Предательство в Шервудском лесу

– Вы, дети, выпили из меня весь цвет вместе с грудным молоком, – говорила она с улыбкой, вроде как в шутку, но Джейн почему-то казалось, что она вовсе не шутит.

Поначалу у Джейн сложилось впечатление, что мать всерьез вознамерилась увести Хью из семьи, словно между ней и Филиппой, его женой, проходило негласное состязание. Сибилла жадно следила за каждым шагом Филиппы и подмечала ее недостатки, как будто пыталась найти тот самый изъян, который в итоге испортит все яблоко. «Ты видела, какое красивое на ней было платье, зеленое, что твой мох? – сокрушалась Сибилла. – Кто может позволить себе такое роскошество в голодную зиму?» Крепко выпив, она доверительно шептала Джейн: «Некоторые женщины просто не знают, что нужно мужчине». Ни для кого не было тайной, что нужно Хью – тонкие стены в их крошечном доме пропускали все звуки.

Но этим летом Филиппа тяжело заболела, и Сибилла перестала о ней говорить. Это еще больше встревожило Джейн. Теперь все вели себя так, словно Филиппы и вовсе не существует. А Хью практически поселился в их доме.

Когда Джейн вернулась из леса с бешено колотившемся сердцем после встречи с Робином, Хью сидел за столом вместе с матерью. Его щеки и нос раскраснелись от выпитого вина, а мать – со взъерошенными, как щенячья шерсть, волосами – гладила его по лицу, словно они были в доме одни.

Но нет. Малыш Ральф подбежал к Джейн и ткнул ее палкой в живот.

– Стой, злодей! – взвизгнул он, поправляя старое дырявое одеяло, которое накинул на плечи вместо плаща. – Я Робин Гуд. Я заберу все твое золото и спрячу в лесу!

Джейн испуганно вздрогнула, и у нее подогнулись колени. Откуда брат знает, где она была?! Но мать и Хью весело рассмеялись.

– Перестань, Ральф, – попеняла ему Сибилла. – Ты уже слишком взрослый для таких игр.

Ральф нахмурился и погрозил матери палкой.

– Вот увидишь! – прорычал он. – Вы все увидите!

И, заливаясь пронзительным смехом, выскочил во двор, где принялся тыкать палкой в ни в чем не повинных кур.

– Ну что? – спросила мать у Джейн. – Как тебя приняли в королевской усадьбе?

Джейн улыбнулась, вспоминая сегодняшний день.

– Думаю, меня возьмут на работу.

– Ну слава богу! – Сибилла с облегчением вздохнула, а Хью еще крепче прижал ее к себе.

– Вот видишь, голубка. Что я тебе говорил?!

Джейн поморщилась от такого неподходящего прозвища. Сибилла Кроу была кем угодно, но не голубкой. Возможно, ястребом или вороной под стать фамилии[1], хотя эту фамилию она получила в замужестве.

Джейн занялась уборкой очага, вымела золу, подбросила дров в еле тлеющий огонь.

– Значит, ты обо мне беспокоилась?

– Джейни, – проговорила Сибилла сладким медовым голоском. – Ты же знаешь, я всегда о тебе беспокоюсь.

Ничего подобного Джейн не знала и теперь нахмурилась, глядя в очаг. Ей исполнилось девятнадцать нынешним летом, в конце июня, когда фрукты в саду наливаются соком, но до появления Хью мать ни разу не заговаривала с ней о том, что будет, когда она соберется покинуть родительский дом.

– А я сразу сказал, что она прекрасно устроит свою жизнь сама, – заявил Хью. – Беспокоиться было не о чем, моя голубка.

Джейн испытала двойственное чувство. С одной стороны, Хью пытался ее защитить. С другой стороны, ей все равно очень не нравилось, когда он хоть в чем-нибудь укорял ее мать.

– Это не постоянное место. Им нужна помощь в подготовке к визитам гостей и к большим праздникам.

