Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

— Машину давай, — сказал Прохор. — Полковник приказал. В посёлок ехать. За врачом.

Сергеев наконец поднял голову. Лицо — бледное, с синими прожилками под глазами. Борода — седая, небритая. Под носом — усы. Но глаза — живые. Цепкие. Смотрели так, будто видели насквозь.

— Какую?

— Любую. Которая заведётся.

— Обе заведутся. — Сергеев захлопнул книгу. Пыль взметнулась в жёлтом свете. — Слушай, капитан.

— Что?

— Съездите — вернитесь. Не геройствуйте. Мне эти машины ещё нужны. И некому их чинить будет.

Он махнул рукой в сторону УАЗиков.

— Бери левый. У него движок потише. И резина свежая — нашли на складе в прошлом месяце.

Прохор кивнул.

— Бензин?

— Полный бак. И канистра в багажнике. Спасибо не надо. Просто вернись.

Сергеев снова открыл книгу. Уткнулся в страницы. Разговор был окончен. Прохор подошёл к левому УАЗику. Проверил двери — закрыты. Заглянул в салон — на сиденьях пыль, пустые гильзы, чей-то забытый берет. Запах внутри — резины, бензина и старой крови. Крови было немного — на обшивке заднего сиденья. Чьей — неизвестно. Он сел за руль. Ключи торчали в замке зажигания — всегда. Повернул. Двигатель схватил с пол-оборота — рыкнул, чихнул и заработал ровно. Сергеев не врал. Прохор заглушил мотор. Вылез.

— Петренко и Белов сейчас подойдут, — сказал он в пустоту.

Сергеев не ответил. Только перевернул страницу.

***

Прохор ждал около машины. Двое уже опаздывали на две минуты. «Струсили что ли?» — подумал он, но сразу отогнал эту мысль. Струсить имел право каждый. Особенно те, кто видел, как умирают другие. Он сам струсил в первый раз. И во второй. И в десятый. Просто страх перестал мешать — вот и вся разница. Он пошёл к столу Сергеева.

— Капитан, сигареты не будет?

— Будет, сейчас.

Сергеев достал портсигар из кармана. Старый, жестяной, с выцветшим гербом — ещё советский, наверное. Щёлкнул крышкой. Нормальные сигареты давно кончились. Теперь это был самодел. Махорку выращивали на том же огороде, где сажали помидоры с огурцами. Сушили, крошили, перемешивали с чем-то — то ли с чагой, то ли с сушёными листьями. Выходило горько, дымно и быстро вышибало слёзы, если затянуться слишком глубоко. Заворачивали в старые газеты. О фильтрах все уже забыли. О вкусе — тоже.

Прохор взял сигарету. Скручена туго, на конце — кривой, неровный срез. Пахло от неё кислой горечью и типографской краской — газеты были старые, ещё из прошлой жизни. Он закурил прямо в гараже. Поморщился. Но выдержал. Такие сигареты быстро давали в голову. И быстро помогали забыть о мире. На минуту. На две. Пока дым не выветривался из лёгких. Сергеев смотрел на него из-за стола. Не осуждающе. Понимающе.

— Вас нахрена послали в этот посёлок? — спросил он. — Врача уже хер знает сколько найти не могут?

— Да чёрт его знает, — ответил Прохор и затянулся. Дым был едким, драл горло. Он выпустил его медленно, наблюдая, как серые клубы тают в жёлтом свете лампочки. — Нахрена он нам вообще нужен? Этот недочеловек. Недозаражённый. Толку от него?

Сергеев усмехнулся.

— Молодая ты болда.

Прохор поднял бровь, но промолчал.

— Это же радар, — сказал Сергеев, откидываясь на спинку стула. Стул скрипнул — едва не развалился. — Навигатор. Он всё знает. Где эти твари живут, как передвигаются, когда спят. И ты ни разу не задумался, почему он не перевоплотился? Почему остался человеком? Ну, почти.

— Нет, — честно ответил Прохор. — Не задумывался.

