроссовки с разошедшейся подошвой. Рот в крови — густая, тёмная, она запеклась в уголках губ. Нос сломан. Он дышал ртом — часто и хрипло, воздух вырывался из него, как из пробитого шланга.