Манфред: исповедь пришельца

Ее распутный, но незаурядный отец однажды проснулся знаменитым. Однако не он вызвал сигнал тревоги, хотя и родился в рубашке, как будто один из Нас, астронавт на этой чудесной и пугающей планете: с головой, окруженной прозрачным, с кровавыми прожилками, зеркалом собственного плодного пузыря, отражающим свет расставленных вокруг масляных ламп. Вскоре обнаружили и косолапость. Казалось, он был рожден одновременно отдаваться полетам фантазии (спазмы его цинично-романтичной поэзии) и грубой земной гравитации (его спазмы на всех женщинах и мужчинах, на коих он набрасывался, как голодный хомяк), что в конечном итоге досталось в наследство его дочери, с ужасными последствиями, совершенно так, как этого всегда опасалась ее столь же незаурядная мать.

Тревожный звонок пронзительно прозвенел в тот миг, когда эта энергичная мать Аннабелла подтолкнула прежде чрезмерно и сурово опекаемую Аду вперед, в салон Чарльза Бэббиджа, празднично освещенный сотнями свечей (если быть точным, шестьюстами сорока двадцатью). Среди гостей ловко сновали слуги в ливреях, предлагая лично отобранные хозяином дома вина из Рейнгау и Бургундии. Как обычно, без всякой подготовки Мы тихо и незаметно высадились в голове на тот момент семнадцатилетней, нарядно одетой девушки, шагающей по паркету в лентах и рюшах, цветах и кружевах, словно заросший кувшинками ходячий пруд в форме колокола. Сомнительно, чтобы непосредственной целью была она, хотя Нас тотчас же восхитило, как быстро и проницательно она воспринимает все окружающее (в сравнении с ней мозг Манфреда ползет, как улитка по земле), и в собравшемся на званый вечер в количестве примерно двухсот персон (в данную минуту ста восьмидесяти семи) праздничном обществе украшенных нарядными чепцами, распахивающих веера дам в вечерних платьях и почтенных, принадлежащих, очевидно, к высшему свету джентльменов во фраках она держалась очень спокойно и взвешенно, мысленно упиваясь представлением, что просто летит у всех над головами и среди люстр прокладывает себе дорогу к истинному аттракциону этого вечера.

Во вспыхнувшем воспоминании девушки Мы обнаружили наброски интересных летательных аппаратов, которые она сделала за два прошедших года, одержимая желанием открыть человечеству новое необъятное пространство для передвижения. Тогда она обдумывала, что можно использовать: крылья больших птиц, жесткие планирующие паруса, звенящие крылышки стрекоз из тонкой кожи, пневматические колеса, приводимые в движение насосами. Бесчисленными чертежами были завалены все столы в доме, а под конец и пол ее комнаты. Опасались, что она не успокоится, пока на деле не реализует какую-нибудь из своих безумных идей, попытавшись взлететь с ближайшего травянистого холма, если не с перил моста или даже с крыши дома.

Поэтому вполне возможно, что ее мать Аннабелла выбрала салон Чарльза Бэббиджа не только для того, чтобы найти умственно перевозбужденной дочери наиболее выгодную партию из родовитого дворянства, но и с намерением ввести ее в иные, новейшие области и тем самым освободить от навязчивой мечты о полетах. Хозяин дома обычно с большой охотой демонстрировал интересующимся гостям свою знаменитую вычислительную машину, и Ада сгорала от нетерпения увидеть ее, совершенно как на то и надеялась мать. Та, как Нам сразу же стало ясно, справедливо предполагала, что лишь многолетние, по строгому расписанию, изнуряющие занятия, в частности математикой, требующей концентрации и самоотдачи, а также очень освежающими и отрезвляющими естественными науками, в состоянии обуздать (если не полностью погасить) в дочери природную или, вернее, отцовскую импульсивность и жгучее чувственное любопытство. Почти каждого привлекательного мужчину в возрасте от двадцати до пятидесяти регистратура мозга семнадцатилетней девушки молниеносно измеряла, оценивала, определяла его специфические свойства и присущий ему аромат и по ним воздавала должное. (Какой выдающейся специалисткой в области ботаники мужского пола она могла бы стать!) Когда к ней подошел хозяин дома, в темном фраке, с белоснежным стоячим воротником, подвязанным траурной лентой, и в серой жилетке, на которой красовалась золотая вышивка, напоминающая формулы, что позволяло ее обладателю отпускать некоторые из его знаменитых шуток («Знаете, я отмечаю здесь нулевые точки особо интересных функций…»), на юную Аду произвели очень даже благоприятное впечатление и его чисто мужские качества (Мы как бы покачали головой в ее голове, поскольку простоватый Бэббидж обладал sex appeal[5] разве что переодетого лодочника с Темзы).

