Сципион Африканский. Щит и меч Рима

В эфире, после совета, Марс и Минерва встретились на нейтральной территории у подножия небесных конюшен, где кони Солнца готовились к своему ежедневному пробегу.

– Ну что, сестра, – начал Марс с неохотой. – Как ты представляешь его первую победу, наше творение, это мальчик?

– Он не выиграет её на поле боя, – ответила Минерва, глядя, как переливаются её волосы. – Он выиграет её здесь, – она указала пальцем на свой висок. – Он увидит то, чего не видят другие. Возможно, он поймёт, что для победы над Карфагеном не обязательно сражаться с Ганнибалом в Италии, если тот решится всё-таки напасть на Рим. Ему нужно будет ударить по самому Карфагену, по его корням, только в этом случае возможна победа.

– Ударить в Африку? – усмехнулся Марс. – Смелая мысль, безумная, как я люблю. Ему понадобится для этого вся моя отвага.

– И весь мой разум, – парировала Минерва. – Ибо одного мужества мало. Нужно будет убедить сенат, найти союзников, подготовить флот. Все это – задачи для ума.

В это время Венера и Диана стояли у серебряного источника, в котором купались звёзды.

– Спасибо, сестра, – сказала Венера. – За то, что защитишь его от низменных страстей. Я дарую ему способность любить, но ты убережёшь эту любовь от разлагающей силы похоти. Когда пройдёт его весёлая бурная молодость, то его сердце должно принадлежать Риму и той единственной женщине, истинной любви.

– Он будет верен ей, как лань своему лесу, – кивнула Диана. – Но помни, даже я не могу защитить его от боли утраты. Если он полюбит глубоко, он будет страдать глубоко, таков закон.

– Я знаю, – грустно ответила Венера. – Но лучше страдать от любви, чем утонуть в грязи порока.

А Вулкан в своей кузнице уже начал работу. В этот раз он не ковал доспехи, а взял кусок чистейшего небесного железа и начал выковывать из него стержень, основу неколебимости и твёрдости. С каждым ударом молота этот стержень становился прочнее.

– Стойкость… – бормотал он. – Терпение… Пусть ничто не сломит его, ни предательство, ни клевета, ни долгие годы войны.

*****

Через четыре дня после визита аугура Рим проснулся под странным небом. Солнце взошло, но свет его был рассеянным, молочным, будто сквозь тончайшую ткань. На Форуме, у подножия Капитолия, собралась толпа. Люди указывали на статую Юпитера. Из глаз мраморного бога медленно сочилась вода, словно слезы, а жрецы в смятении воздевали руки к небу.

В это время с Марсова поля прибежал запыхавшийся легионер. – Орлы! – кричал он. – Орлы легионов, стоящих лагерем у города, все как один, повернули головы на восток и издают крики. Никто не может заставить их замолчать.

А на рыбном рынке у Тибра торговец разрезал огромного тунца и обнаружил у него в брюхе идеально отполированный, сияющий кусок янтаря, внутри которого была застыла маленькая, совершенная золотая статуэтка волчицы, вскармливающей двух младенцев.

Весь город заговорил о знамениях. Одни видели в них предвестие новой беды, другие – надежду. Сенат и жрецы собрались на экстренное заседание, дабы истолковать волю богов.

А в дом Корнелиев стали стекаться родственники, друзья, любопытные. Публий Сципион выглядел подавленным и величественным одновременно. Он понимал, что его семья оказалась в центре божественной бури и опасался этого. Помпония же, напротив, была спокойна. Сидя в своем кресле, она гладила живот и смотрела в окно на молочно-белое небо. Она знала, это были не слезы Юпитера, это были слезы Венеры, слезы радости и надежды. Тень будущего, длинная и определенная, уже легла на Рим. И в центре этой тени стоял дом Сципионов, где в тепле материнского чрева уже билось сердце того, кому предстояло стать и щитом, и мечом, и который уже был готов появиться на свет. Ей послышался шепот: «… время пришло…».

*****

Роды начались с первыми сумерками и были по-настоящему тяжелыми. Двое суток ребенку что-то не позволяло появиться на свет. Помпония, обессиленная и покрытая липким потом, металась на своем ложе, ее крики были уже хриплые и тихие. Светильники, казалось, гасли и разгорались в такт ее схваткам, а за окном все это время бушевала гроза, молнии рвали небо над Римом, сопровождаемые раскатами грома.

