Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

У Никитоса — бинокль и карта. Бинокль — немецкий, ещё из трофеев Евгения Петровича, с чёткими линзами и регулировкой, которую он настроил под себя и больше не трогал. Карта — самодельная, с пометками, где свои, где чужие, где опасно. Аккуратным каллиграфическим почерком, каким он выводил в школе на уроках чистописания, он наносил каждую новую точку, каждый замеченный след, каждое место, где лучше не появляться. Его карта была точнее любой топографической — потому что на ней была живая реальность, а не линии на бумаге.

У Арсения — рация для связи и аптечка. Рация — старая «Моторола», прочная как кирпич, с потрескавшимся корпусом и антенной, которую перепаивали уже три раза. Она работала безотказно, даже когда всё остальное отказывало. Аптечка — не походная, а боевая. С кровоостанавливающими, турникетами, антисептиками, шприцами-ручками, обезболивающими в ампулах и даже одной дозой антибиотика, которую берегли, как зеницу ока. Алиса укомплектовала. Сказала: «Вы без меня туда, где пули свистят. Вот вам — пулям назло». Никто не спорил. Даже думать не пытались. У каждого была своя роль. У каждого — своя задача. И они знали её наизусть, как молитву.

Пацаны направились в сторону дома Евгения Петровича. Шли привычной тропой — укатанной, знакомой до каждой кочки. Дошли быстро, смотря по сторонам, автоматически сканируя взглядом каждый куст, каждую тень, каждую ветку, которая могла качнуться не от ветра. Привычка, которая спасала жизнь. И спасала не раз.

Там, где раньше на посту стояли улыбашки — незримые, но всегда присутствующие, как тени, как молчаливые стражи, — теперь была пустота. Лес молчал. Тропинка пустовала. Ни шороха, ни движения, ни той особенной тишины, которая бывает, когда за тобой следят. Трава не примята, кусты не шелохнутся. Только ветер иногда касался верхушек деревьев, и они вздыхали — легко, тревожно, как будто тоже ждали.

— Пусто, — сказал Никитос, опуская бинокль. Голос был нейтральным, но в нём проскользнула едва заметная настороженность.

— Вижу, — ответил Санёк. Он стоял чуть впереди, положив руку на рукоятку ножа, готовый в любой момент выхватить и метнуть. Глаза его бегали по опушке, выискивая движение.

— Ну ничего, — бросил Арсений, не оборачиваясь. Он шёл первым, чуть ссутулившись, но на самом деле — собранный как пружина. — Это временно. Банный день кончится — улыбашки вернутся. Встанут на свои места. И снова будет патруль. Тихий, невидимый, но надёжный. И мы будем знать, что нас прикрывают.

Он говорил спокойно, почти буднично, но в голосе чувствовалась уверенность. Они знали, что Пётр Сергеевич вернётся. Он всегда возвращался. Со своей стаей. Со своей странной, необъяснимой властью над ними. И снова лес наполнится тенями, и тропинки станут безопасными, и можно будет дышать чуть свободнее. Странная охрана. Но лучшая, какая у них есть. И они принимали её — как принимают дождь после засухи, как принимают тишину после боя. Без вопросов. Без благодарности. Просто как данность. Как ещё один кусочек их нового мира, который они учились любить, принимать и не бояться.

Дошли до калитки хутора. Она была старой, деревянной, с петлями, которые скрипели при каждом открывании, — но Евгений Петрович не спешил их смазывать. Говорил, что скрип — это сигнал: «Я иду, не прячьтесь». Или «Чужой идёт, готовьтесь». В любом случае, скрип его устраивал.

Евгений Петрович уже ждал — сидел на лавке у крыльца, курил самокрутку, щурился на солнце. Он был похож на корня старого дерева: сухой, жилистый, обветренный, с руками, которые помнили и тяжёлую работу, и холодную воду, и тепло очага. Дым от его самокрутки вился вверх, таял в утреннем воздухе, смешиваясь с запахом травы, нагретой земли и начинающегося дня.

