Сципион Африканский. Щит и меч Рима

– Удачу? – Юнона рассмеялась, – Прекрасно, поистине прекрасно. Ты хочешь сделать его баловнем судьбы? Ну ладно, не стану мешать, я не буду насылать на него болезни, не стану ослеплять его в бою, раз Вы просите. Я согласна на Ваш выбор, пусть будут Корнелии. Но знайте все, ничто не дается даром. Я возьму с него свою цену, дам тяжесть долга, что будет давить на плечи тяжелее свинцового плаща, дам бремя славы, что будет жечь его, как раскаленный доспех. Его величайшие победы будут отравлены жалкой, мелкой завистью тех, кого он спас. И алтарь, который он возведет, станет его же тесной темницей. Он будет и спасителем, и пленником Рима. Таков мой дар, такое мое решение, потому что баланс должен быть соблюден.

Юпитер медленно кивнул, тем самым приняв условия этой небесной сделки. Жертва одиночеством и непониманием ради общего блага казалась ему справедливой ценой.

– Да будет так, – изрек он. – Мы не сделаем его неуязвимым, не даруем ему бессмертия. Мы сделаем его просто необходимой частью судьбы Рима. Марс, что даруешь ты, кроме ярости?

– Я вложу в него отвагу, – провозгласил бог войны. Отвагу, что позволит ему принять вызов, когда все остальные отступят. Отвагу, чтобы смотреть в лицо Ганнибалу, не опуская взора, и видеть в нем не чудовище, а человека. Отвагу идти против воли сената и толпы, если его разум подскажет ему иной путь. Я дам ему сердце льва, но в груди человека.

– Минерва? – обратился Юпитер к дочери. – Что добавишь ты к его разуму?

– Я вдохну в его разум искру провидения, – сказала она, и её пальцы провели по пряже. Он не будет знать того, чего не может знать, но он будет видеть поле боя, видеть цель и средства. Он будет читать замыслы врага, угадывая их. Но знание – это тоже бремя. Он будет одинок в своём понимании. Его слова будут встречать непонимание, его планы – насмешки тех, кто не будет его понимать.

В этот момент с места, большого кузнечного горна, поднялся Вулкан, супруг Венеры. Его мощная, исковерканная тяжелым трудом фигура отбрасывала широкую, неподвижную тень. В руках он сжимал молот – инструмент творца, способный и разрушать, и созидать.

– Тогда я выкую ему душу, – прогремел его голос. – Не гибкую, как твои нити, Минерва, и не пламенную, как твой гнев, Марс. Я выкую ему стойкость, терпение, умение выносить жар горна и удар молота, душу, что не даст трещины и не сломается. Чтобы, когда все вокруг будут метаться в панике, его дух стоял, как крепкая наковальня, готовая принять любой удар судьбы и отковать из него свою победу. Он будет упорен, как сама земля и как сама скала.

Следом за ним, с самого края круга, поднялся Аполлон, сын Юпитера и земной женщины. В его руках золотой лук, на тетиве которого была натянута мелодия, готовая родиться.

– Я коснусь его уст, – промолвил Аполлон, и голос его был чист и ясен, как вода в роднике. Я ниспошлю ему дар слова, умение зажигать сердца суровой, обнажённой истиной. Его речи будут лететь, как мои стрелы, прямо, неотвратимо, поражая прямо в сердце. Он сможет убедить там, где сила бессильна, воодушевить там, где надежда мертва. И ещё, – Аполлон сделал паузу, – я дам ему способность видеть красоту даже в руинах, музыку в шуме сражения, гармонию в хаосе. Это умерит его победы и смягчит горечь его поражений.

Затем, из тени огромной колонны, напоминавшей ствол древнего кипариса, вышла сестра-близнец Аполлона – Диана. От неё пахло лесом, лунным светом, прохладой горных озёр и дикой, неукрощённой свободой.

– Я наделю его зрением охотника, – сказала она. – Он будет видеть не только целое, но и детали, невидимые другим. След на влажной земле, выдающий замысел врага, слабую точку в неприступной стене, тень сомнения в глазах непобедимого полководца. Он будет чувствовать ландшафт, читать его складки и тайные тропы. И ещё. – она посмотрела прямо на Венеру, и взгляд их на миг встретился в молчаливом согласии, – я дам ему мою чистоту и неприкосновенность. Чтобы похоть и низменные страсти не затуманили его разум в час испытаний, не отвлекли от цели.

Последним, с озорной улыбкой, выступил Меркурий, сын Юпитера и богини весны Майи. Он появился, удобно развалившись на пустовавшем до сих пор троне, вертя в длинных, ловких пальцах свой жезл, обвитый двумя змеями.