В одну из схваток Помпонии послышался всего на мгновение скрежет голоса, не похожий на тот, что иногда отдавался у нее в голове: «….. Ваши боги попытались забрать у нас нашего сына и теперь мы имеем право забрать твоего….»

Акушерки, опытные и видавшие всякое, начинали уже перешептываться. Они поливали пол отварами богородичной травы, чтобы ускорить дело, жгли ароматические смолы, чтобы отогнать злых духов, но ничего не помогало. Казалось, невидимая сила сжимала чрево Помпонии стальными тисками, не желая отпускать ребёнка. Публий нервничал, метался по соседнему залу, сжимая кулаки до хруста, но был бессилен и не мог помочь.

На рассвете третьего дня, когда силы, уже казалось, окончательно оставили Помпонию, и акушерки уже украдкой обменивались сочувствующими взглядами, наконец случилось чудо. Гроза стихла так же внезапно, как и началась. В разрыве туч показался первый луч солнца, он упал прямо на изможденное лицо роженицы. И в этот миг случилось волшебство рождения. Младенец явился на свет в тишине, последовавшей за последним, решающим усилием Помпонии. Его первый крик был полнозвучным, властным и требовательным возгласом, похожим на клекот орленка, впервые ощутившего под собой пропасть, крик полный силы и желания жить. В наступившей тишине акушерка, принимавшая ребенка, ахнула, задрожавшими руками поднося его к свету.

– Мальчик! – выкрикнула она, и голос ее задрожал, – смотрите, на плече знак.

На крошечном, еще влажном плечике младенца, прямо под ключицей, алело родимое пятно. Совершенный, будто выведенный рукой знак, в точности повторяющий изгиб свернувшейся кольцом змеи.

Мальчика, по сложившемуся обычаю, нарекли Публием, в честь отца. Дом Корнелиев наполнился радостью и ликующим смехом, смешанным с суеверным страхом. Рабы и слуги шептались в углах, бросая на колыбель испуганные взгляды. Публий старший, глядя на сына, испытывал отцовскую гордость, этот ребенок был желанным и будет любим в этом доме.

Настоящее испытание ждало их, когда ребенку исполнилось несколько лун. В одну из безветренных, душных ночей служанка спала на циновке у самой колыбели. Ее разбудил знакомый, леденящий душу холод, тот самый, что она чувствовала когда-то в спальне господ, но боялась открыть глаза и посмотреть на причину. В этот раз она открыла глаза и замерла, парализованная ужасом. Там был змей, его гигантское, переливающееся в лунном свете тело обвивало плетеную колыбель, образуя вокруг младенца стену из плоти и чешуи. Голова чудовища покоилась на груди ребенка, рядом с его крошечной ручкой. Мальчик не плакал, он спал глубоким, безмятежным сном, и на его личике застыло выражение детского спокойствия. Его пальчики, маленькие и розовые, сжались вокруг холодной, мерцающей чешуи, словно находя защиту. Служанка в страхе отползла на коленях, а затем, поднявшись, бросилась прочь, ее крик огласил весь дом. Публий и Помпония вбежали в детскую и застыли на пороге, как вкопанные. Зрелище было одновременно ужасающим и нарушающим все законы природы. Чудовище из древних сказок как будто охраняло их сына с какой-то нежностью. Публий схватился за рукоять кинжала, висевшего на стене в спальне.

– Не двигайся! – прошипел он своей жене, заслоняя её собой, его лицо исказила гримаса ярости и страха. – Я прикончу эту тварь.

– Нет! – её голос прозвучал как приказ. Лицо Помпонии было бледным, как статуя, но глаза горели огнём. Она отстранила мужа и сделала шаг вперёд, к колыбели, протянув руку.

– Не смей, Публий, это не враг, это его страж, это знак, данный нам свыше. Смотри же, Змей не причиняет ему вреда.

Змей и вправду не причинял вреда и, услышав голоса, медленно поднял свою голову. Его молочные, светящиеся изнутри глаза обвели их безразличным взором. Затем, не выражая ни малейшей спешки, он плавно развернул свои сверкающие холодным светом кольца и так же бесшумно, как призрак, скользнул в темноту коридора, растворившись в ней без следа.