— А, бойцы, — сказал он, выпуская дым. Голос хриплый, прокуренный, но приветливый. — За мукой пришли? Заходите. Жернова в сарае. Я пока покурю, на вас посмотрю. Сил у вас много? Молодые, горячие. Посмотрим, как четыре часа крутить будете.

— Смотрите, Евгений Петрович, — усмехнулся Никитос, поправляя ремень с кобурой. — Только не засните. А то мы тут всё зерно перемелем, а вы и не заметите.

— Не засну, — старик хмыкнул и снова затянулся. Дым тонкой струйкой вырвался изо рта, и он проводил его взглядом, как будто наблюдал за чем-то важным. — Успею ещё на том свете выспаться. А тут — жить надо. Смотреть. Радоваться. И вас воспитывать. Молодёжь нынче — ветер в голове. Одни автоматы на уме. А зерно молоть надо. Хлеб печь. Всё остальное — временное.

Он говорил негромко, но с той особенной спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, проживших долгую жизнь. Когда уже ничего не страшно. Когда главное — чтобы день прошёл не зря.

Евгений Петрович и поднялся. Потянулся, хрустнул спиной, отряхнул брюки.

— Ладно, хватит курить. Пошли, покажу. Работа не ждёт.

И они вошли во двор, пошли за стариком — в сарай, где пахло камнем, зерном и временем. Где их ждали ручные жернова — две каменные плиты, старые, намолотые до гладкости, готовые перемалывать зерно в муку. Где начиналась та самая, монотонная, тяжёлая, но важная работа. Которая кормила. Которая держала их на плаву. Которая была смыслом этого дня.

***

Прошло два часа с начала работы. Пацаны трудились в сарае — монотонно, ритмично, сменяя друг друга у жерновов. Каменные круги ходили туда-сюда, перемалывая зерно в мелкую, чуть теплую муку, которая пахла свежестью и землёй. Руки привыкли, мышцы гудели. Иногда они уходили на перекур — но не курить, а попить свежего молочка, парного, с пенкой, и съесть кусочек хлеба с маслом. Хлеб Евгений Петрович пёк сам, в русской печи. Тёмный, тяжёлый, с хрустящей коркой, которая лопалась под пальцами, рассыпаясь тёплыми крошками. Лучшее, что было в их новой жизни. То, что заставляло забывать о мёртвом городе, о вонючих улыбашках, об усталости и страхе. Просто хлеб. Просто молоко. Просто — как раньше.

На огороде всё пахали. С картофельным полем уже покончили — ровные борозды тянулись до самого забора, и земля лежала чёрная, жирная, выдыхающая тепло. Остались грядки — все дружно убирали сорняки, складывали в компостную кучу, переругивались, смеялись, обменивались новостями. Дед работал рядом с женщинами, размеренно, без лишних движений. Лопата в его руках ходила легко, привычно — старые мозоли не давали скользить черенку. Было почти мирно. Почти как в прошлой жизни.

Мужики охотились — Денис и Владимир ушли в лес ещё на рассвете, и теперь от них не было вестей. Сергей и Илья смотрели в оба на крыше. Ну как смотрели. Илья любил похалтурить. Это знали все — и закрывали глаза. Поэтому он уснул в кресле-качалке, как только поднялся на крышу. Кресло было старое, плетёное, ещё с чьей-то дачи, найденное в брошенном доме. Илья накрылся брезентом, сложил руки на груди и отключился — храпел тихо, но мерно, как кот на печи. Сергей стоял рядом, смотрел в бинокль, поворачивал голову, щурился на солнце. Илья его не отвлекал. У каждого свои недостатки. У Сергея — терпение. У Ильи — талант спать в любых условиях. Система работала.