Ее мать с воодушевлением приняла приглашение Бэббиджа поучаствовать в начинающейся прямо сейчас презентации его машины, предмета всеобщего ажиотажа. В небольшой (четырнадцать человек) компании избранных они направились в помещение поменьше, заранее как следует освещенное слугами. Так называемая Разностная машина Бэббиджа номер один, размером с аккордеон с растянутыми мехами, стояла на письменном столе. Три основные колонны из насаженных друг на друга шестерней, на которых лежали серебристые диски с выбитыми на них цифрами, были окружены более тонкими вертикальными бронзовыми колоннами с более крупными шестернями наверху, в горизонтали образующими как бы крышу машины. Хозяин дома энергично крутанул рукоятку, похожую на рукоятки известных всем кофемолок и зерновых мельниц, после чего уложенные в столбик шестерни, благородно потрескивая, почти мурча, вошли в зацепление друг с другом, и последовательность цифр на дисках исходного ряда при посредстве шестерней в центре преобразовалась в новую последовательность в конечном ряду, результат арифметической операции.

Гости пришли в восторг от того, как с точностью часового механизма скользили, сцепляясь друг с другом, промасленные шестерни, и от юмора Бэббиджа, который самоуверенно заявил, что его машина либо заклинивает и не срабатывает вовсе, либо работает и в этом случае всегда выдает только правильный результат. Мало кто из присутствующих еще внимательно слушал и смотрел, когда Бэббидж на вопрос, что и как именно высчитывает сейчас машина, детально объяснял на заранее приготовленном большом чертежном листе, что машина, пользуясь одним сложением, может выполнять более сложные вычисления. Взять хотя бы в качестве простого примера возведение в квадрат натуральных чисел. Рассматривая первые результаты, то есть 1, 4, 9, 16, 25, 36, мы для начала обнаружим, что результаты вычитания этих чисел будут разниться, – соответственно, 3, 5, 7, 9 и 11, а разность между этими результатами вычитания все же остается постоянной: 2. Если в правой колонке цифр теперь всегда выставлять вторую разность, то есть 2, а в средней колонке каждый раз первую разность, то есть 3, 5, 7, 9 и так далее, то мы увидим, что путем сложения первой и второй разности всегда получается первая разность квадрата следующего числа, к которой нужно лишь прибавить квадрат предыдущего, то есть результат последней операции, чтобы получить квадрат следующего числа. Так, 3 и 2 дают 5, а затем 5 плюс 4 – квадрат следующего по порядку натурального числа, а именно 9, а после этого 5 и 2 дают в сумме 7, 7 и 9 дают 16, то есть 4 в квадрате. Высчитать и выставить на дисках колонн нужно только первые результаты, а все прочие квадраты складываются чисто механически, простым вращением ручки.

–По очереди! – быстро сказала Ада.

–Разумеется, по очереди, – подтвердил Бэббидж.

–Когда первое колесо всегда прокручивается назад на двойку и цифры, выбитые на каждой следующей колонне колес, передвигаются в противоположном направлении.

–Именно так, – сказал довольный Бэббидж.

–А можно вычислять и более высокие степени? Например, число в седьмой степени, но тогда для этого, наверное, понадобятся семь колонн или, вернее, восемь?

–И более того, – сказал Бэббидж. – А именно значение любого выражения, как, например, шестнадцать в пятой степени плюс пять в четвертой степени минус тридцать два во второй степени плюс шесть.