Если бы Публий младший уже умел говорить, то сказал бы своим встревоженным родителям, что сейчас у него в голове прозвучал впервые шёпот богов: «… ты наш дар этому миру…».

*****

Наутро дом Сципионов оказался в настоящей осаде, слух о визите змея распространился по Риму со скоростью света. Кто-то верил, а кто-то говорил, что это лишь сказки. Но все-таки у ворот собралась разношерстная толпа зевак, любопытные плебеи, важные матроны в носилках, торговцы, бросившие свои лавки, и жрецы всех мастей. Все они желали посмотреть на мальчика. Но когда мальчика представили на обозрение, все разочарованно разошлись: обычный младенец, все в нем было обычно, и отличительные черты не проявлялись.

Спустя три дня в атриум Сципионов явилась делегация во главе с верховным авгуром, почтенным Луцием Клавдием. Он был стар, кожа его была похожа на пергамент, но глаза источали проницательность. Церемония осмотра была выдержана в строжайших древних традициях. Авгур окурил комнату дымом священных трав, произнес молитвы, а затем долго и пристально изучал младенца. Он склонился над знаком на его плече, вглядываясь в каждый изгиб, словно читая книгу. Его тонкие, дрожащие от старости пальцы осторожно провели по коже ребенка, не касаясь ее, чувствуя исходящую от знака энергию. Он задавал вопросы Помпонии и Публию, внимательно выслушивая каждое слово, затем он удалился в таблинум для размышлений, а весь дом, от хозяев до последнего раба, замер в напряженном ожидании.

– Граждане Рима, – начал он, и его голос заполнил собой все пространство, заставляя слушать. – Мы имеем дело с явлением исключительным, выходящим за рамки обычных знамений. Змей – существо сакральное, многоликое, хранитель подземных богатств, символ самой земли, ее плодородия и целительной силы. Змей, сбрасывая кожу, причастен к великой тайне вечного обновления, к тайне, граничащей с бессмертием. Но глаза эти – молочные очи, что видят не наш мир, а мир иной, мир чистых сущностей и воли богов, – это знак высшего откровения. Знак того, что перед нами не просто послание, а посланник. Он сделал паузу, и его взгляд встретился с взглядом Публия-старшего.

– У меня не осталось никаких сомнений. Публий Корнелий, Ваш дом удостоился величайшей чести. Вам было явление самого царя небес, Юпитера в его древнейшем обличье, в том облике, в котором ему поклонялись на наших семи холмах еще до того, как Ромул провел свою первую борозду. Бог был здесь, в ваших стенах.

В атриуме повисла гробовая тишина.

– Юпитер не просто даровал вам сына, – авгур медленно повернулся к колыбели, и его рука простерлась в сторону младенца. – Он вручил Риму своего избранника. Он отметил этого младенца как орудие своей воли. Ваш сын не принадлежит только вам, он принадлежит всей Республике. Его судьба будет неразрывно и навеки сплетена с судьбой Рима. Вам выпала великая честь воспитать того, кого избрал и отметил своим перстом сам Юпитер. Но помните: никто не должен знать об этом, только те, кто находится здесь и сейчас. Не будем давать поводов черни беспокоить мальчика и этот дом. Пусть он выполнит свою миссию как обычный человек, а не как посланник богов. Официальное толкование прозвучало как высшее благословение.

Той же ночью, когда слуги разошлись, а пламя в лампадах догорало, опуская покои в полутьму, Публий Старший и Помпония остались наедине в таблинуме. Между ними была тишина, немой ужас и трепет от происходящего. Они стояли, не касаясь друг друга, пока, наконец, Публий не сделал шаг и не обнял жену. Он чувствовал, как мелко дрожит её тело под тонкой одеждой.

– Что мы взрастим в этих стенах, Помпония? – глухо спросил он, глядя поверх её головы в темноту. – Избранника богов или проклятие для нашего рода?

Она прижалась лбом к его груди, туда, где под туникой билось ровное, твердое сердце, и её голос прозвучал тихо, но с убежденностью, которой не было у него.

– Мы вырастим достойного сына, – сказала она. – Все остальное – воля богов. Они дали нам его не для того, чтобы мы сейчас дрожали, а для того, чтобы защищали, пока сможем. – Она замолчала, и её пальцы судорожно сжали складки его туники.