— Вот и подумай. — Сергеев взял со стола кружку, отхлебнул. Чай давно остыл, но он пил — не морщился. — Может, он вакцину может сделать? Он же сам врач. В прошлой жизни — хирург. Детский. Лучший в городе.

Прохор задумался. Дым догорел, обжёг пальцы. Он бросил окурок на бетонный пол, придавил ботинком. В голове — слова Сергеева. «Радар». «Навигатор». Пётр Сергеевич. Мутант с сохранённым разумом. Человек, который живёт среди них — но не с ними.

— Ты думай, думай, — сказал Сергеев, возвращаясь к своей книге. — Пока голова на плечах есть. А не только руки-ноги.

Прохор хотел ответить — не успел. Послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Двое. Петренко и Белов. Петренко шёл первым — уверенно, не торопясь. Лицо спокойное, руки в карманах. Белов — за ним, на полшага отставал. Бледный. Глаза бегали.

— Товарищ капитан, — Петренко козырнул. — Разрешите обратиться?

— Обращайся.

— Группа в сборе.

— Вижу.

Прохор окинул их взглядом. Петренко — в полной выкладке. Автомат на груди, подсумки с патронами, нож на поясе. На бронежилете — старые потёки, не то от крови, не то от грязи. Белов — то же самое. Но автомат висит как-то криво. И пальцы — на цевье, а не на рукояти. Боится. Это нормально. Тот, кто не боится, умирает первым.

— Проверили снаряжение? — спросил Прохор.

— Так точно, — ответил Петренко. — Патронов — два полных магазина. Вода. Сухой паёк на сутки.

— У меня тоже, — тихо сказал Белов.

Прохор кивнул.

— Загружайтесь.

Он повернулся к Сергееву. Тот снова читал — не поднимал головы.

— Спасибо за сигарету, товарищ капитан.

— Возвращайся — ещё дам, — буркнул Сергеев, не отрываясь от книги. — Не вернёшься — сам выкурю.

Прохор усмехнулся. Сухо. Без радости. Подошёл к УАЗу. Сел за руль. Двигатель завёлся с пол-оборота — ровно, надёжно, как будто ждал. Петренко и Белов забрались в салон. Хлопнули дверьми. Железо звякнуло глухо. Прохор включил фары. Жёлтые лучи упёрлись в бетонную стену гаража, выхватили трещины, старые масляные пятна, ржавые трубы. Он выжал сцепление. Воткнул первую.

— Поехали.

УАЗ дёрнулся и покатил к выезду. Сзади — в зеркале заднего вида — мелькнула фигура Сергеева. Сидел за столом, листал книгу. Не смотрел вслед.

***

УАЗ поднялся по пандусу и выехал на территорию ТЦ — в их мир, отгороженный от большого мира ржавой сеткой и тоннами щебня. Вся территория была ограждена габионами насыпного типа. Огромные, прочные контейнеры из металлической сетки, заполненные щебнем, песком и землёй. В мирной жизни такие ставят для укрепления берегов или защиты от наводнений. В новой жизни они стали стеной. За этой стеной было почти спокойно. За ней — ад. Прохор знал это лучше других. Он выходил за ворота четырнадцать раз. Возвращался — двенадцать. Дважды его выносили на руках, и оба раза он не помнил, как оказался в лазарете. Только запах йода, холодный пот на лбу и голос тёти Гали: «Живой, зараза. Отлеживайся».

Вышки стояли через каждые десять метров — сваренные из труб и арматуры, кое-где укреплённые деревянными подпорками. На каждой — по два человека. С автоматами. С биноклями. Смотрят, слушают, не спят. Прохор знал почти каждого в лицо. Многие из них были теми, кого он когда-то вытаскивал из-за периметра. Или тех, кто вытаскивал его. Они кивали ему сейчас — коротко, без улыбок. Улыбаться здесь разучились. Улыбка была роскошью, которую никто не мог себе позволить.