Ада сияла, глядя на него, и он сиял в ответ. В этот момент беседы Мы с ней и Бэббиджем остались в помещении, можно сказать, одни, в то время как остальные двенадцать человек переглядывались в замешательстве. Мы ощущали, что этот бронзовый храм шестеренок, рукояток и рычагов так глубоко врезался в память юной Аде, словно она была фигуркой величиной с большой палец и действительно сама вступила в собор вращающихся и мурчащих цифр Бэббиджа. В ее жизнь вошло нечто совершенно новое, нечто такое, что, в отличие от летательных аппаратов, можно было создать в реальности, что работало и имело строгую математическую основу. Бэббидж быстро объяснил ей, что можно вычислить значение не только любого многочлена, но и значение множества других функций высшей математики, как, например, тригонометрических, столь важных для судоходства, если удастся найти приближенные к ним многочлены.

–Приближенные, – завороженно повторила Ада с мерцающим блеском в глазах, позволяющим предположить, что она уже способна на удивительное кокетство.

Она заверила Бэббиджа, что хочет еще серьезнее изучать математику, пока не будет точнее понимать его замысел, когда он создаст следующую машину, гораздо крупнее, а сейчас у них перед глазами лишь удобная в использовании и очень простая модель.

В самый горький период своей жизни Бэббидж увидел, как вспыхивает искра, как разгорается пламя, сулящее стойкий согревающий свет. Его любимая жена умерла много лет назад, трое из восьмерых детей не достигли юности. Последней каплей стала недавняя смерть семнадцатилетней дочери. Отвлекала и утешала лишь ожесточенная работа над большой Аналитической вычислительной машиной, бесконечно мудреной, с ее двадцатью тысячами прецизионных шестеренок и множеством подвохов в механике рычагов, рекламировать которую была призвана модель размером с аккордеон. И вот перед ним стояла Ада как раз в возрасте его последней утраты, горящая энтузиазмом и с такой поразительной способностью к восприятию, что ему страшно хотелось тут же углубиться в детали основного проекта. Однако мать уже увещевала хорошенькую девушку с темными локонами и вздымающимися от порывистого дыхания рюшами и цветами на платье, чтобы та позволила и другим гостям поговорить с изобретателем. Аде пришлось попрощаться с Бэббиджем, но перед этим она сообщила ему, что ей кажется утомительным в очень большой машине все шестерни с начальными разностями выставлять вручную. А вдруг можно упростить и считывание результатов? Прежде чем Аннабелла потеряла терпение и за плечо оттащила Аду от хозяина дома, те договорились писать друг другу.

Почему, спросили Мы себя в искреннем изумлении, она сразу же не предложила ему приладить клавиатуру и сконструировать механический матричный принтер?

В любом случае сигнал тревоги вызвала смычка этих двух умов в рабочем кабинете, освещаемом беспокойным светом масляных ламп и свечей. Но опасность заключалась отнюдь не в уже существующей вычислительной машине или в каком-то ее утопическом варианте. Причина всегда только в умах, по крайней мере, при нынешнем уровне технологии человеков, которая в эпоху Манфреда, куда Мы как раз и проникли, только начала вызывать озабоченность Внешнего совета. Уже в течение многих веков по человеческому летоисчислению причина была одна и та же, а именно возможность появления ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ.

Иначе Нам не пришлось бы в свое время посещать мастера Иеронима из Босха.

II. В саду земных наслаждений

1

Между тем Мы еще больше усовершенствовали Манфреда. После отмены наркотиков следует упомянуть такое важное мероприятие, как двухчасовая закалка и тренировка, которые Мы обеспечиваем ему каждый день, словно это железная воля внезапно толкнула его сделаться спортсменом или красавцем-актером либо вызвать интерес у дам из лиги гораздо выше его собственной (как это однажды, возможно в ранние студенческие годы, похоже, удалось ему с Сабиной, сегодня так подкупающе похожей на Аду Лавлейс в зените ее террестрической притягательности). Для выпрямления переднего ряда его зубов и придания им приятной глазу белизны у надежного специалиста Нам требовались, однако, немалые финансовые средства, а Манфред ими не располагал.

