Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

— А где мои два напарника? — спросил Прохор. Голос дрогнул. Он не хотел этого. Не хотел показывать слабость. Но слова вылетели сами, и он не успел их поймать.

— Там же, где и полмира, — ответил Санек. Холодно. Без жестокости. Просто констатация.

— На том свете, — добавил Никитос.

Прохор замер. Медленно перевёл взгляд с Санька на Никитоса. Потом на Арсения. Потом на деда.

— За что? — выдохнул он. — Они ничего не

— А чего вы наших обижаете? — перебил Санек. В глазах — лёд. — Дед в крови. Женщины связанные. Дети в подвале сидят и плачут. А ты спрашиваешь — за что?

Прохор опустил голову. В ушах зашумело. Он вспомнил — как Белов связал старика. Как Петренко обыскивал комнаты. Как он сам стоял над дедом, смотрел на его седую голову в крови, и думал: «Надо же. Живой». Теперь Белова и Петренко — нет. И он сам — здесь. Связанный. На полу.

— Какого врача вы ищете? — спросил дед. Прохор знал: это не вопрос. Это проверка.

— Детского хирурга, — ответил Прохор. — Петра Сергеевича Волкова. Он попал под мутацию, но сохранил разум. Мы с ним были на контакте. А последнее время — не можем найти.

Он поднял голову. Посмотрел на Алису. Она сидела в кресле, сжимала кружку. Не смотрела на него. Губа — разбитая, синяк — на скуле. Но держалась прямо. Как будто ничего не случилось.

— Он нужен нашему руководству, — добавил Прохор. Тише. Почти шёпотом.

Все поняли, о ком речь. О их личном мутанте. О живой стене, которая охраняла посёлок. О человеке в белом халате, который каждую неделю водил стаю на карьер мыться. Для кого-то он был учёным. Для кого-то — вожаком. Для Алисы — отцом. Для Арсения — тестем. А для Прохора — просто целью. Которую он не нашёл.

В комнате повисла тишина. Прохор сидел, сгорбившись. Смотрел в пол. В голове — пустота. Только мысли: «Зачем мы сюда приехали? Зачем я ударил старика? Зачем позволил бить женщину?» Ответов не было.

Вдруг под окном появился какой-то звук. Топот. Много ног. Ровный, мерный — как у солдат на плацу, только без команд. Арсений быстро встал и выглянул.

— Не успел ты уехать, — сказал он окну. Но было адресовано Прохору.

Все остальные тоже подошли к окну и посмотрели. Около сорока улыбашек стояли под калиткой дома. Окружили машину. Стояли молча, не двигались. Просто смотрели. Все чистые. Мытые. Без крови и грязи. Их одежда — та же, в лохмотьях. Но лица — бледные, спокойные. Волосы — мокрые, ещё не высохли после купания. Пахло от них речной водой, тиной и чем-то свежим — как после дождя.

Пётр Сергеевич уже бежал к гаражу. Он появился в доме через секунду — запыхавшийся, с рацией в руке, с глазами, полными тревоги.

— Вы в порядке? — спросил он. Обвёл взглядом всех присутствующих. Увидел синяк на лице Алисы. Разбитую губу на лице деда. Кровь на полу — чужую, не их. Кровь на бетоне у крыльца — её он почуял ещё на подходе. Он чуял запах смерти. Но не мог понять, где она.

— Вот и тот самый врач, — сказал Прохор, подняв глаза на Петра Сергеевича.

Пётр Сергеевич перевёл взгляд на Прохора. На его форму. На нашивки. На погоны.

— Пётр Сергеевич, — сказал дед. Голос ровный, но в нём слышалась усталость. И боль. — Может, расскажете, что происходит? Нас пришли убивать, а оказывается — им нужны вы. Что происходит?