Территория, которую они успели огородить, была приличной — около трёх гектаров. Плюс-минус. Точно никто не мерил — рулетки не нашлось, да и времени. В эти три гектара входил сам торговый центр — огромная бетонная коробка с заколоченными витринами и вечно гудящим генератором в подвале. Поле за ним — с картошкой, морковкой, помидорами, — которое поливали из бочек, наполненных дождевой водой. Хватало. Но тесно. Триста человек на три гектара — это как сельди в бочке. Каждый чих слышен, каждая ссора — на весь лагерь. Прохор знал, кто с кем спит, кто с кем ругается, у кого кончились таблетки от давления, а у кого — терпение. Но другого выхода не было. Город был мёртв. А они — нет. Пока нет.

Прохор остановился перед воротами. Те самые ворота, которые отделяли ТЦ от мёртвого города. Тяжёлые, сваренные из листового железа и труб, с петлями, которые скрипели так, что звук разносился на сотню метров. За ними — тишина. Злая, настороженная. Он вышел из машины и сразу почувствовал, как воздух за воротами отличается от воздуха внутри. Там, за габионами, он был другим — сухим, пыльным, с привкусом горелого пластика и давно протухшей воды. Здесь, внутри, ещё пахло жизнью. Там — только смертью.

— Минуту ждите, — сказал он напарникам. Голос прозвучал глухо — горло всё ещё саднило от той самодельной сигареты, которой угостил Сергеев.

— Есть, — ответили двое. Петренко — спокойно, как всегда. Белов — с запинкой, будто слово застряло в горле.

Он вышел не просто так. Оружие было только у его напарников. Сам он был ещё «голый» — так в ТЦ называли тех, кто выходил за ворота без своего основного ствола. Голый — значит уязвимый. Голый — значит живой, но не до конца. Все в ТЦ знали, где он хранит свой фирменный автомат. StG 44. Немецкий. Разработан ещё во времена Второй мировой — в сороковых годах прошлого века. Редкий. Старый. Но надёжный — как танк. У этого автомата была кличка — «Зубастик», и никто не знал, почему он так назвал его. Может, за характер. Может, за то, как он вгрызался в плоть заражённых, когда патроны в магазине заканчивались, а враги — нет.

Прохор зашёл в свою «келью» — бывший пост охраны у ворот, маленькую бетонную коробку с одним зарешеченным окном. Ключ — всегда при нём, на цепочке вместе с жетоном и старым комсомольским значком отца. Значок он не снимал. Даже в душе. Это была единственная память о том, кто научил его стрелять, чинить машины и не бояться темноты. Отец не дожил до конца. Умер за месяц до того, как всё началось. Инфаркт. Прохор иногда думал, что это было к лучшему. Старик не увидел бы этого мира. Не выдержал бы.

Отпер. Зашёл. Там, в углу, за железной сеткой, которую он сам сварил из арматуры, висел он. StG 44. Чёрный. Масленый. Холодный. Прохор снял его со стены. Проверил затвор — привычно, на автомате. Щелчок — ровный, уверенный, как рукопожатие старого друга. Два магазина. Снаряжённых. Полных. Патроны берегли — в ТЦ каждый патрон был на вес золота, — но для «Зубастика» берегли отдельно. Специально под него. Ствол калибра 7,92 мм — не самый распространённый в новых условиях. Но Прохор находил. Выбивал. Менял на продукты, на сигареты, на лекарства. Иногда — на обещания, которые потом выполнял. Люди знали: если Прохор пообещал — он сделает. Иначе его не уважали бы. А его уважали. И боялись.

Пистолет Макарова лежал в тайнике — в щели между кирпичами, прикрытой куском фанеры. Он достал его. Проверил обойму — щёлкнул, выщелкнул, посчитал на глаз. Восемь. Полная. Сунул ПМ в кобуру на поясе. Автомат — на ремень, через плечо. Взвесил. Хорошо. В самый раз. Привычная тяжесть на плече — единственное, что напоминало ему: он всё ещё может защитить себя. И других. Если надо. Прохор вышел из кельи. Запер дверь. Ключ — обратно на цепочку.