Витя и Костя были на дальних позициях в дозоре. Сидели в засаде на окраине, в старом заброшенном доме с выбитыми окнами, и наблюдали за посёлком — кто входит, кто выходит. Им нравилась эта работа. В ней они чувствовали себя нужными. Не как раньше — вечно виноватые, вечно отрабатывающие свои ошибки. Теперь они были глазами крепости. Серьёзно. Ответственно. Почти гордо. Старший, Витя, держал пистолет наготове, младший, Костя, смотрел в бинокль, морща лоб, как заправский разведчик. Они не разговаривали — только короткие, сухие команды. И знали, что от них зависит безопасность всего Фатеево.

Вдруг рация деда затрещала. Коротко, прерывисто — сигнал тревоги.

— Алексей Александрович, приём, — раздалось из динамика. Голос Вити — напряжённый, но чёткий, с той особенной выправкой, которая появляется, когда ты понимаешь: сейчас — всерьёз.

— Приём. Докладывай.

— Только что в посёлок заехал УАЗ. Тёмно-зелёный. В нём трое. Все в военной форме. Были замечены три автомата: два Калашникова и один какой-то неизвестный — длинный, с деревянным прикладом. Едут в вашу сторону. Медленно, но ровно. Приём.

— Твою мать, — дед выругался скупо, без лишних эмоций. Голос стал стальным. — Сидите на точке. Если ещё кто появится — доложите. Не высовываться. Наблюдать.

— Так точно. Конец связи.

Дед тут же принял командование. Ни секунды раздумий. Ни капли сомнения.

— ВСЕ В ДОМ! БЫСТРО! — закричал он на весь огород. Голос был такой силы, что птицы с ближайших деревьев сорвались и улетели, оставляя за собой только испуганный крик и хлопанье крыльев.

Все обернулись на него. Женщины замерли на мгновение — и тут же бросили инструменты. За это время они уже поняли: нельзя ничего спрашивать. Всё равно ответа не будет. Вопросы — потом. Сейчас — только приказы. Сейчас — только движение.

Ирина выпрямилась, схватила за руку младшего сына, рванула к дому, прижимая его к себе. Бабушка Лариса бежала, скинув фартук на ходу, чтобы не цеплялся за ноги. Мать Арсения метнулась к калитке, даже не оглянувшись. Инструменты остались лежать на грядках — тяпки, грабли, вёдра, лейки. Всё бросили. Всё стало неважным. Все побежали в дом. Пыль взметнулась за ними, оседая на листьях и траве.

Дед уже бежал в сторону чердака. Взлетел по лестнице — для своих лет шустро, по-молодому, не чувствуя ни возраста, ни боли в суставах. Забежал в наблюдательный пункт, где Сергей уже стоял у окна и смотрел на дорогу в бинокль. Он не обернулся. Только сказал спокойно, как будто докладывал о погоде:

— Алексей Александрович, машина.

— Знаю, — ответил дед, хватая свой бинокль с подоконника.

Он прижал линзы к глазам, подстроил резкость привычным движением. Серая, пыльная дорога, выжженная солнцем. Заборы. Деревья. И УАЗ. Тёмно-зелёный, потрёпанный, с одной разбитой фарой и глубокой ржавой царапиной на боку. Катился медленно, неуверенно, как будто водитель не знал, куда ехать. Или знал, но боялся. Или искал кого-то. Дед рассмотрел лица — мельком, на повороте. Трое. В форме. С автоматами. Один сидел за рулём — собранный, напряжённый, лоб в поту, руки на руле. Второй на пассажирском — смотрел в окно, вертел головой, что-то говорил, но губ не разобрать. Третий сзади — держал оружие на коленях, стволом в пол, но палец на спусковом крючке. Опытный. Готовый к чему угодно.

— Кто такие? — спросил Сергей, не отрываясь от бинокля.

— Не знаю, — ответил дед, и голос его был ровным, хотя внутри всё сжалось. — Но сейчас узнаем.

Он не опускал бинокль. Следил, как УАЗ медленно ползёт по улице. К их дому. К их калитке. Внизу, в доме, хлопали двери. Женщины загоняли детей в самую дальнюю комнату, в подвал, куда не достанут пули. Шаги грохотали по деревянному полу. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Кто-то просто молчал. Пацаны в сарае — они ещё не знали. Им нужно было сообщить.