– Но если ты будешь усердно трудиться, – назидательно произнес Хью, который, будучи мелким землевладельцем, сам почти не марал руки работой, – тебя заметят и попросят остаться.

– Да, ты уж постарайся, чтобы заметили, – добавила мать. – Если не можешь женить на себе того парня, так хоть устройся на теплое место.

– Мама! – возмутилась Джейн, хотя понимала, что ее подначивают нарочно.

Было просто смешно, что Сибилла стремится выдать дочь замуж, хотя сама только и делала, что завлекала женатых мужчин.

– Будь добра, голубка, принеси нам еще вина. У девочки есть повод отпраздновать, – сказал Хью.

Джейн попыталась ему улыбнуться, но улыбка вышла натужной. Она не понимала, почему Хью пытается заручиться ее расположением, но так было всегда. И с Хью, и со всеми, кто был до него. Но как, скажите на милость, проникнуться хоть какой-то симпатией к этим мужчинам, если каждый из них все равно уходил, а мать снова часами стояла у окна, переживая очередную потерю, вся в слезах и с разбитым вдребезги сердцем.

– Тебе легко говорить. – Сибилла вытерла край бокала с вином, который делила с Хью, и передала его Джейн. – Твоя старшая дочь уже вышла замуж. А у моей сердце монахини!

– Джейн будет усердно трудиться и найдет себе мужа, – уверил ее Хью. – Вот увидишь. Она хорошая девочка. Не то что ее мать. – Он подмигнул Сибилле и ущипнул ее за тощий зад. Она взвизгнула, как девчонка. – Ты когда приступаешь к работе? – спросил Хью у Джейн, как будто они были обычной семьей и вели обычный разговор за столом.

– Накануне Дня Всех Святых.

– Уже совсем скоро, – сказала мать.

– И тогда ты сможешь спокойно отсюда уехать? – Джейн попыталась скрыть боль в голосе, но боль была очевидна, и она покраснела, стыдясь своей слабости. Порыв ветра ворвался в открытую дверь. Из камина вылетело облачко серого пепла и заплясало по комнате, оседая на пол, где Джейн только что подмела.

– Джейни. – Голос Сибиллы смягчился, в нем проступило притворное беспокойство. – Ты же знаешь, Филиппа очень больна. Это лишь вопрос времени, пока…

К горлу Джейн подкатила желчь.

– Пока она не умрет. Да, я знаю. – Голос Джейн был холодным, как зимняя стужа, и ее мать поежилась и в кои-то веки не нашлась что сказать.

– Это, конечно, прискорбно. – Хью отпил вина и вытер рот тыльной стороной ладони. На скорбящего он ни капельки не походил. – Но я поклялся заботиться о твоей матери и намерен сделать ее честной женщиной.

– Насколько это возможно, – хихикнула Сибилла, но Джейн видела, что ее слишком резкие слова задели мать. Когда Сибилла вновь повернулась к ней, ее лицо было жестким, а взгляд – холодным и опасным, как замерзшее озеро.

– Дом уже никуда не годится, Джейни. – Хью указал на потолок, где по углам проступала гниль, а на одной из балок виднелась длинная тонкая трещина. – Вы сделали все что могли без мужских рук, чтобы поддерживать его в порядке. Но пришел его срок.

Джейн внутренне ощетинилась, когда он назвал ее Джейни. Так ее называли только родные и Бран.

– Почему без мужских рук? Мои братья здесь. – Хотя это была не совсем правда. Адам примет священнический сан, а Ральф еще слишком мал, чтобы считаться мужчиной. Скоро ему поступать в подмастерья, вероятно, к их старшему брату Питеру, который переехал в Ньюарк-на-Тренте и женился на дочери купца. – Они помогут нам привести дом в порядок.

– Не говори глупости, Джейн, – сказала Сибилла. – Не нужно цепляться за старое. Мы идем вперед вместе со сменой сезонов, как нам и положено.