— Выдвигаемся, — бросил он, подходя к УАЗу. Голос прозвучал твёрже, чем минуту назад. Оружие делало его увереннее. Или делало вид, что уверенность есть.

Он сел за руль. Кивнул часовому на воротах. Тот — молодой парнишка, Димон, кажется, — поднял руку в ответ и крикнул что-то в рацию. Тяжёлые створки медленно, со скрипом, поползли в стороны. За воротами открывался город. Мёртвый. Пустой. Ждущий.

УАЗ вырулил на разбитый асфальт. Колёса зашуршали по мелкому гравию, высыпавшемуся из трещин. Прохор включил вторую, потом третью. В зеркале заднего вида — вышки, часовые, габионы. Их крепость. Их островок. Всё, что осталось от нормальной жизни. А впереди — ничто. Дымка, пыль, разбитые витрины, ржавые вывески магазинов. И тишина. Злая, настороженная, которая никогда не бывает настоящей — потому что в любой момент она может взорваться воем, криком, стрельбой.

— К дому Петра Сергеевича, — сказал Прохор, ни к кому не обращаясь. Сказал — и сам не понял, зачем это сделал. Может, чтобы не молчать. Может, чтобы убедить себя, что они знают, куда едут.

Машина нырнула в серый тоннель улицы, зажатой с двух сторон заброшенными пятиэтажками. Стекла домов — выбиты. Стены — в копоти, в тёмных разводах, похожих на следы огня или времени. Где-то на втором этаже колыхался занавес — белый, почти новый, будто его повесили вчера. Прохор заметил это краем глаза. Занавес на фоне мёртвого города смотрелся жутко. Слишком живым. Слишком обычным. Как будто там, внутри, кто-то всё ещё жил. Но он знал — нет. Там никого нет. Уже давно. Сзади — за спиной — хлопнула дверь. Но это не УАЗ. Это ворота закрылись. Отрезали путь назад. Отрезали надежду на быстрое возвращение. Машина покатила дальше, вглубь серых улиц. В тишину. В неизвестность.

Глава 2

Будильник ворвался в тишину чужим, резким звоном — металлическим, настырным, как сверло, вгрызающееся в ухо. Санек выключил его на втором писке. Не вставая. Просто протянул руку, нащупал холодный пластик корпуса, придавил кнопку — раз, и всё. Звук оборвался, но эхо ещё секунду дрожало в воздухе, растворяясь в утреннем полумраке. Тишина вернулась, но уже не та, что была раньше. Она стала другой — натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.

Он лежал ещё несколько секунд, глядя в побелевший от времени потолок. Старые трещины, похожие на карту рек, тянулись от угла к углу. Он знал каждую из них — знакомую, как линии на своей ладони. Потом рывком сбросил с себя одеяло и упал на пол. Пятнадцать отжиманий. С хрустом, со злостью, как будто бетон был в чём-то виноват. Ладони привычно упирались в холодную плитку, локти сгибались под прямым углом, дыхание вырывалось с присвистом. Мышцы ещё помнили ту жизнь — беговые кроссы по утрам, турник в школьном дворе, вечерние тренировки до седьмого пота. Сейчас от той жизни остались только мышцы и привычка. Всё остальное сгорело вместе с городом. Он считал про себя — не чтобы не сбиться, а чтобы не думать. Пятнадцать. Последнее усилие, последний выдох, и он замер на секунду, уткнувшись лбом в пол. Холодный. Твёрдый. Настоящий.

Все остальные ещё лежали. Никитос на своей раскладушке тихо продолжал храпеть. Мерно, расслабленно, как человек, которому сны снятся только хорошие. Его лицо во сне казалось почти безмятежным — без той вечной настороженности, которая появлялась, едва он открывал глаза. Во сне он был прежним — тем Никитосом, который умел смеяться до колик в животе, разводить руками, когда не находил слов, и всегда находил выход из любой ситуации. Санек смотрел на него и не понимал, как можно спать так спокойно, зная, что там, за забором, круги нарезают улыбающиеся твари, а где-то совсем рядом, в доме напротив, живёт мутировавший врач. Но Никитос спал. И это было его суперсилой. Способностью отключаться от мира, когда мир становился слишком тяжёлым.