Чтобы пополнить его личный бюджет (нищенский, почти как у бедного студента), Мы пошли коротким неортодоксальным путем. На одной торговой улице в его родном городе Мы приметили человеков с не самыми мелкими купюрами в руках, споривших на то, что их глаза окажутся шустрее, чем руки игроков, которые прятали шарик под тремя одинаковыми коробочками, а затем хаотично маневрировали ими, передвигая столь незаметно, что другим человекам практически не представлялось возможным определить, под какой из коробочек шарик оказывался в конце их манипуляций. После десяти побед кряду вокруг Манфреда и сильно раздосадованного жулика образовалась небольшая толпа (два его подельника уже грозно придвигались к Нашему выигравшему). Поэтому Мы прервали серию, намеренно допустив ошибку. Только что приобретенный капитал Мы частично инвестировали в расположенном неподалеку зале игровых автоматов, пока и там благодаря Нашему чутью на легкую асимметрию в механизме мигающих и попискивающих автоматов не привлекли к себе внимание гигантскими выигрышами. На улице, где уже смеркалось, за Манфредом в сквер проследовали двое из наперсточников, узнавших его у игровых автоматов. Может, они хотели выведать у него что-то о его трюках? Нет, горя желанием отомстить, они выхватили ножи. Когда они приблизились к Манфреду, Нами овладела жуткая мысль, что живописец из Босха позволил себе шутку, еще несколькими столетиями раньше написав картину с наперсточником. Тот человек в темном цилиндре и мандаринового цвета плаще! Казалось, его носатое лицо со срезанным подбородком надето, словно маска, прямо на физиономию широкоплечего участника поножовщины, напавшего первым. Иероним нарисовал тогда даже оружие этого мошенника, узнаваемое по вытисненной на лезвии букве «М» (как «Манфред»), однако сильно увеличенное; напоминая устройство для приведения в исполнение смертной казни, оно, окруженное двумя гигантскими ушами – похоже, им же самим и отрезанными, – бродило среди бедных грешников в изображенном художником аду. Но вернемся к нападавшим: Манфред не понимал, что с ним происходит, или, вернее, как ему обороняться. Однако в Нашем распоряжении есть так называемая Малая Лупа Времени, которая показывает Нам движения в как бы реальном мире человеков настолько плавно и неторопливо, что в данном случае Мы преспокойно успели как следует наподдать обоим бандитам. Увидев валяющихся на земле, скулящих мошенников, коих он вывел из строя каким-то абсолютно непостижимым, молниеносным, якобы рефлекторным действием, Манфред зачем-то сбежал.

Через несколько дней на одной трамвайной остановке Нам бросилась в глаза реклама государственного игорного дома. После того как Манфред купил себе эффектный черно-белый наряд, будучи уверен, что собирается однажды пойти в оперу, его обуяло поразившее его самого желание попытать счастья в казино «Хедвигсхёэ». Выигранные до сего времени и обращенные в фишки наличные в размере его прежнего скромного месячного заработка он увеличил там за три часа игры в рулетку в тридцать раз. По статистике, гарантированно выигрывает казино, и очевидно, что и тут крайне редкое исключение из этого правила Мы могли продемонстрировать один-единственный раз, применив (поскольку задействовать Малую Лупу Времени в данном случае было бы слишком опасно) Короткую Петлю, ту возможность слегка предвосхищать события в пространстве-времени, пользоваться каковой Нам, агентам, позволено весьма ограниченно. Число, которым пронумерована ячейка, где скоро успокоится серебряный шарик, Мы внушили Манфреду в виде интуитивной догадки, так наглядно, что ошибиться он не мог. Однако восторженными восклицаниями о мощи своего чутья на числа он начал вызывать столь явные подозрения, что Мы и тут заставили его проиграть, а затем отправили домой с суммой, двадцатисемикратно превышающей его обычный месячный доход. На этот раз, когда он шел по ночному парку, вопреки его опасениям, никто на него с ножом не напал. Но ему нужно учиться доверять своему новому внутреннему величию.

Обладая теперь довольно внушительным стартовым капиталом, Манфред ощутил у себя внезапную и вместе с тем все же основательную предрасположенность к тому, чтобы заняться акциями и ценными бумагами. Так как Короткая Петля неприменима для выигрышей в лотерею, где ставки делаются очень заблаговременно, Нам пришлось найти анонимный и привлекающий меньше внимания способ приумножить его капитал. Без особых усилий Манфред открыл онлайн счет депо. За десять дней неустанной учебы он вызубрил азы игры на бирже, научился разбираться в бизнес-моделях компаний, в качестве их продукции, в их репутации у поставщиков, их стратегиях, оценивать доли заемного капитала, заносить их в свою откомментированную таблицу коэффициентов «цена/прибыль». Быстро проглотил он и дюжину справочников по биржевым торгам, пользы от которых, разумеется, было мало, иначе благодаря им появились бы уже тысячи мультимиллионеров. А вот из состряпанных литературными рабами псевдобиографий жаждущих известности старых акул фондового рынка удалось почерпнуть кое-что разумное (никогда не лови падающий нож! Всегда бери быка за левый рог! Три NASDAQом, пока не погорячеет! и тому подобное).