У Джейн свело челюсти от всех слов, которые ей хотелось бы высказать. Конечно, Сибилла именно так и жила. У нее не было ничего, что она искренне пыталась сохранить, как бы сильно она ни страдала, когда ее бросал очередной любовник. Мужчины Сибиллы были как бархатцы в саду: летом ярко цвели, радуя глаз, но исчезали с наступлением холодов.

Может быть, все мужчины такие, подумала Джейн. И поэтому надо подпитывать и поливать только то, что, как ты доподлинно знаешь, непременно останется и насытит тебя в голодные времена, а не то, что появится лишь ненадолго, чтобы понежиться вместе с тобой на солнышке.

Глава третья

Одним прекрасным октябрьским утром, ясным и свежим, Джейн отправилась на рынок в Мансфилде. Серое рассветное небо уже окрасилось мягкими полосами персикового и голубого. Корзина с вареньями тяжело давила на бедро. Солнце сделалось ярким, как спелая айва, и было так просто не думать о том, что каждый шаг приближает ее к новой жизни, когда ей придется покинуть отчий дом и, вместо того чтобы довериться привычной, знакомой с детства работе, довериться лесному разбойнику, который был скорее легендой, чем человеком.

Джейн с ранних лет, как только стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно ходить в Мансфилд, продавала на рынке мамины варенья и джемы. Каждый год в конце лета они с Сибиллой собирали созревшие фрукты и ягоды и варили их с медом по старинным рецептам. Джейн смотрела, училась, пробовала что-то новое, сушила цветы, добавляла фиалки в варенье из лесных ягод, а лепестки роз – в яблочный джем, и теперь ее изделия пользовались большим спросом. Их покупали охотнее, чем варенья Сибиллы.

– Ты принесла грушевое? Зимой оно так хорошо идет, – сказала Марджери, жена мясника, дородная женщина со щеками, как у бурундука, вечно красными от возрастного румянца.

– Конечно!

Джейн особенно гордилась этим вареньем. Она смешала все ягоды рябины, которые сумела спасти от птиц, с грушами, медом и чуть забродившим пряным вином, чтобы получить яркий и праздничный вкус.

– Может, опять поменяемся на мыло?

Марджери, которая была гораздо умнее своего мужа, превратила отбросы его мясницкого дела в дополнительный источник семейного дохода и вела собственную торговлю сваренным ею мылом. Шкуры она продавала кожевнику, чтобы обеспечивать семью, жившую на широкую ногу, явно не в соответствии со своим положением.

Джейн покачала головой.

– Если можно, то лучше деньгами.

– Ох. – Марджери нахмурила брови. – У тебя дома какие-то трудности?

Трудностей хоть отбавляй, но Джейн уж точно не собиралась о них рассказывать.

– Меня берут на работу в королевскую усадьбу, – сказала она. – Теперь меня долго не будет дома.

– В королевскую усадьбу. Бог ты мой! Какое счастье! – Марджери осеклась и открыла рот. – Только не говори мне, что ты больше не будешь носить на рынок свои варенья!

– Боюсь, что да. По крайней мере, в ближайшее время.

– Тогда я возьму три горшочка, – заговорщически прошептала Марджери.

– Ты слишком добрая! – рассмеялась Джейн. – Но зачем покупать сразу столько? Я не хочу опустошать твой кошелек!

– Дай мне три и не спорь. Мы попытаемся их растянуть до тех пор, пока ты не вернешься на рынок.

У прилавков всех остальных ее друзей дела обстояли примерно так же, и Джейн ощущала себя все легче и легче, как будто могла улететь в небо, и не только из-за быстро пустеющей корзины с вареньями. Чем больше она говорила о своей новой работе в королевской усадьбе, чем больше ее поздравляли с такой удачей, тем яснее она представляла себе свое будущее. Все будет прекрасно, ведь правда? Она станет прислуживать рыцарям и благородным дворянам и готовить блюда со специями из дальних стран. И никогда не будет голодать.