Арсений уткнулся носом в плечо Алисы и пытался доспать эти жалкие минуты — последние перед тем, как будильник разбудит не только Санька, но и всех остальных. Алиса не двигалась. Только рукой придержала его за талию — не пускала, мол, ещё рано. Её пальцы лежали на его боку спокойно и уверенно. Как будто у них не апокалипсис, а просто субботнее утро, и можно было поспать ещё час. Санек отвернулся, чтобы не смотреть. Не потому, что это было неприятно. А потому что больно. Напоминало о том, чего у него не было и, наверное, уже не будет. О ком-то, кто мог бы придерживать его за талию по утрам.

Он встал, отряхнул руки и пошёл умываться. Холодная вода из ведра — колкая, как иголки. Она отрезвляла лучше любого кофе. Он плеснул на лицо, растёр глаза, провёл мокрыми пальцами по волосам. В зеркале на стене — старом, помутневшем, с трещиной по диагонали — отразился парень. Взрослый. Уставший. С глазами, которые видели слишком много. Губы сжаты в тонкую линию. Под глазами — синяки. Не от ударов — от бессонницы. Он не спал уже третью ночь. Точнее, спал, но просыпался каждый раз от любого шороха. А шорохов было много. Дом старой постройки. Мыши бегают за стеной. Ветер завывает в щелях. И кажется всегда — не одни ли мы в этом доме? Не пришли ли за нами?

Санек посмотрел на свои руки. Пальцы — в мелких мозолях, на костяшках — старые шрамы. Результат падений с велосипеда в детстве. Или с крыши гаража. Или ударов о землю, когда он учился паркуру. Всё это было в прошлой жизни. Сейчас шрамы были другими — от осколков, от ножа, от случайных цепляний о ржавую арматуру. Он сжал кулаки, разжал. Посмотрел на спящих. На Никитоса. На Арсения с Алисой. И резко, сказал:

— Подъём! — гаркнул Санек так, что голос отскочил от стен и заметался по комнате, вырывая остатки сна из каждого угла. Он принялся расталкивать боевой отряд — без церемоний, без жалости, как заправский сержант, которому надоело ждать.

— Изверг ты, — донеслось с ближайшей раскладушки. Никитос даже глаз не открыл, но голос уже был — сонный, тягучий, как патока. И улыбка на лице. Вот чёрт. Улыбался он даже когда ругался. Зараза.

— И демон, — вторил Арсений, уткнувшись носом в подушку. Голос — глухой, придавленный. — И сатана в одном лице. Трижды проклятый.

— Встаём, встаём, — Санек хлопнул в ладоши. Громко, резко, как выстрел. — У нас ещё зарядка по расписанию. А расписание — святое.

— Санек, — Арсений приподнял голову ровно настолько, чтобы один глаз мог смотреть на обидчика, — а хоть раз можно без зарядки? Хоть раз? Ну, в честь конца света? Или начала? Не важно.

— Товарищ командир! — Санек выпрямился, приосанился, втянул живот. Выглядело это комично до невозможности: спортивные штаны с пузырями на коленях, растянутая футболка с надписью «I LIKE NY» — кто и зачем притащил эту футболку в апокалипсис, никто уже не помнил, — но вид у него был почти торжественный, как у генерала перед парадом. — Ваши слова тут не имеют никакой силы. Дед, то есть Алексей Александрович, поставил меня главным по зарядке. И все командиры с их подразделениями попадают под мою команду. Так что подъём.

Он стоял с улыбкой до ушей. Довольный. Предвкушающий. Ему нравилось это утреннее представление — единственное время дня, когда можно было забыть про улыбающихся тварей за забором, про мёртвый город и просто быть дураком. Нормальным дураком, как в прошлой жизни.