Мы провели несколько элементарных и все же поразительных даже для профи рискованных сделок, которые в ближайшие недели и месяцы, вероятно, сенсационно увеличат состояние Манфреда. Тем не менее такой способ его обогащения ограничен двумя обстоятельствами. Во-первых, Мы можем предоставить Манфреду в кратчайшее время столько информации, сколько в состоянии вместить скромное возделанное поле его мозга. Глубокое обучение, как это технически правильно называть, при котором, скажем, какие-то человеки до шестнадцати часов в день глотают книги, газеты, информацию в Интернете, специализированные журналы и тому подобное с ужасающей их самих скоростью, может чрезмерно перегреть их или даже привести к короткому замыканию в голове. С другой стороны, для Манфреда Нам требуется не баснословное богатство, а лишь количество ресурсов, необходимое, чтобы использовать его наилучшим образом в тот, надеемся, короткий отрезок времени, пока Мы на нем передвигаемся и, управляя, подводим к цели. Достаточно сделать из него идеальное оружие, уцелеть которому после применения вовсе не обязательно.

Нам по-прежнему кажется, что на след в том направлении, откуда прозвучал сигнал тревоги, наводят только играющая на скрипке Донателла и говорящая по-французски Сабина. Следовательно, нужно отполировать Манфреда до такого состояния, чтобы скромный павлиний хвост его внешности, его солидный капитал, джентльменское поведение и деликатность в период брачных ухаживаний импонировали женским особям его вида куда больше, чем прежде. Квалифицированно управляемый Нами, теперь он приобрел и десять бутылок лучшего мятного ликера, вид которых, выставленных в головокружительно эффектный ряд, заставил его задуматься в совершеннейшем отчаянии. В серую дождливую субботу Мы побудили его выпить две bouteillen[6], пока он, устроившись на диване, штудировал значительную часть мемуаров так называемого Казановы, все же вынеся из них, что успех зиждется на удали, удачном стечении обстоятельств и осознании принципиальной соблазняемости даже самых, казалось бы, порядочных особей (пол Мы не обозначаем здесь умышленно). В воскресенье Манфреда то и дело тошнило и он думал, что умирает, на Нас же эта небольшая доза подействовала благотворно. Скоро Мы отправим Наше ездовое животное на поиски квартиры.

2

В периоды, необходимые для восстановления Нашего недоучившегося студента и начинающего миллионера, когда не происходит ничего существенного, кроме того, что он, не зная зачем, читает объявления о продаже недвижимости, а по земному миру тянутся щупальца Наших биржевых спекуляций, Мы погружаемся в грезы или, возможно, воспоминания. Помеченный провокационной буквой «М» нож, да и просто сам образ наперсточника, вновь увлекают Наши мысли назад, в то сладострастно-благочестивое, адски уютное время перед наступлением так называемого золотого века. Внезапно Мы в роскошном буйстве красок мчимся по кругу, группами впятером или вдесятером, верхом на теснящихся друг к другу благородных ездовых животных, у которых Мы, обнаженные и ликующие, сидим не в головах, а на гладкокожих и шерстистых спинах. Их копыта молотят по зеленейшей зелени, острия их ветвистых и прямых рогов восстают между Нашими совершенными торсами. Мы – мужжччины! и между Нашими возбужденными телами втиснулись и сидят яростно-пестрые дивномужжесс!кие птицы и рыбы. Слившись в ликующие фаллические пучки, в сведенные спазмом галопирующие группы, Мы несемся по кругу, там и сям образуя на своих лошадях и газелях пирамиды, увенчанные стоящими на голове акробатами, пронзенными громадными сочными плодами, половыми гигантами-зайцами, высоко поднятыми жирными акулами, пожирающими икру из брюх осетров, которых они держат в пастях. А подгоняют Нас неподдельное радостное предвкушение, восхищение, экстаз при виде чудесных жэн!шшщ!ин, выходящих в непостижимом душевном спокойствии из круглого небесно-голубого бассейна, вокруг которого нас водит и водит эта неистовая погоня. Белые! Черные! Уступы их ягодиц! Красные яблоки и черные вороны у них на головах! Как спадает на их нагие бедра червленое золото вьющихся волос! Скоро Мы сойдемся в дивных прозрачных шарах и пузырях, объединившись парами и группами. Мы станем подавать друг другу большие ягоды земляники, увесистей дынь. Мы исчезнем за мясистым навесом красного, как губы, шатра.