Если только пройдет испытание, которое приготовил ей Робин.

Джейн старалась не думать о предстоящем ей испытании, чтобы тревожные мысли не превращались в тяжелые тучи, грозящие затмить солнце. Какой смысл беспокоиться, пока не знаешь, что именно тебе предстоит?

– Ты отлично устроилась, Джейн, – сказал старый Дженкин, забирая последний горшочек ее сливового варенья. – Как я понимаю, теперь мы тебя не увидим. Слишком важная птица, чтобы знаться с простыми торговцами с рынка!

– Да какая там важная птица?! Меня взяли на кухню.

Джейн отказалась от соленой рыбы, которую Дженкин предложил ей на обмен, – хотя сегодня был рыбный день, и Сибилла уж точно нашла бы ей применение, – и попросила расплатиться деньгами.

Пока Дженкин отсчитывал ей монетки, Джейн услышала шепот, обдавший ей ухо горячим ветром:

– Если бы они только знали, чем ты на самом деле займешься в королевской усадьбе.

Голос Брана наполнил ее, словно кружка сидра, и у нее по рукам пробежала приятная дрожь.

– Здравствуй. – Она повернулась к нему с улыбкой.

Под ласковым утренним солнцем он казался молодым, крепким и сильным на рыночной площади, полной престарелых торговцев, и Джейн захотелось закутаться в его тепло и прижаться к нему, как к огромному дереву, которое укроет ее от ветра.

Но сегодня Бран выглядел серьезнее обычного.

– Ты нужна Робину, – сказал он. – Он ждет тебя у восточных ворот. Время пришло, Джейни. Будь смелой девочкой и покажи ему, чего ты стоишь.

Джейн бросило одновременно и в жар и в холод. Вот оно: испытание Робина, в пятницу, в самом разгаре базарного дня. Прямо посреди рынка, у всех на виду. Внезапно у Джейн пересохло во рту, словно она наглоталась летней пыли.

– Я сам продам, что осталось. – Бран схватился за ручку ее корзины.

Джейн отступила назад, не отпуская корзину. Она очень надеялась, что ее беспокойство все-таки не отразилось у нее на лице.

– Тебе не дадут хорошую цену, – возразила она и сразу почувствовала себя глупо.

– Каждый даст мне хорошую цену! – Бран улыбнулся, продемонстрировав крепкие белые зубы, но корзину не отпустил.

– Там осталось всего ничего. Я быстро все распродам…

– Тебе надо идти сейчас же, Джейни. – Бран сделал строгое лицо, с каким обычно водил на поводу норовистых лошадей, и Джейн показалось, что земля уходит у нее из-под ног и она падает в глубокую яму, из которой не выберется никогда. – Если Робин зовет, ты бросаешь все и идешь.

– Этот малый тебя беспокоит? – спросил Дженкин, протянув Джейн монету.

– Нет… я… – Она смущенно умолкла.

– Просто пытаюсь помочь, – сказал Бран, весь такой добродушный, сплошная заботливость и манящий мускусный запах. – Такой красотке, как наша Джейн, не пристало самой таскать тяжести, верно?

– Ты с ним осторожнее. Он тот еще жук. – Рыботорговец погрозил Брану пальцем и сверкнул улыбкой, явив миру считанные единицы оставшихся зубов.

– Благодарю за совет, – пробормотала Джейн и тут же почувствовала себя дурой. Она знала, что они оба шутят, но не сумела придумать в ответ ничего остроумного. Ей казалось, как это часто бывало, что слова собеседников проносятся мимо, где-то у нее над головой, и она не может до них дотянуться.

Когда они отошли от Дженкина, Бран выглядел слегка виноватым, и его голос звучал грубовато, хотя было видно, что такая суровость дается ему с трудом.

– Робин – человек нетерпеливый. Лучше уяснить это сразу.