— Санек, — подал голос Никитос, не открывая глаз. Голос всё ещё был сонным, но в нём уже прорезалась хитринка, как у кота, который притворяется спящим, чтобы не идти на кухню. — Ты сейчас главный по зарядке или по раздаче люлей?

— По зарядке.

— Ну и заряжай тихо. Дай ещё две минуты.

— Нет.

— Зверь.

— Волк, — поправил Санек, поправляя несуществующий воротник. — Одинокий волк. Гордый. Свободный.

— Волки стаями живут, — буркнул Арсений в подушку. — Ты одинокий шакал. Шакалы, кстати, тоже стаями. Но у них хотя бы чувство юмора есть.

В котельной повисла пауза. На секунду — всего на секунду — стало тихо так, что слышно было, как за стеной скребётся мышь. Потом Никитос фыркнул. Потом засмеялся Санек — не удержался, сбил весь свой пафос, и смех его покатился по комнате, ломая тишину, как лёд весной. Они не смеялись так уже давно. Смех был редким гостем здесь.

— Ладно, шакал так шакал, — сказал Санек, вытирая выступившие слёзы. — Но шакал, который сделает с вами пятнадцать бёрпи, если вы не встанете через десять секунд. Время пошло.

С дивана донеслось сдавленное: «Не зря вчера уставы учил». Это Арсений наконец-то поднялся. Потянулся, раскинув руки в стороны, как птица. Хрустнул шеей — позвонки щёлкнули, как сухие ветки под ногами. Встал, поправил майку, провёл ладонью по лицу, сгоняя остатки сна.

Алиса открыла один глаз. Второй остался зажмуренным — она явно пыталась сделать вид, что её здесь нет. На лице — выражение полного нежелания участвовать в этой утренней вакханалии.

— Вы чокнутые, — сказала она. — Все трое. И ты, и ты, и ты, — она ткнула пальцем в каждого по очереди. — Чокнутые. С утра пораньше.

— Ты проспорила, — напомнил Арсений, уже стоя на ногах. — Вставай. Сегодня твоя очередь завтрак готовить.

— Я не проспорила, — Алиса села, поправила сползшую футболку, поправила волосы — это движение было таким привычным, таким живым, что на мгновение все забыли, где они находятся. — Я фиксировала результат. Это разные вещи. Это называется научный подход.

— Фиксировала она, — фыркнул Никитос, наконец-то поднимаясь с раскладушки и потягиваясь так, что хруст разнёсся по всей комнате. — Скажи прямо: проиграла в «Мортал Комбат». Просто признай.

— Джойстик лагал. Я сто раз говорила.

— На приставке не бывает лагов. Она древняя, как дед, в ней не бывает лагов.

— Бывает, когда зарядка падает! — Алиса сверкнула глазами. — Я знаю, что говорю.

Арсений вздохнул — тяжело, протяжно, как человек, который знает, что спорить с ними бесполезно.

— Вам обоим — пять бёрпи за болтовню. А ты вставай, — он посмотрел на Алису. — Я серьёзно.

— Ты не главный по зарядке, — напомнил Санек, уперев руки в бока.

— А я — командир отряда. И я здесь главный.

— Дед сказал — по зарядке главный я.

— А дед сказал — по зарядке ты. А за дисциплину — я. И если я сказал — значит, бёрпи.

Санек задумался. Пауза затянулась. Он переводил взгляд с Арсения на Никитоса, с Никитоса на Алису, потом обратно. Со стороны это выглядело как забавная игра в гляделки. В утреннем полумраке котельной, где пахло старым маслом и ещё чем-то неуловимо домашним, это был почти нормальный разговор. Почти как раньше. До того, как мир сломался.

Никитос с Алисой переглянулись. Молча. Потом синхронно посмотрели на командиров, застывших в позах петухов на насесте.

— Идёмте уже, — сказал Никитос, поднимаясь и натягивая старую, застиранную кофту. — А то они сейчас уставы цитировать начнут. Я это переживал один раз, второго не вынесу. У меня сердце не казённое.