Все ждали ответа. Пётр Сергеевич стоял посреди комнаты. Белый халат — чистый, выстиранный, накрахмаленный до хруста, — сиял на нём, как единственная броня в этом мире. Руки — в карманах, плечи чуть опущены. Лицо — бледное, с синеватыми тенями под глазами, шрамы стягивают кожу, делают его старше, страшнее, чем он был на самом деле. Он молчал несколько секунд. Смотрел на связанного Прохора, на деда с разбитым лицом, на дочь с синяком. Взгляд его был усталым, но тёплым. Как у человека, который уже принял всё, что с ним случилось, и не ждёт от жизни ничего другого. Потом начал рассказывать — негромко, без надрыва, как читают лекцию в аудитории, где каждый слушатель знает предмет лучше лектора. Голос его был ровным, чуть хрипловатым, с той особенной интонацией, которая появляется у людей, переживших слишком многое, чтобы волноваться по пустякам. Он говорил о том, как его нашли в том самом гараже в кооперативе «Дружба». Как он сидел там, обессиленный, голодный, почти потерявший надежду, когда услышал шум моторов. Разведчики полковника. Приехали на двух УАЗах, с автоматами, в бронежилетах. Думали — мутант, опасность. А оказалось — человек. Почти. Они сначала хотели его пристрелить — просто на всякий случай. Но он заговорил. И они остановились. Поверили. Или просто решили, что живой мутант может быть полезнее мёртвого.

Пётр Сергеевич рассказывал, как они помогали с бензином и едой. Как привозили ему продукты, воду, вещи. Как заставляли ставить опыты — на себе, на заражённых, на тех, кого ещё можно было спасти. Кровь, уколы, пробирки. Дни и ночи без сна. Он рассказывал, как сидел в той тесной лаборатории, сколоченной из подручных материалов, и пытался понять, как работает этот вирус. Как он встраивается в клетки, как заставляет тело улыбаться — даже когда ему больно. Как забирает личность, оставляя только инстинкты. Как он не сдавался. И как Пётр Сергеевич не сдавался вместе с ним. «Сделай вакцину, Пётр Сергеевич. Ты же врач. Ты сможешь». Эти слова он слышал каждый день. Они звучали утром, когда он просыпался, и вечером, когда ложился. Они преследовали его во сне. А он не мог. Просто не мог. Вирус оказался умнее. Сильнее. Живучее. Он адаптировался быстрее, чем Пётр Сергеевич успевал находить решения. Каждый раз, когда ему казалось, что он на шаг от разгадки, вирус менялся — и всё начиналось заново.

Пётр Сергеевич рассказывал не про побег, а про то, почему он ушёл от полковника. Ушёл не ночью, не тайком, не под покровом темноты — а открыто, днём. Однажды он просто сказал: «Я больше не могу. Я не хочу ставить опыты на людях. Не хочу быть инструментом. Я хочу быть врачом. Настоящим». И просто перестал выходить на связь. Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживет ли. Но знал, что оставаться там — значит потерять себя окончательно. Полковник не искал его. Или искал, но не нашёл. Или нашёл, но не стал забирать. Может, понял. Может, просто махнул рукой: ушёл и ушёл. А потом его нашёл Арсений. Увидел в белом халате, с глазами, которые смотрели сквозь стены. И забрал с собой, в крепость, в этот дом на окраине Фатеево. Не спрашивая, не требуя. Просто предложил: «Пойдём с нами. Там безопасно». И Пётр Сергеевич пошёл. Он просто устал. Устал так жить — в страхе, в бесконечных анализах, в ожидании чуда, которое не наступало. Он хотел обычной жизни. С обычными людьми. С обычными заботами. Он хотел смотреть на солнце и не ждать, что оно померкнет. И он смог её обрести. Здесь. В этом кругу людей, которые приняли его не как учёного, не как вакцину, не как инструмент. А как Петра Сергеевича. Просто врача. Просто человека. Просто отца, соседа. И ради этого он был готов на всё.

— Я не вернусь, — сказал он. Не Прохору. Вообще. — Я не хочу обратно.

Прохор слушал. Молча. Не перебивал.

— А что мне сказать полковнику? — спросил он, когда Пётр Сергеевич закончил.

— А ты думаешь, ты уйдёшь отсюда живой? — вдруг сказал Арсений. Он сам испугался этих слов. Они вырвались сами — не злые, не мстительные. Просто горькие. Как от плевка. Прохор посмотрел на него. В глаза.

— Петрович, — сказал он тихо, и голос его был таким, каким говорят только о самом важном, о том, что боишься произнести вслух. — Ника жива.