Джейн еще сердилась на Брана, который все-таки отобрал у нее корзину. И когда она заговорила, ее собственный голос прозвучал скрипуче и недовольно, как у сварливой бабки:

– Это последний горшочек с клубничным вареньем, любимым вареньем здешнего кузнеца. Он всегда говорит, что берет для жены, а не для себя, так что ты постарайся…

– Джейн. – Бран положил руку ей на плечо, его взгляд был теплым и мягким, как шерстяное одеяло. – Иногда замыслы Робина бывают странными, но тебе будет весело, вот увидишь.

Она кивнула, но не смогла улыбнуться в ответ, как не могла и толком понять, что ее беспокоит. Джейн знала только одно: еще минуту назад она чувствовала себя ястребом, парящим в небе, а теперь ее дернули вниз, словно потянув за привязь.

Да нет, что за глупости?! В конце концов, именно Бран и Робин помогли ей устроиться на работу в королевской усадьбе. Что бы она без них делала?

– Ты сказал, у восточных ворот?

– Да. Я тебя провожу, если хочешь.

– Не надо. – Она попыталась улыбнуться такой же радостной и светлой улыбкой, какой улыбался ей Бран, но сама поняла, что ничего у нее не вышло, потому что на сердце было совсем не светло и не радостно. – Я знаю дорогу.

* * *

Церковные колокола отбили шестой час[2], когда Джейн вышла к восточным воротам и едва не споткнулась на ровном месте, увидев Робина. Огромная шляпа скрывала его красивые рыжие волосы, а стройная фигура буквально терялась под мешковатой серой рубахой. Он был до нелепого плохо одет и тащил за собой огромную телегу, полную глиняных горшков.

Джейн не знала, что делать. Подойти к нему и поздороваться или, наоборот, сделать вид, что они незнакомы? Жаль, что Бран не дал ей никаких подсказок.

Наконец Робин нашел ее взглядом, хотя она застыла, как статуя, и даже не шевелилась.

– Прелестная дева, – обратился он к Джейн почти старческим голосом. – Не поможешь ли мне дотащить эти горшки на рынок?

Его слова вывели ее из оцепенения, и она шагнула вперед.

– Конечно, милорд!

– Я не лорд, лапушка, милостью Девы Марии, – сказал Робин чуть громче, чем нужно. – Просто скромный гончар, продающий свои изделия.

Он низко ей поклонился, и Джейн подавила нервный смешок. Потом взялась за тележку, хотя совершенно не представляла, куда им идти. Гончары обычно стояли у входа, потому что их тележки были слишком громоздкими и тяжелыми, чтобы тащить их на площадь.

Теперь, стоя так близко к Робину, Джейн почувствовала его запах. От него снова пахло землей и дымом костра. Он натер волосы древесной золой, чтобы они казались седыми, сгорбился и замедлил речь, изрядно добавив себе годов, но его утонченное, красивое лицо вряд ли осталось бы никем незамеченным – эту улыбку, этот прямой нос, эти яркие горящие глаза скрыть попросту невозможно. Пот затемнил подмышки его рубахи, но пятна свисали гораздо ниже его собственных рук, а сама рубаха была подпоясана куском веревки. На руке у Робина виднелся ужасный синяк, багровый по краям. На шее красовалась алая ссадина и тонкая царапина прямо под ней.

– Вы не ранены, милорд? – тихо спросила Джейн.

– А ты глазастая, – еле слышно пробормотал Робин и вдруг гаркнул во весь голос: – Благодарю за заботу, прелестная дева! Со мной все хорошо! В лесу на меня напали разбойники, но я их одолел. Простая задача для крепкого мастерового с бесстрашным сердцем.