— Сергей, свяжись с пацанами. Быстро. И скажи — оружие наготове, но не высовываться. Ждать команды.

— Есть.

Сергей схватил рацию, нажал кнопку вызова. Дед смотрел на машину. Она медленно приближалась.

— Ну, гости, — сказал он тихо, одними губами. — С чем пожаловали?

УАЗ остановился в трёхстах метрах от их забора. Двигатель чихнул, кашлянул и заглох. Тишина. Та самая, злая, настороженная. Дед слышал своё дыхание. Потом — треск рации.

— Арсений, приём, — голос Сергея звучал ровно, но с металлом. Отец Санька — спокойный, даже когда внутри всё кипит.

— Приём, слушаю вас, — ответил Арсений. Голос — собранный, но в нём слышалось напряжение.

— У нас машина. Неизвестная. Трое человек. Все в форме и с оружием. Идти в дом. Оружие — наготове. Как поняли?

— Вас понял. Выдвигаемся.

Арсений отключил рацию и обернулся. Пацаны застыли. Никитос сжимал в руке банку с молоком — так и не допил, так и застыл с ней, как будто забыл, что держит. Санек уже натягивал лямки разгрузки, проверял ножи на поясе, пальцы двигались быстро, привычно, как у музыканта перед концертом. Евгений Петрович сидел на лавке, курил самокрутку. Усиленно. Дым валил из носа и рта одновременно. Глаза — щурые, но внимательные. Старый волк, который повидал слишком много, чтобы чего-то бояться.

— Евгений Петрович, вернёмся — доделаем, — сказал Санек, на ходу поправляя кобуру. Голос его звучал буднично, хотя внутри всё дрожало.

— Помощь нужна, бойцы? — спросил Евгений Петрович, и рука его уже тянулась к дробовику, стоявшему в углу у печи. Старый, двуствольный, с потёртым прикладом. Надёжный. Как и он сам.

— Нет. Сами справимся, — ответил Арсений и, не оборачиваясь, выбежал из сарая. Остальные — за ним.

***

Дед на крыше смотрел, не опуская бинокль. Ждал. Линзы выхватывали из утреннего света каждое движение трёх фигур — их жесты, повороты голов, переглядывания. Он уже давно научился читать людей по тому, как они держат оружие, как ставят ноги, как смотрят по сторонам. Сейчас он читал этих троих, как открытую книгу — и книга эта ему не нравилась.

Двое были явно не уверены в себе. Перекидывали оружие из руки в руку — то на ремень, то обратно, будто не могли найти удобное положение. Дёргались от каждого звука — ветка хрустнет под ногой, птица вспорхнёт в кустах — они вздрагивали, озирались, перешёптывались. Новички. Или просто трусы. Такие долго не живут в этом мире. Но вот третий. Высокий. Сильный. Держался прямо, даже расслабленно — как человек, который привык к опасности и не видит в ней ничего особенного. Автомат висел на ремне, но рука лежала на рукояти — готовность без напряжения, без показной бравады. Он точно был главный. И слишком уверен в себе для этих мест. Или слишком глуп. Или слишком хорошо знал, куда приехал.

Они стояли около дома Алисы — бывшего дома Петра Сергеевича. Смотрели на окна, на покосившееся крыльцо, на сухие листья, нанесённые ветром к порогу. Переговаривались тихо — Дед видел, как шевелятся их губы, но слов не слышал. Потом высокий кивнул, и они открыли калитку — та скрипнула, как всегда, но никто из них не вздрогнул. Поднялись на крыльцо, ступая осторожно, проверяя каждую доску. Постучали аккуратно в дверь — три удара, коротких, вежливых. Дверь была открыта. Они переглянулись, и главный первым толкнул её плечом. Зашли внутрь. Дверь за ними закрылась — и в окнах стало темно.