С этого дня змей больше не появлялся, но его незримое присутствие витало в доме. Мальчик рос не по дням, а по часам, и его развитие поражало не только физической крепостью, но и недетской, сосредоточенной серьезностью. Взрослые, даже самые надменные, под этим взглядом невольно опускали глаза, смущенные и приниженные.

Однажды, когда Публию было около пяти лет, он играл в залитом солнцем перистиле с другими детьми знатных родов. Завязалась обычная детская ссора из-за игрушечного коня, выточенного из слоновой кости. Самый крупный и задиристый из мальчишек, сын одного из влиятельнейших сенаторов, грубо толкнул маленького Публия, пытаясь отнять у него заветную игрушку. Все присутствующие – дети, рабы, педагоги, наблюдавшая из окна Помпония – замерли в ожидании привычного исхода: слез, яростного сопротивления или жалоб. Но Публий не сделал ничего из этого, не заплакал и не закричал. Молча, с невозмутимым спокойствием, отступил на один шаг, выпрямил спину и устремил на обидчика свой взгляд, не произнеся ни единого слова. Сын сенатора отшатнулся, будто получив удар, его наглое выражение лица сменилось на маску страха. Он побледнел, бросил коня, как раскаленный уголь, и, бормоча бессвязные извинения, пулей вылетел из перистиля. Остальные дети смотрели на младшего Публия со страхом. Помпония, наблюдавшая за этой маленькой сценой, поняла все окончательно и бесповоротно. Ее сын не просто был отмечен богами, он был сосудом, в который боги вложили частицу своей божественной воли. Змей, приползший в их брачное ложе, не просто подарил ей ребенка, но и вложил в его колыбель семена своей воли. И теперь это семя прорастало, крепло и наливалось силой, готовясь однажды изменить ход истории, сокрушая на своем пути все. Она посмотрела на высокое небо, где медленно плыли облака, принимая причудливые формы, и ей снова почудилось в их очертаниях знакомое, чешуйчатое, бесконечно длинное тело.Глава 3. Учитель и Бог

Глава 3. Учитель и Бог.

Того, кто много славных дел своей рукою совершил, Чьи подвиги ещё живут, кому дивятся все народы, Того отец в одном плаще сам вывел от подруги

– Авл Геллий. Аттические ночи. VII, о юности Публия

Политический строй Рима этого времени напоминал сложный, живой и порой противоречивый организм. Это была смешанная республика, где элементы монархии, аристократии и демократии находились в хрупком равновесии. Система строилась на совокупности законов, неписаных обычаев и практики.

Существовали три столпа власти: магистратуры, сенат, народ. Магистратуры были исполнительной властью, строго иерархичные, коллегиальные и краткосрочные, обычно на один год. Карьера патриция или богатого плебея была чётко расписана:

Квестор – первая ступень, с 27 лет. Финансисты и казначеи: ведали казной в Храме Сатурна, сопровождали консулов в провинциях, отвечали за снабжение войск. Должность давала пожизненное место в сенате.

Эдил – не обязательная, но важная для популярности ступень. Отвечали за благоустройство города, дороги, водопроводы, рынки, раздачу хлеба, организацию публичных игр. Тратили личные средства, чтобы завоевать расположение толпы.

Претор – уже высокая должность. Главная функция – отправление правосудия в городе. Второй претор разбирал тяжбы с участием людей, не являвшихся гражданами Рима. Преторы обладали империем – высшей властью, включавшей право командовать войском и вершить суд.

Консул – вершина карьеры, царская власть на год. Обладали высшим империем. Верховные главнокомандующие, председатели в сенате и народных собраниях, высшие магистраты. Их именами называли год. Чтобы избежать узурпации, они избирались в паре и могли наложить вето на решение коллеги. После года полномочий становились проконсулами, получая в управление провинцию, например, Сицилию или Корсику.

Цензоры избирались раз в 5 лет на 18 месяцев из бывших консулов. Самая почётная и авторитетная должность. Проводили ценз – перепись граждан с оценкой имущества для распределения по военным и налоговым разрядам. Составляли список сенаторов, обладая правом исключить недостойных за аморальное поведение. Заключали государственные контракты на строительство дорог и храмов.