Джейн присмотрелась к тележке внимательнее, и у нее сжалось сердце. Тележка и впрямь показалась ей знакомой. И гончар, обычно торговавший на рынке, сегодня не появился. И если Робин приехал сюда, весь в синяках и в чужой одежде…

Она нервно сглотнула и вознесла мысленную молитву Деве Марии, чтобы настоящий гончар остался цел и невредим. Конечно же, Робин не станет обижать честного человека просто ради забавы.

Робин прервал ее тревожные размышления очередным громким воплем:

– Ну что ж, прелестная дева, где тут у вас центр рынка? Мне нужно лучшее место, чтобы продать эти дивные горшки!

Джейн поморщилась, чувствуя, как жар приливает к щекам. Ему обязательно блеять на всю округу, как застрявшая в заборе овца?! На них уже оборачивались.

– Пойдемте, я покажу, – сказала она и провела его мимо ряда торговцев, которые с открытыми ртами таращились на незнакомого гончара, катившего свою тележку по рынку. Горшки, накрытые парусиной, позвякивали каждый раз, когда тележка подпрыгивала на неровной булыжной мостовой.

– Вот мы и пришли.

Джейн помогла Робину втиснуться между прилавками торговца рыбой, с которым она ни разу не разговаривала, потому что он продавал морскую рыбу, чересчур дорогую для семейства Кроу, и прилавком ее друга Томаса, торговавшего морковью, капустой и луком. Запахи вяленой рыбы с одной стороны и капусты с другой создавали не самое приятное сочетание, и Джейн изо всех сил старалась не морщить нос.

Робин попросил Джейн помочь ему снять парусину с тележки. Потом схватил первый попавшийся горшок и закричал, размахивая им над головой:

– Горшки! Горшки! Горшки на продажу! Чем больше купишь, тем больше получишь!

Несколько женщин уставились на него и принялись шептаться друг с другом.

– Он что, спятил? – спросил Томас у Джейн. – Что вообще это значит? Конечно, чем больше купишь, тем больше получишь. А как иначе?

Одна женщина заглянула в тележку Робина, но сразу же отвернулась и пошла прочь. Она даже не посмотрела на Робина. Здесь, в Мансфилде, все знали своего гончара. Зачем присматриваться к товару какого-то пришлого чужака, если проверенные горшки от достойного доверия мастера наверняка ждут у ворот? Никто и не взглянет на Робина дважды.

Робин нахмурился, глядя на Джейн, недовольный, что жители городка проходят мимо его тележки, не проявляя никакого интереса, но в его глазах мелькнула улыбка.

– Бран говорил, ты постоянно торгуешь на здешнем рынке. И хорошо разбираешься в людях – сразу распознаешь, что им нужно. Так скажи мне, Джейн: как мне заслужить доверие покупателей?

Джейн покраснела от комплимента, который придал ей смелости.

– Вам нужно снять шляпу, – сказала она.

– Что?

– Нужно снять шляпу. Я имею в виду… если вам хочется, чтобы женщины покупали ваши горшки, надо, чтобы они видели… – Джейн смущенно умолкла, не зная, как выразить свою мысль и при этом не показаться нескромной. – Надо, чтобы они видели ваше лицо.

– Мое лицо, да? – Улыбка Робина была острой, как лезвие ножа, и опасно обольстительной. У Джейн дрогнуло сердце. – И ты считаешь, малышка Джейн, что это лицо будет способствовать продаже горшков?

Конечно, будет, но Джейн ни за что не сказала бы это вслух. Не под таким жарким взглядом, которым одарил ее Робин. Не на рыночной площади, где все на нее смотрят как на сумасшедшую, раз уж она не отходит от этого странного, наверняка полоумного гончара.

– Все дело в доверии, милорд, – пробормотала она. – Люди не доверяют тому, кто прячет лицо.

– Умная девочка.

Слава богу, Робин вновь перевел взгляд на рыночную толпу. Он снял шляпу, провел рукой по своим пепельным волосам и вскочил на тележку, грациозный, как кошка.