Дед взял рацию, нажал кнопку вызова. Голос его был ровным и холодным, как сталь.

— Арсений, приём.

— Слушаю, товарищ майор, — ответил Арсений. Дыхание сбитое — бежали. Слышно было, как ветер свистит в динамике, как шуршат под ногами трава и земля.

— Запоминай. Сейчас трое в доме Петра Сергеевича. При себе: у каждого нож на поясе, пистолет Макарова. Два автомата Калашникова и одна немецкая винтовка старая, но надёжная. В бронежилетах все трое. — Дед говорил быстро, чётко, как зачитывал техническую характеристику, каждое слово вгрызалось в воздух. — Наши пистолеты их не пробьют. В бой не лезть. Как поняли?

— Вас понял, — ответил Арсений. Голос твёрдый, но в нём прорезалась нотка напряжения. — В пяти минутах от вас. Конец связи.

Дед убрал рацию. И снова приник к биноклю. В доме напротив было тихо. Слишком тихо. Окна смотрели на улицу мёртвыми стёклами. Ни тени. Ни звука.

— Сергей, — сказал он, не оборачиваясь. — Илью разбуди. Мне нужны две пары глаз.

— Есть.

Сергей шагнул к спящему Илье. Пнул кресло-качалку ногой — не сильно, но чувствительно, чтобы тот понял — это не шутка. Кресло качнулось, и Илья встрепенулся, заморгал, хватая ртом воздух.

— А? Что? — голос хриплый, спросонья.

— Гости, — коротко сказал Сергей. — Трое. С оружием. В доме напротив. Будь готов.

Илья мгновенно проснулся. Тряхнул головой, вытер лицо рукавом, чтобы прогнать остатки сна. Взял бинокль с подоконника, проверил линзы, встал к окну, к левому флангу. Теперь их было двое. Две пары глаз. Два ствола. Два человека, готовых ко всему.

Дед смотрел на дом Алисы. Окна — тёмные, безжизненные. Дверь — закрыта. Тишина — вязкая, тягучая. Только где-то вдалеке, со стороны леса, доносился равномерный шум — ветер в кронах. Или стая на карьере плещется, окунаясь в холодную воду, смывая недельную грязь. Банный день продолжался. А здесь продолжался другой день — напряжённый, опасный, готовый перевернуться в любой момент.

— Ну что ж, гости, — тихо сказал дед, будто обращаясь к ним через дорогу, — посмотрим, кто вы и откуда.

Он не опускал бинокль. Рука его лежала на рации, готовая в любой момент нажать кнопку вызова. Ноги были чуть расставлены для устойчивости. Дыхание — ровное, спокойное. Снаружи — солнце и тишина. Внутри — сталь, которую годы не съели. Он ждал. Он умел ждать.

***

Трое вышли из дома через минуту. Автоматы опущены — стволами вниз, к земле. Не нашли, что искали, подумал дед. Или не нашли того, кого искали. Большой, высокий, тот, что был главным, достал из кармана потёртый блокнот и стал что-то в него записывать — сосредоточенно, короткими пометками, иногда поднимая голову и осматриваясь. Двое других стояли рядом, крутили головами, но с места не двигались — замерли, как вкопанные, оружие на груди, пальцы на спусковых крючках. Ждали приказа. Смотрели на улицу, на заборы, на дома, на тишину, которая давила на уши. Ждали, что из этой тишины кто-то выйдет. Или выстрелит. Или они выстрелят первыми.

Вдруг высокий поднял голову от блокнота, сунул его в карман и двинулся в сторону дома деда. Шёл медленно, спокойно, не прячась, не крадучись, — как хозяин, который осматривает свои владения. Остановился в трёх метрах от калитки. Внимательно посмотрел на окна — щурился, прикрывая глаза ладонью от солнца. Окна были тёмными, но он не смотрел в них — он смотрел мимо. Потом перевёл взгляд на траву рядом с домом. На скошенную, ухоженную траву, на грядки, где ещё торчали брошенные тяпки — женщины выбежали так быстро, что даже не успели их убрать. На верёвки с бельём — чистое, выстиранное, сушится на солнце, колышется на ветру, как флаги мирной жизни. На дорожку, усыпанную песком, без единого сорняка. Видимо, сделал для себя какие-то выводы.