Были и особые магистратуры.

Диктатор. Назначался консулами в экстренный случай на 6 месяцев по решению сената. Обладал неограниченным империем, отменявшим власть всех других магистратов. В 235 г. до н.э. эта должность ещё не была дискредитирована и считалась священным инструментом спасения Республики.

Плебейский трибун. Священная и неприкосновенная должность, защитник прав плебеев. Обладал правом вето на любое решение любого магистрата, сената или собрания, если оно ущемляло интересы плебея. Мог созывать плебейский совет и сенат. Его дом должен был быть всегда открыт для любого гражданина.

Сенат – фактический мозг и центр Республики. Это было не выборный орган, а собрание примерно 300 отцов, бывших магистратов, пожизненно. Его власть основывалась не на законе, а на авторитете – непререкаемом моральном и политическом весе. Под его контролем находились государственная казна и внешняя политика. Назначение провинций консулам и преторам. Принятие сенатус-консультов – рекомендаций для магистратов и народных собраний, которые на практике были равносильны законам. Заседания проходили в Курии или в освящённых местах. Решения принимались без формального голосования, путём оценки мнения наиболее уважаемых сенаторов. Консул-председатель обращался к ним по старшинству.

Народные собрания. Суверенный источник власти, но крайне архаичный и управляемый аристократией.

Центуриатные комиции. Военно-имущественное собрание. Граждане делились на 193 центурии по имущественному признаку. Богатейшие, составлявшие меньшинство, имели большинство центурий. Избирали консулов, преторов, цензоров, объявляли войну и мир, выступали как высшая судебная инстанция.

Трибутные комиции. Собрание по территориальным округам – трибам. Принимали законы, избирали низших магистратов – квесторов, эдилов, рассматривали апелляции по штрафам.

*****

Солнце стояло в зените, превращая Рим в гигантскую печь. Все вокруг над форумом дрожало от зноя, но в глухих переулках Палатинского холма царила тенистая прохлада. Именно здесь, в одном из таких переулков, остановился Лисий из Афин. Перед ним возвышались ничем не примечательные снаружи, но мощные и неприступные ворота дома Корнелиев. Дубовые створки, окованные бронзой, казались неприступными. Лисий, достигший уже сорокалетнего возраста, в его поношенной, но всегда безупречно чистой греческой хламиде, чувствовал себя чужим в этом городе. Он был философом-стоиком, учеником Хрисиппа, и все его пожитки умещались в логических умозаключениях и ясности ума. Рим с его грубыми нравами, культом предков и воинственной спесью казался ему оплотом варварства. Его учитель в Афинах, узнав о бедственном положении Лисия, написал письмо своему старому знакомцу, римскому патрицию. «Иди к Корнелиям, – сказал учитель Лисию, – сейчас они ищут учителя для своего сына, кроме этого мне ответили в письме, что Корнелии ценят греческую образованность. Обучай их сына, это даст тебе кров и пищу».

– Кров и пища, – Лисий с горечью усмехнулся про себя. Он, некогда блиставший в Афинской стое, вынужден теперь был наниматься в педагоги к какому-то римскому щенку. Он уже видел в своих мыслях избалованного, капризного мальчишку-римлянина, который вместо изучения наук будет размахивать палкой и изображать из себя полководца.

Привратник, могучий раб, выслушав о причинах посещения, молча пропустил его внутрь. И вот Лисий оказался в атриуме – сердце римского дома. Его впечатлила роскошь и порядок в доме. Пол из разноцветного мрамора, в центре неглубокий бассейн – имплювий, где плавали несколько оранжевых карпов. Вдоль стен в нишах стояли восковые маски предков. Их пустые глазницы, казалось, следили за каждым входящим. От всего вокруг веяло достоинством и холодом.

Его встретил сам хозяин дома, Публий Корнелий Сципион. Лисий увидел, что это был мужчина с коротко остриженными седеющими волосами, лицо с морщинами и шрамами.

– Лисий из Афин? – его голос был спокойным, ровным, безэмоциональным. – Меня уверили, что ты сведущ в науках.

– Я стараюсь следовать по стопам Зенона и Хрисиппа, господин, – почтительно склонил голову Лисий.

– Стоик? – в голосе Сципиона мелькнул интерес. – Хорошо, меня это устраивает, вот, познакомься с моим сыном.