– А я, – начал он, и в его голосе слышался лёгкий, насмешливый оттенок, – позабочусь о сущих пустяках, которые вы, могучие владыки, вечно упускаете из виду. Я научу его ноги быть быстрыми в принятии решений, в перемещении войск, в охвате фланга. Я сделаю его ум гибким и изворотливым, как дорога в горах, чтобы он мог договориться так же легко, как отдать приказ последнему легионеру. Я подарю ему то, что вы все упускаете – лёгкость. Лёгкость в движении, в мысли, в общении. Без неё все ваши дары станут для него невыносимой ношей, что сломит хребет любому смертному.

Юпитер выслушал всех. Эфир сгустился, наполненный до предела мощью готовых излиться даров. Казалось, ещё миг и пространство не выдержит.

– Свершилось, мы делаем его богом среди людей, но не отменяем его смертную природу. Да будет так.

Он сомкнул ладонь. И в ней, в сжатом кулаке бога, вспыхнуло сияние, слепящее, тёплое, живое, – это был сгусток божественной судьбы, квинтэссенция воли богов.

И этот сгусток устремился вниз, пронзая слои эфира, преломляясь в сферах планет. Он летел в мир смертных, в тёплое чрево знатной римлянки по имени Помпония, покоившейся в своём доме на Палатинском холме, ещё не ведая, что стала избранницей богов.

Глава 2. В доме Корнелиев. Рим и Карфаген.

Венера, наблюдая за рождением мальчика и готовая помочь в любую секунду: «Dhuater tumti kei dhu urnus aterti»

(Принесите небеса на землю и возвратите свет на небеса).

Город на семи холмах дышал глубоко и уверенно. С высоты Капитолийского холма город казался морем черепичных крыш, рыжих и терракотовых, перемежающихся редкими пятнами зелени частных садов. Граница города всё ещё упиралась в Сервиевы стены, возведённые века назад. Они местами выглядели архаично и тесно, некоторые районы уже выплескивались за их пределы, но эти стены из грубого туфа были символом неприступности. Ворота кишели жизнью, пропуская в город потоки крестьян, торговцев, скота и военных патрулей. Римский Форум был политическим, религиозным и деловым сердцем – вымощенная неровными камнями, многолюдная и грязноватая мостовая между холмами. Здесь, под открытым небом, кипела жизнь. Был Комиций – круглое пространство у Курии, где собирались народные собрания. Земля здесь была утоптана тысячами сандалий. Курия – само здание сената, относительно скромное, из кирпича и дерева, внутри которого на деревянных скамьях решалась судьба Италии. Ростра – ораторская трибуна, украшенная носами захваченных карфагенских кораблей, немой укор поверженному врагу и символ новой, морской мощи Рима. Храмы, небольшой, древний Храм Весты с его вечным огнём, где весталки, хранительницы святыни, двигались как белые тени. Храм Сатурна, в подземельях которого хранилась государственная казна. Храм Кастора и Поллукса, три стройные колонны которого были местом омовения после битвы.

Капитолийский холм был духовным центром. На него вела крутая дорога Кливус Капитолинус. На вершине, на Капитолии, гордо высился величественный Храм Юпитера Величайшего. Построенный ещё при Тарквиниях, он уже не казался таким грандиозным, но его тройное посвящение Юпитеру, Юноне и Минерве делало его средоточием римской религии. Крыша была покрыта позолоченной бронзой, и в солнечный день она слепила глаза. Здесь приносили жертвы перед началом войны и здесь же благодарили за триумф. Палатинский холм, место, где по преданию выкормили Ромула и Рема. Теперь это самый престижный адрес Рима. Здесь, среди виноградников и священных рощ, стояли просторные дома-атриумы знати, вроде дома Сципионов. Их фасады были лишены окон, внутрь вели скромные двери, но за ними скрывались внутренние дворики с бассейнами, окружённые колоннадами. Авентинский холм, занятый в основном плебеями, ремесленниками и иностранцами. Здесь царил грохот молотков из кузниц, запах кожи с кожевенных мастерских, крики торговцев в лавках. Это был район мятежный и шумный. Эсквилинский холм. Его окраинная часть, особенно к востоку от Сервиевой стены, служила свалкой и кладбищем для бедняков, это было место, куда старались не ходить без нужды.

Субура – узкая, грязная, вечно запруженная долина между Виминалом и Эсквилином. Это самый густонаселённый, шумный и дурнопахнущий квартал Рима. Многоэтажные доходные дома, инсулы, из дерева и сырцового кирпича лепились друг к другу, почти не пропуская свет. С верхних этажей выливались нечистоты, на верёвках сушилось тряпьё, в лавчонках на первых этажах торговали всем подряд. Здесь слышалась речь на десятке языков, пахло дешёвым вином, жареными бобами, человеческими испражнениями и дымом тысяч очагов. Пока не появились гигантские акведуки. Город питают родники, колодцы и Аква Аппия – первый, проложенный ещё в 312 г. до н.э., подземный водопровод, доставляющий воду с дальних холмов к рынкам и фонтанам. Воду ценят и экономят. Величайшее чудо римского гения – Клоака Максима. Изначально ручей, теперь это мощный подземный туннель-коллектор, построенный из огромных каменных блоков. Он осушает низины между холмами, унося нечистоты и ливневые воды в Тибр. Его устье на берегу реки, зрелище впечатляющее и зловонное.