— Идём, — согласилась Алиса, наконец-то вставая с дивана. — А то они так и будут стоять. До вечера. Глазея друг на друга. Как истуканы.

Арсений и Санек переглянулись. Взгляды скрестились. На мгновение показалось, что сейчас начнётся новый раунд. Но Санек первым сдался — улыбнулся, махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Бёрпи я вам сегодня дарю. Но завтра — без вариантов.

— Какой щедрый, — буркнул Арсений, но в голосе уже не было раздражения. Только усталая благодарность. За то, что этот день начался не с тревоги, а с этого. С нормального. С почти человеческого.

Они потянулись к выходу из котельной, толкаясь в дверях, переругиваясь и смеясь. Утро начиналось. Как все утра здесь. С шуток, с толкотни, с бодрящей боли в мышцах от отжиманий, с бесконечного «встаём-встаём». И с надеждой. Незримой, хрупкой, но всё же живой. Которая, как и они сами, держалась здесь, в этом маленьком доме на окраине Фатеево, наперекор всему.

***

Все быстро умылись — холодной водой из ведра, фыркая и отплёвываясь, — сходили в туалет, натянули спортивную одежду и вышли во двор. Утро встретило их свежестью, которая в этом новом мире стала роскошью. Воздух ещё не успел прогреться, висел прохладный, влажный, с запахом росы и скошенной травы. Пахло жизнью. Настоящей. Которую они сами здесь построили.

Дед уже был на крыше. Силуэт на фоне бледного утреннего неба застыл неподвижно — как памятник самому себе. Старая, выцветшая куртка, бинокль на шее. Он смотрел в сторону леса, на восток, где небо уже начинало розоветь. Смотрел так, будто пытался разглядеть там ответы на вопросы, которые никто не решался задать вслух.

— Доложить обстановку, — голос из рации сухой, с хрипотцой. Дед не спал всю ночь. Или спал, но урывками — как всегда. Его глаза, даже на расстоянии, казались красными и воспалёнными. Но рука с рацией была твёрдой. Стальной.

— Обстановка спокойная, — Арсений поднёс рацию ко рту. Голос — чёткий, по-военному, хотя формальностей здесь никто не требовал. — Никого не замечено. Сейчас — до Евгения Петровича и обратно. Небольшой кросс. Разминка и проверка периметра. Приём.

Он говорил, а рука сама поднялась к виску. Привычка, от которой не могли отучить уже полгода. От которой не хотели отучать. Потому что она напоминала о том, что они всё ещё люди.

— Вас понял, — голос деда в динамике чуть смягчился. — С богом. Конец связи.

Четверо человек вышли из калитки. Петля всё время скрипела. Никто её не смазывал. Говорили, что так безопаснее — слышно, когда кто-то заходит. На самом деле просто забыли. Или не было масла. Или было, но его берегли для оружия.

Они побежали лёгким бегом до хутора Евгения Петровича. Ноги сами несли по укатанной тропе — широкой, плотной, с вытоптанной травой по краям. Слева — лес, старый, тёмный, с густыми кронами, сквозь которые едва пробивался свет. Справа — поле, пустое сейчас, засеянное только ветром и тишиной. Впереди — хутор, белеющий стеной на фоне зелени.

Никто не боялся этих округов уже. Чего бояться? Тут всё наше. Всё под контролем. А контроль был в том, что Пётр Сергеевич каким-то образом стал вожаком новой стаи. Раньше, в самом начале, он был одним из «лентовских» — той самой первой волны заражённых, которая выкатилась из гипермаркета. Сейчас был «фатеевским». Его стаю так и прозвали — «фатеевские». Улыбашки, которые были под его командованием, патрулировали округу и не подпускали никого к дому. Они появлялись из-за деревьев, из оврагов, из высокого бурьяна — бесшумные, быстрые, с той странной, жутковатой грацией, которой у них раньше не было.