Старый я дурак, подумал дед. Около дома всё было чисто. Трава скошена. Сорняки вырваны. Всё убрано, прибрано, сложено по местам. Никакого бардака, никакого запустения. Явно не было похоже, что тут конец света. Слишком жилое место. Слишком обжитое. Слишком ухоженное для того, чтобы быть просто очередным пустым домом. Дед понял: они заметили. Не всё, но достаточно. Этого хватит, чтобы вернуться сюда снова. Или чтобы зайти прямо сейчас.

Он смотрел на высокого — тот стоял у калитки, не торопясь, и изучал территорию. Взгляд его скользнул по крыше — и на мгновение дед почувствовал, что они встретились глазами. Хотя это было невозможно — он был в тени, за биноклем, на расстоянии. Но это чувство — как будто тебя увидели. Как будто знают, что ты здесь.

— Арсений, приём, — дед взял рацию. Пальцы дрожали — он сжал корпус сильнее, чтобы скрыть. Подушечки побелели, но голос остался ровным.

— На связи, — ответил Арсений. Голос был ровный, но дед слышал — за этой ровностью напряжение, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Внук ждал команды. И боялся. Не за себя.

— Идут к нашему дому. Главный — ты. Действуете по твоей команде. И если слышите выстрелы — бегите. Все. Не оглядываясь.

— Дед, ты чего? — Арсений не понял. Или понял, но не хотел верить. Голос его сорвался на мгновение, и дед услышал это. — Не делай глупостей.

— Ничего, Арсений. Это жизнь. Просто жизнь.

Дед сделал паузу. Глотнул воздух — сухой, горький, не лез в лёгкие. Секунда. Две. Потом он сказал то, чего не говорил никогда. То, что берег для другого времени. Но другого времени могло и не быть.

— Я люблю тебя.

И он отпустил кнопку рации. Не дождался ответа. Побоялся, что не сможет удержать голос, если услышит в ответ что-то тёплое. Внук простит. Потом. Если будет «потом». Связь оборвалась. В рации — только треск. Белый шум. Пустота. Дед поднёс бинокль к глазам, но не смотрел — просто держал, чтобы не видеть их лица. Не видеть, как высокий подходит ближе.

Все трое пацанов слышали этот разговор. Бежали молча. Ноги сами несли по укатанной дороге, но воздух стал другим — тяжелее, плотнее, как перед грозой. Внутри у каждого что-то оборвалось. То, что они не могли объяснить словами. То, что называется «почти».

Никитос сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Он бежал, стиснув зубы, смотря прямо перед собой — не на дорогу, а сквозь неё, как будто пытался разглядеть конец этой гонки, этот дом, эту крышу, этого деда, который сейчас стоял там один. Санёк бежал справа, и его лицо было каменным — ни страха, ни сомнения. Только на скулах ходили желваки, и пальцы сжимали пистолет до дрожи. Он знал, что значит «бегите». Он знал, что это значит для деда. Арсений бежал первым. Его лицо было каменным, но в груди — там, где сердце колотилось где-то у самого горла — пульсировала одна мысль: «Успеть. Блядь, успеть». Они поняли. Дед прощается. Потому что трое с оружием. Потому что дом — без боевого состава. Женщины, дети, старики. И один дед на крыше с биноклем и пистолетом, который не пробьёт бронежилеты. Они всё поняли. И побежали быстрее.

Ветер бил в лицо, сбивал дыхание, но они не останавливались. Пыль взметалась из-под ног, оседая на траве и кустах. Лес проплывал мимо — серый, зелёный, серый. И где-то там, впереди, за поворотом, был дед.