Тибр – главная транспортная артерия. Набережных как таковых нет, берега глинистые и застроены причалами, складами и доками. Здесь разгружают зерно из Сицилии, оливковое масло из Греции, строительный лес. Вода в реке мутная, желтоватая, несущая в себе всю грязь города. Через неё перекинуты деревянные мосты, самый древний и священный – Мост Святого Ангела, уже частично перестроенный в камне.

Дух города – это дух суровой, дисциплинированной жизни. Повсюду видны следы войны и роста, новые храмы, возведенные по обету, добыча, выставленная напоказ, лица провинциалов и рабов, которых становится всё больше.

Помпония, жена Публия Корнелия Сципиона, спала в эту ночь беспокойно. Ей снились сны, полные огня и шума. Она видела лица, где-то прекрасные, а где-то ужасные, видела орлов, сражающихся со змеями, и слышала голоса, говорившие на языке, похожем на гром. И вдруг она проснулась резко, как от толчка. И поняла, что комната залита светом, но свет исходил не от ночной лампы и не от луны, пробивавшейся сквозь занавес. Свет исходил от нее самой, из ее живота. Тонкая ткань туники светилась изнутри мягким, золотистым сиянием. На миг ей показалось, будто под кожей шевелятся не один, а десятки младенцев, она почувствовала, как в нее вливается неслыханная сила и тяжесть. Она вскрикнула, но звук застрял в горле, ибо крик этот был не от страха, а от невыразимого благоговения. В ту же секунду свет внутри нее погас. В комнате снова стояла темная ночь. Помпония, лежавшая в постели, всячески пыталась успокоить свое тело, но оно все еще содрогалось от пережитого. Она чувствовала странный, сложный букет запахов: паленое железо, свежесть горных лесов, сладкий, дурманящий аромат мирта и запах озона после грозы.

Она потянулась рукой к служанке, спящей на полу рядом с кроватью госпожи, но передумала и пока не стала ее будить. Ее руки легли на уже округлившийся живот, и она почувствовала сильное шевеление ребенка. Сердце ее билось ровно и мощно, а на губы пробилась улыбка, в которой смешались гордость, надежда и щемящая, непонятная грусть. Помпония почувствовала, что с ее ребенком что-то произошло, что-то изменилось, и это было как дар, а не проклятье. Она услышала шёпот в своих мыслях: «… не бойся, наш сын получил дары…»

Ее служанка, старая и верная, спавшая на циновке в ногах ее ложа, зашевелилась, разбуженная звуком.

– Госпожа? – прошептала она, вставая. – Вам нехорошо? Воды принести?

– Нет, – тихо ответила Помпония. – Со мной все более чем хорошо. Да, принеси мне воды из колодца и разбуди господина. Скажи, что мне нужно его видеть немедленно.

Когда Публий Корнелий Сципион вошел в спальню, он застыл на пороге. Его жена сидела на ложе, прямая, как колонна, откинув одеяло. Лунный свет, пробивавшийся через окно, падал на ее спину, и ему казалось, будто ее плечи светились.

– Помпония? – его голос был хриплым от сна. – Что случилось? Что-то с ребенком?

– Случилось, – сказала она, глядя на него сияющими глазами. – Родится мальчик, Публий. Не сомневайся, у нас будет сын. И он, – она замолчала, подбирая слова, – он спасет Рим, когда придет беда, наш мальчик переломит ход предстоящей войны.

Публий, будучи человеком суровым, практичным, воспитанным в духе стоицизма и не доверяющим видениям, хотел было усмехнуться, отнести это к гормональному бреду беременной женщины, к ночным кошмарам, от чего нужно спасать Рим и какая еще война. Он открыл было рот, чтобы произнести что-то успокаивающее, но что-то в лице жены, в ее осанке заставило его замолчать. Он тоже почувствовал тот же странный запах железа, леса и грозы и лишь кивнул, коротко и сухо, чувствуя, как по его спине пробежал ледяной холодок, не имеющий ничего общего с ночной прохладой.

*****

В ту же самую ночь, когда в Риме было предрассветное время, в Карфагене стоял знойный полдень. Верховный жрец Баала-Хаммона, человек по имени Бодасарт, чье тело было испещрено ритуальными шрамами, стоял перед огромной медной жаровней с раскаленными до бела углями. Он должен был истолковать волю грозного бога по трепетанию и цвету пламени, по тому, как пожирает огонь куски священного мяса.