– Горшки! – крикнул он во весь голос. – Чем больше купишь, тем больше будет подарков! Особых подарков для каждого покупателя! – Он подмигнул молодой женщине, которая обернулась на его крик, и ее щеки вспыхнули густым румянцем.

Вскоре рядом с тележкой Робина собралась небольшая компания женщин, которые перешептывались друг с другом, а некоторые даже смеялись.

– Он, наверное, новичок в гончарном деле, – сказала одна.

– Долго он не продержится, – фыркнула другая.

– А что за подарки? – крикнула третья, с корзиной, доверху полной зерна, и презрительно-хмурой гримасой, которая, кажется, намертво въелась в ее лицо.

– А ты смелая женщина, как я погляжу. – Робин понизил голос, и теперь он стал мягким, томным и вкрадчивым. Женщина хихикнула, и ее смех прозвучал так же странно, как лягушачье кваканье среди птичьих трелей. – Купи горшок и узнаешь.

Яростно покраснев, она покачала головой и скрылась в толпе.

– Я куплю, – сказала худая женщина с острым взглядом и волосами, похожими на прелую солому. – Сколько за этот большой?

– Два пенни! – объявил Робин, и Джейн широко распахнула глаза.

Такой горшок стоил не меньше пяти пенни, а знатная дама заплатила бы и вдвое больше. Теперь толпа потеплела к Робину.

Женщина вложила монеты ему в ладонь и придвинулась ближе.

– И где мой подарок?

Робин быстро взглянул на Джейн, от его теплой, почти интимной улыбки не осталось и следа, словно они и впрямь были чужими друг другу, а не просто притворялись случайными знакомцами. Это неприятно задело Джейн, хотя, казалось бы, что ей с того? Но все равно ее словно обдало холодом.

– Дай-ка мне, девонька, вон тот горшочек.

Стараясь не раздражаться на столь разительный переход к «девоньке» от прежней «прелестной девы», Джейн вытащила из тележки маленький горшок и отдала Робину. Он вручил его женщине с низким поклоном, словно дарил ей не скромное глиняное изделие, а драгоценный камень.

– Вот твой подарок, добрая женщина, – сказал он, прищурившись. – Ты, небось, замужем, да? Повезло же кому-то заиметь такую жену. Ну а мне, как всегда, не везет в сердечных делах.

Женщина, какой бы смелой и бойкой она ни была, смутилась и залилась краской. Но ей на помощь пришла подруга, выкрикнув из толпы:

– Осторожнее, гончар! Ее муж крепкий парень.

Робин цокнул языком.

– Увы мне, увы.

Но его взгляд уже обратился к другой женщине в толпе, словно первая растаяла в воздухе в тот же миг, как он от нее отвернулся.

– Не робейте! Подходите, смотрите! – крикнул он. – Кто получит следующий подарок? Не хотелось бы мне тащить эти тяжелые горшки обратно домой!

Джейн смотрела на его лицо, на его сильные руки, поправляющие воротник каждый раз, когда он сползал, обнажая царапину на шее, но Робин даже и не взглянул в ее сторону. Неужели на этом ее испытание закончилось? Он отпустит ее восвояси, как только будут распроданы все горшки, или он и вовсе о ней позабыл?

Женщины обступили тележку Робина со всех сторон. К Джейн подошел торговец рыбой и шепнул ей на ухо:

– Скажи своему хозяину, девочка: он вскорости пойдет по миру, если будет и дальше раздавать свои изделия ни за грош.

– Он мне не хозяин, – ответила Джейн чуть резче, чем нужно. – Я просто ему помогаю… из сострадания.

Но торговец был прав, и, возможно, в этом отчасти и состояло ее испытание.

Она потянула Робина за рукав.

– Скоро у тебя не останется горшков, – прошептала она. – И ты почти ничего за них не получил. Возможно… – Она помедлила, тщательно подбирая слова. – Возможно, если бы ты вел себя тише, то не собрал бы такую толпу.