***

Высокий подошёл к калитке и дёрнул за ручку. Закрыто. Дёрнул сильнее — металл звякнул, но замок не поддался. Он сразу поднял автомат — резко, без колебаний, как будто только и ждал повода. Уже хотел просто взять и прострелить замок, как тут послышался голос из-за калитки. Спокойный, даже ленивый. Как будто человек вышел на крыльцо покурить, а не к автомату лицом.

— Ну что вы, молодые, старика обижаете, — сказал дед. — Сейчас открою. У нас тут не часто гости. А если и заходят, то по-хорошему. Я человек мирный, вы же видите.

Щёлкнул замок. Калитка скрипнула — дед специально не смазывал петли, чтобы слышать, если кто лезет. Звук разнёсся по двору, как предупреждение. Он открыл калитку и встал на пороге, загораживая вход. Руки — в карманах. Без оружия. Лицо — приветливое, как у старого деда, который рад гостям. Только глаза — холодные, цепкие, всё подмечающие. Каждое движение, каждый взгляд, каждое дыхание этих троих. Перед ним стояли трое. Одного он узнал сразу. Прохор. Возил его и на соревнования, и домой после тренировок — по просьбе Арсения. Мальчишка был шустрый, нагловатый, но без злобы. Спортивная злость — она другая, она не убивает. Сейчас этот мальчишка смотрел на него сверху вниз. С автоматом. В бронежилете. С чужим, холодным взглядом. И во взгляде — не узнавание. Пустота. Или просто столько всего повидал, что лица из прошлой жизни стёрлись, превратились в пыль, как всё остальное. Дед решил не показывать, что узнал. Не сейчас. Не так.

— Отец, — сказал Прохор. Голос ровный, без угрозы, но без тепла. — Мы тут ищем одного. Не заходил никто? Человек в белом халате. Врач. Хирург. Петром зовут.

— Ты чего? — дед прищурился, изобразил непонимание. — Тут никого нет. Я один да с женой живу. Ведьмой старой. Огород у нас. Картошка, морковка, огурчики. Скучно, но сытно. А врачи нам не нужны — мы сами лечимся, травами. Бабка моя знает все травы.

— А заражённые? — продолжал спрашивать Прохор. Голос ровный, без угрозы. Просто анкета. — Не встречал, отец?

— Встречал, конечно, — дед вздохнул, покачал головой, притворно тяжело. — Ходят тут, бродят. Каждый день за окном вижу. Страшно, если честно. — Он замолчал на секунду, потом продолжил. — Но я их не трогаю. И они меня — не трогают. Договорились как-то. Может, я для них старый да невкусный. Может, они меня за своего принимают. Не знаю.

Прохор слушал. Не перебивал. Но взгляд его скользнул по двору — по ухоженным грядкам, по поленнице дров, аккуратно сложенной у стены, по верёвкам с бельём, которое колыхалось на ветру. Слишком аккуратно для «старика с ведьмой». Слишком обжито. Слишком жило. Прохор переглянулся со своими.

— Понятно, отец. Дом осмотрим?

— Ну вы чего — начал дед.

Он не успел договорить. Приклад упал ему на лицо. Удар был резкий, профессиональный. Без замаха — короткий тычок, рассчитанный на то, чтобы сбить дыхание и лишить ориентации. Прохор даже не напрягся. Просто сделал то, что считал нужным.

Кровь хлынула из носа — тёмная, густая. Губа разбилась — дед почувствовал солёный вкус на языке. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли цветные круги. Мир на секунду покачнулся, но он устоял. Не упал. Только схватился рукой за калитку, чтобы не сесть на землю.

— Дом осмотрим, — повторил Прохор. Уже не спрашивая. Утверждая. И шагнул во двор.

Двое других — за ним. Быстро, без лишних движений, как по команде. Дед остался стоять у калитки, держась за кирпичную створку. Кровь капала на траву. Тёмная, густая. Он не вытер. Пусть видят. Пусть знают, что он не сдался.