Обычно Мы наслаждаемся в садах Красшгатхора, беззаботные – годами (в земном времени это обороты вокруг Солнца по эллиптической орбите), а натуры более серьезные, как Мы, Цорргх, и подобные благородные умы – лишь в определенные часы, и эти сады, вероятно, во многих отношениях напоминают видения Иеронима из Босха. Такое ощущение, будто он, когда Мы обитали в нем, передал некоторые из Наших грез-воспоминаний в человеческих образах и так, как это могут представить себе человеки, разумеется исказив и упростив, видоизменив и затушевав. Ослепление, щадящее шифрование, маскировка и трансформация образов Нашей памяти, защищающие Нас, агентов, влияют и на хитросплетения Наших сновидений, чтобы уберечь от ужасной меланхолии или даже от смертоносной ностальгии (некоторые пионеры Нашей гильдии и правда возвращались, оставляя приютившие их тела в виде жутких останков, потому что взрывали их в лихорадочной тоске по родине).

Иероним, обуянный бесчисленным множеством видений, происходил из многочисленной и многосоставной семьи успешных живописцев, которые порой и до него в своем творчестве были близки к тому, чтобы вызвать сигнал тревоги, но никогда не переступали эту черту. По бесконечно длинному звонковому проводу, связывающему наши миры, сигнал пробежал, лишь когда он сам, семи лет от роду, схватил угольный карандаш, повинуясь порыву изобразить что-нибудь столь же гротескное, как портрет скорчившегося демона, который быстро набросала на листе размером с ладонь его не менее одаренная старшая сестра. Мы наблюдали за мальчиком, юношей и, наконец, женихом богатой дамы несколько старше его, чьи могучие чресла он угадал под тремя строгими юбками за много месяцев до свадьбы и запечатлел на бумаге в наспех уничтоженных тайных представлениях о будущем.

Однако Иероним не обрел покоя и после свадьбы и тех подвигов, которые он научился совершать со своей возлюбленной супругой Алейт. В сущности, он походил на одного из Наших, поскольку был вынужден умещать в единственных измученных мозге и сердце человеков фантазию, вожделение, сокрушенность духа и депрессию дюжины себе подобных. Он видел, что его постоянно населяют мириады образов, в точности как большого, печального белого человека-дерево, которому некогда он отвел столь значимое место на холсте. Сзади в его покрытое корой содрогающееся тело взбираются синие сластолюбцы, чтобы устраивать там вакхические оргии, а на террасе его черепа, напоминающей посадочную площадку для вертолетов, надрывается красная волынка, вокруг которой танцуют сомнительные развратники и лицемерные девственницы в островерхих головных уборах.

Мы чувствуем себя отчасти виновными в этом шествии его причудливых образов. Внедрение в его мозг произошло при необычайно низком уровне опасности. Тем не менее существовала угроза, что этот уровень будет значительно превышен – а именно поразительным множеством человеков из сектора «Европа», а Мы уже вправе причислить себя к числу работающих там агентов со стажем. Определенная смекалка, дерзость, возросшая алчность и быстрое совершенствование в вычислениях, характерные, похоже, для всего его столетия, достигли временной кульминации именно в унылых, продуваемых ветром плоских Нидерландах при их объединении с великолепной Бургундией. Поэтому Внешнее министерство по-прежнему не снижало бдительности, ведь только что пришлось зафиксировать разгул Черной смерти, как позднее человеки назвали волну страшной болезни, сопровождавшейся бубонами и зловонием и унесшей миллионы их жизней. Разумеется, Нам ничего не стоило бы помочь, например заселив агентами человеческих врачей и их оценками и предположениями наводя коллег на мысль тщательно отделять больных от здоровых, а также прогонять и в больших количествах убивать крыс, поскольку те переносят блох, на которых скачет смерть – с большим успехом, словно это Мы вооружили ее и отправили на войну.