Тут Арсений поменялся в лице. Кровь отхлынула от щёк, оставляя их бледными, почти прозрачными. Губы сжались в тонкую, белую нитку. Глаза стали пустыми — и в этой пустоте вдруг появилось что-то живое, что-то, что он похоронил давно. Или думал, что похоронил. Он стал вспоминать, как сквозь туман — тот самый день. «Абонент временно недоступен». Холодный, металлический голос робота, который повторял одно и то же, пока он не бросил телефон в стену. Пластик разлетелся на куски, а вместе с ним — надежда. Он винил себя. За то, что даже не попытался её найти. Не поехал к ней в дом. Не обошёл соседей. Не искал. Смирился. Решил, что она мертва. Похоронил в себе. Заменил другой. А она жива.

— Что? — вымолвил Арсений. Голос сорвался, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот. Слеза потекла по щеке — одна, потом вторая. Он не вытирал. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на Прохора так, будто видел его впервые. — Как? Где она?

— В том ТЦ, — ответил Прохор. — Она на хозяйстве сейчас. За свиньями смотрит. И курами. И ждёт тебя. Каждый день. Каждое утро она спрашивает, не пришёл ли ты. Она сказала мне: «Если увидишь Арсения, скажи ему, что я жива. Что я жду. Что я не верю, что он умер».

Арсений встал. Медленно. Как будто не слушаясь ног, как будто каждая мышца отказывалась подчиняться. Прошёл мимо деда. Мимо Алисы. Мимо Петра Сергеевича. Мимо всех, кто смотрел на него, затаив дыхание. Вышел на улицу. Подальше от всех. Подальше от взглядов. Остановился у забора, прислонился лбом к холодному кирпичу, чувствуя, как шершавая поверхность впивается в кожу, как холод проникает в виски и успокаивает. Закрыл глаза. За спиной — тишина. Только ветер в кронах старых тополей. Только где-то вдалеке — улыбашки у калитки. Стоят. Ждут приказа. Или просто смотрят. А в голове — одно слово. Имя. Ника. Он не произнёс его вслух. Побоялся, что не сможет остановиться. Что голос сорвётся, и все увидят, как он слаб. Как он сломлен.

Алиса стояла в дверях. Смотрела на него. Не подходила. Знает. Понимает. Ждёт. Дед сидел в кресле, прижимал к разбитой губе мокрую тряпку. Смотрел на дверь. На улицу.

— Дурак, — сказал он тихо, почти про себя. Не про Арсения. Про жизнь. Про то, как она устроена. Про то, что старое никогда не уходит до конца. Про то, что прошлое всегда возвращается, когда его меньше всего ждёшь.

Прохор сидел на полу, связанный. Смотрел в стену. И в его взгляде было пустота — та самая, которая бывает, когда понимаешь, что сделал всё не так. Что переступил черту, которую нельзя переступать. Что убил не врагов, а людей, которые могли бы стать друзьями.

— Ты зачем сказал? — спросил Санек. Голос его был ровным, но в нём слышалось напряжение.

— Чтобы он знал, — ответил Прохор. — Чтобы не винил себя. Я знаю, что такое винить себя. Это хуже любых верёвок.

— А себя ты не винишь?

Прохор промолчал. За окном — улыбашки. Сорок чистых, мытых теней. Стоят. Смотрят. Ждут. Банный день кончился. Начинался новый день. С новой болью. С новыми вопросами. С прошлым, которое больше не давало покоя.

***

Он простоял на улице ещё минут тридцать. Прислонившись лбом к холодному кирпичу забора, чувствуя, как шершавая поверхность впивается в кожу, как ветер обдувает затылок и шею. Глаза закрыты. В голове — пустота. Та самая, которая бывает, когда внутри слишком много всего, и мозг просто отключается, чтобы не взорваться. Только ветер шуршал в кронах старых тополей, только где-то далеко перекликались улыбашки — горловыми, щёлкающими звуками, похожими на птичий говор, но с чем-то чужим, нечеловеческим. Он пытался понять, что сейчас делать. Один ответ не приходил. Второй — не принимался.

За это время из дома вышел Пётр Сергеевич. Белый халат выделялся на фоне серого утра — чистое пятно среди пыли и бетона. Остановился на крыльце, посмотрел на Арсения — но не подошёл. Понял. Не время. Даже не сделал шага в его сторону. Только постоял, глядя на него с той спокойной, терпеливой мудростью, которую дают только годы и боль. Потом дал какие-то команды своим «фатеевским» — короткий горловой звук, похожий на щелчок, и сорок чистых теней бесшумно растворились во дворах, разошлись по постам, заняли свои места. Как будто их и не было. Только воздух стал чуть плотнее — от их присутствия, от их молчаливой готовности.