Он жестом подозвал мальчика, наблюдавшего из тени колоннады. Тот вышел на свет, и Лисий замер. Ему было не больше девяти лет, был одет в простую белую тунику, подпоясанную кожаным ремешком. До этой встречи Лисий видел сотни римских детей – громких, резких, с лицами, уже пытавшимися копировать суровые маски отцов. Этот мальчик был иным и стоял неподвижно, его осанка была прямой, но естественной, без показной выправки. Глаза серые, необычайно ясные, глубокие и удивительно красивые, длинные волосы. Мальчик смотрел на Лисия внимательным, изучающим взглядом.

– Публий, – сказал отец, – это Лисий. Он будет учить тебя греческой грамоте и мудрости. Слушайся его и внимай всему, что он будет тебе говорить.

Мальчик кивнул, не опуская взгляда, – Приветствую тебя, учитель, – его голосок был тихим, но четким, без тени робости.

– Обучи его грамматике, риторике и основам логики, – вновь обратился к Лисию Сципион старший. – Ему необходимо хорошее знание греческого, и усмири его, если потребуется. Ум у него быстр, а характер тяжелый, Публий часто бывает своеволен.

Лисий почтительно кивнул, но подумал про себя: «Интересно, как это римлянин предлагает мне усмирять методами стоицизма? Я должен не усмирять, а объяснять, мальчик сам должен понять, что познание ведет к добродетели».

Их первые занятия проходили в таблинуме, кабинете хозяина дома. Комната была строгой: деревянный стол, несколько кресел, полки со свитками, запах воска, древесины и легкой пыли. Лисий начал с азов, с алфавита, с простейших фраз на греческом и ожидал сопротивления и капризов. Но очень быстро его скепсис сменился сначала интересом, а затем и изумлением. Мальчик схватывал удивительно быстро все: буквы, их звучание, правила построения фраз. Уже через неделю Публий строил простые предложения, через месяц бегло читал адаптированные тексты, у него было интуитивное понимание структуры языка, его скрытой логики. Лисий развернул перед Публием драгоценный свиток с «Илиадой» Гомера.

– Это основа основ, Публий, здесь и героизм, и страсть, и гнев, и мудрость богов. Здесь начало нашей общей эллинской, то есть, человеческой культуры.

Лисий начал читать, переводя гекзаметры на латынь, объясняя предысторию похищения Елены, сбор ахейцев, стихи об Ахиллесе. Публий сидел, уставившись в покрытую письменами кожу, его лицо было спокойным и внимательным.

– Представь, – сказал Лисий, увлекшись, – этот великий город, Трою. Его стены, воздвигнутые, по преданию, самим Посейдоном, были неприступны. Ахейцы высадились у Скироса…».

Внезапно Публий перебил его: – Они высадились в Авлиде, учитель, не у Скироса. Скирос – это где Фетида скрывала Ахиллеса.

Лисий опешил, он действительно ошибся, увлекшись: – Ты совершенно прав, мой ученик, в Авлиде. Прости мою оплошность, но откуда ты знаешь, тебе кто-то уже читал ее?

Публий не ответил. Вместо этого взял вощеную табличку, острый стилус и начал водить по мягкому воску, выводя линии. Сначала это был извилистый берег с удобной бухтой, потом дуга большого залива, затем ряд холмов, идущих вглубь суши.

– Что ты рисуешь? – спросил Лисий, с любопытством наклоняясь.

Мальчик не отрывался от работы, его пальцы двигались с уверенностью, будто обводя невидимый контур. – Они встали лагерем здесь, – он ткнул стилусом в точку на берегу нарисованной бухты, – место неудачное. Пресная вода далеко, в устье той реки, – он провел линию к изгибу, который был Скамандром. – Ветер постоянно дул с моря, он приносит запах гниющих водорослей и смолы. Они день и ночь чинили корабли, смола в котлах постоянно кипела.

Лисий замер и смотрел на возникающую на табличке карту, это была точная карта троянского побережья. Мыс Сигей, река Скамандр, равнина, где происходила битва, все было на своих местах. Более того, мальчик описывал вещи, которых не было ни в тексте Гомера, ни в известных Лисию комментариях. Запахи, бытовые детали лагеря.