Пётр Сергеевич ушёл к себе в дом. Дверь закрылась за ним — тихо, без хлопка. Арсений остался один. Стоял. Дышал. Ждал. Потом — выдохнул. Медленно, шумно, как после долгого бега. Разжал кулаки — пальцы затекли, в ладонях остались глубокие следы от ногтей, белые полумесяцы на покрасневшей коже. Успокоился. Не до конца. Но достаточно, чтобы вернуться. Он развернулся и пошёл в дом.

***

Внутри всё было почти по-прежнему. Никитос с Саньком уже мило общались с Прохором. Сидели рядом — связанный гость и его конвоиры. Смеялись над чем-то, вспоминали прошлое, перебрасываясь фразами, как старыми мячами, которые давно не видели игры. В комнате пахло чаем, старой древесиной и кровью — той, что уже начала подсыхать на полу, превращаясь в тёмные, почти чёрные пятна.

— А помнишь, как ты на сборах сноубордистам проиграл? — ухмылялся Никитос, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.

— Они читерили, — буркнул Прохор, но в голосе не было злобы. Только усталая усмешка, которую он не мог сдержать. — Там судьи были свои. Я потом видел — у них трасса короче была.

— Да там даже судьи офигели, когда ты с горы кубарем скатился. Мы потом видео пересматривали — полгода ржали.

Санек качал головой, но улыбался. Они не видели в нём врага. Хоть этот человек пришёл с оружием к ним. Хоть связал их семьи. Хоть ударил деда. Для них он был — из прошлого. С трассы. С тренировок. С того мира, где главными врагами были секунды на финише, а не пули в затылок. Там, в том мире, они были друзьями. Соперниками. Братьями по духу. И этот мир — даже сейчас, посреди всего этого ада — был сильнее.

Арсений вошёл. Остановился в дверях. Взгляд его прошёлся по комнате — по улыбающимся лицам, по связанному Прохору, по пятнам крови на полу. Лицо его было спокойным, но в глазах застыло что-то тяжёлое.

— Уходи отсюда, — сказал он.

Голос ровный. Без крика. Без угрозы. Просто — факт. Как будто он уже всё решил и не собирался обсуждать. Прохор поднял голову. Посмотрел на него. Потом на развязанные руки. Ноги ещё связаны, но это уже формальность. Он знал, что если Арсений сказал «уходи», он уйдёт. Живым.

— А вы? — спросил Прохор. — Может, с нами? У нас место есть. И еда, и крыша, и защита. Полковник оценит таких бойцов. У вас тут порядок, охрана, выжившие. Вместе легче. Там ТЦ — крепость. Габионы, вышки, люди с оружием. Мы не пропадём.

— Нет, — ответил Арсений. — Наш дом тут.

— Нам нужны бойцы, — сказал Прохор. — Текучка бешеная. Люди гибнут каждый день. А вы... вы живёте. У вас порядок. Охрана. Еда. Присоединяйтесь. Вместе легче. Полковник даст вам всё, что нужно. Оружие, патроны, медикаменты.

Арсений покачал головой. Медленно, как будто взвешивал каждое движение.

— Уходи отсюда. Тела оставь нашей охране. Они их уберут. Про нас ты ничего не знаешь. Врача тут нет. Ты ничего не видел. Ты никого не нашёл.

Он сделал шаг вперёд. Посмотрел Прохору в глаза. Взгляд его был спокойным, но в глубине — холодная, ровная сталь.

— Если вы сюда придёте живыми — вы отсюда не уйдёте. Ты понял?

Прохор молчал. Смотрел в ответ. Не отводил взгляд. В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Слышно было только дыхание и далёкий ветер за окном.

— А Ника... — начал он.

— Плевать на неё, — перебил Арсений.

Слова вылетели резче, чем он хотел. Они повисли в воздухе, колючие, как осколки стекла, и он почувствовал, как они впиваются в кожу. Но не взял обратно. Не мог. Стоял, сжав челюсть так, что желваки заходили на скулах, и чувствовал, как внутри что-то обрывается — там, в самой глубине, куда он не заглядывал годами. Но не показал. Держал лицо, как маску.

— Для меня она мертва. У меня есть жена. Есть дом. Есть люди, за которых я отвечаю. Ника — это прошлое. Она умерла для меня так же, как и я для неё.

Он замолчал. Сглотнул — тяжело, с усилием, будто в горле застрял ком. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело, как будто снимал маску, которую носил слишком долго. Посмотрел на Алису. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к косяку. В глазах — не боль. Не ревность. Понимание. Она знала, что это не про неё. Это про то, что он отпускает. Что он должен отпустить, чтобы жить дальше. Чтобы не сойти с ума между двумя мирами.

— Уходи, — повторил Арсений. — Пожалуйста.

Последнее слово далось тяжело. Он не просил — он умолял. Чтобы Прохор ушёл. Чтобы не пришлось его убивать. Чтобы не возвращался. Чтобы оставил их в покое — со всем этим прошлым, со всей этой болью, со всем, что он похоронил и не хотел откапывать. Прохор опустил голову. Секунду молчал, глядя в пол, на пыльные доски, на свои связанные ноги. Потом поднял глаза.

— Ладно, — сказал он тихо. — Как скажешь.

Никитос подошёл, разрезал верёвки на ногах — одним движением, без лишних слов, будто делал это сотни раз. Прохор встал, пошатнувшись — ноги затекли. Размял их, потоптался на месте, возвращая кровообращение. Поправил форму, одёрнул китель, поправил воротник — привычное, автоматическое движение человека, который привык быть собранным даже в аду.

— Ключи от машины? — спросил он, не глядя ни на кого.

— В гараже, — ответил дед из кресла. — На столе, рядом с картой.

Прохор кивнул. Пошёл к двери. Шаги его были твёрдыми, но в них чувствовалась усталость — не физическая, та, что глубже. Остановился уже на пороге. Обернулся.

— Ты прав, — сказал он Арсению. — Для неё ты мёртв. Я ей скажу, что не нашёл. Никого не нашёл. Дом пустой. Только старый дед с женой. Никаких следов. Никакой надежды.

— Скажи, — ответил Арсений. Голос его был ровным, но в горле стоял ком.

— Она будет ждать.

— Пусть ждёт.

Прохор вышел. Шаги его зазвучали по деревянному крыльцу — глухо, с каждым шагом удаляясь. Потом стихли на дорожке. Хлопнула калитка — привычный скрип, который теперь будет звучать иначе. Завёлся УАЗ — двигатель чихнул, кашлянул, рыкнул и заработал ровно, привычно, как будто ничего не случилось. Машина отъехала. Звук мотора удалялся, становился тише, растворялся в утреннем воздухе — и наконец исчез совсем.

Арсений стоял посреди комнаты. Смотрел на дверь, за которой только что исчез Прохор. На пустой проём, на свет, льющийся с улицы, на пылинки, танцующие в солнечных лучах. Алиса подошла. Встала рядом. Не обняла. Просто — рядом. Тёплая рука коснулась его плеча. Она не говорила. Не спрашивала. Просто была — тихая, спокойная, как берег после шторма.

— Ты как? — спросила она.

— Жить буду, — ответил Арсений. — Привык.

Дед хмыкнул из кресла, сплюнул кровью в тряпку, которую прижимал к разбитой губе. Кровь была тёмной, густой, но уже не такой свежей — начинала сворачиваться.

— Война только начинается, — сказал он, и голос его был сухим, как старый порох. — Этот уехал. А полковник — приедет. Или не он, так другой. Теперь они знают, где мы. Им нужен врач. Они не отстанут. Они не успокоятся, пока не получат своё.

— Знаю, — ответил Арсений.

Он посмотрел в окно. Там, за забором, стояли улыбашки. Чистые. Мытые. С мокрыми волосами, ещё не просохшими после купания, и свежей, бледной в утреннем свете кожей. Смотрели на дорогу, куда уехал УАЗ. Потом развернулись — и бесшумно растворились во дворах, заняв свои места, как часовые, которым не нужен отдых. Каждый знал свой пост. Каждый знал свою задачу. Банный день кончился. Начиналась новая жизнь. С врагом, который знает, где они живут. С прошлым, которое вернулось. С болью, которую не закопать. С надеждой, которая ещё теплилась где-то в груди — у всех, у каждого. Потому что без неё нельзя. Потому что она — единственное, что осталось.