Но сегодня пламя вело себя странно, отказываясь подчиняться известным ему законам. Оно не плясало, не вздымалось языками к небу. Оно сжалось в один плотный, ослепительно яркий шар, похожий на второе солнце, а затем, с тихим шипением, разделилось на семь отдельных языков, каждый своего цвета: алый, как кровь, золотой, как солнце, серебряный, как луна, медный, как щит, лазурный, как небо, изумрудный, как море, и черный, как ночь. И все семь языков, изогнувшись, словно змеи, потянулись на север, в сторону, где за морем лежал ненавистный Рим, и там, смешавшись в один ослепительный кулак, погасли, оставив лишь горстку белого, безжизненного пепла. Бодасарт отшатнулся, чувствуя, как его внутренности сжимаются от леденящего, животного ужаса. Его рука, держащая ритуальный нож, задрожала.

– Что это? – прошептал он, и его губы побелели. – Какое-то рождение? Я чувствую их силу в человеке. Они не имеют права, кто им дал это право, они должны за это ответить.

Он не видел лица самого младенца в пламени, но видел рождение воли, целенаправленной и страшной, рожденной волей вражеских Римских богов. Он упал на колени перед жаровней, бормоча заклинания, призывая Баала-Хаммона о защите, о мести за этот поступок. Но ответом было лишь осознание, что уже слишком поздно. Приговор Карфагену был вынесен на самом высоком уровне, и, если ничего не сделать, нити судьбы будут сплетены так, как нужно Риму. Их Ганнибал был великим мечом, уже занесенным над Римом, но их боги решили дать отпор. Карфагену теперь противостояло нечто иное, чем их армия. Зеркальные меры были приняты в противовес будущему величию Ганнибала. И в этом зеркале Бодасарт с предельным ужасом увидел отражение их возможного собственного, будущего падения.

*****

Боги Рима разошлись по своим делам, Марс удалился на свое пламенное поле, чтобы в ярости рубить призраков. Вулкан скрылся в глубинах своей кузницы, уже обдумывая, как выковать очередной несокрушимый дух. Минерва погрузилась в созерцание новых стратегических планов. В опустевшем эфире осталась лишь Венера. Она подошла к краю облачного пола, за которым простиралась бездна звезд, и заглянула вниз. В ее руках появилось серебряное зеркало, но отражало оно не ее божественные черты, а темную спальню в Риме, где Помпония, наконец, снова погрузилась в сон, ее рука все еще лежала на животе.

– Спи, мой мальчик, – прошептала Венера, и в ее глазах блеснула слеза, чистая, как роса. – Спи и набирайся сил. Твоя судьба… – она коснулась поверхности зеркала горячим пальцем, и изображение поплыло, исказилось, – твоя судьба еще не написана. Мы лишь дали тебе перо, а чернила – твоя кровь, твои слезы и твоя честь. Напиши же свою судьбу так, чтобы мы, боги, могли тобой гордиться.

И далеко, в своих чертогах из полированного черного мрамора, где отражались лишь несбывшиеся клятвы, Юнона с холодной, безжалостной улыбкой наблюдала в своем зеркале за сном другого мальчика, сына карфагенского полководца Гамилькара. Его сын, Ганнибал, должен был стать бичом Рима. Она протянула руку, и в ее ладони возникла маленькая, ядовитая фигурка из воска, напоминающая Ганнибала. Она сжала пальцы, попытавшись раздавить, но фигурка не поддалась, защищенная аурой богов Карфагена.

– Как жаль, что я не могу одним движением спасти столько жизней, десятки тысяч людей полягут из-за нашей немощности.

*****

На третьи сутки после дара богов в дом Корнелиев постучались. Привратник, зевнув, открыл тяжелую дверь из дуба и увидел на пороге слепого. Привратник вздрогнул: ветхая, но чистая туника гостя говорила о принадлежности к жреческому сословию. В руках он сжимал не обычный посох, а литтус – изогнутый жезл авгуров.

– Я ищу дом Публия Корнелия Сципиона, – голос старика был сухим, но звучал с неожиданной твердостью.

– Ты в нем и находишься, старец, – ответил привратник.

– Тогда введи меня к хозяину. Меня зовут Гай Тит Мерула, и я пришел по зову.

Помпония, сидевшая в атриуме за прялкой, узнав о визите, приказала оказать ему всяческие почести. Когда слепого под руки ввели во внутренний дворик, где рос старый кипарис, посаженный основателем рода, Помпония сжала руки так, что костяшки побелели. Мерула не глядел на нее своими молочными глазами. Он повернул голову к небу, словно вдыхая запах, и медленно прошептал:

– Здесь пахнет будущим, горячим металлом и лавром. Сильный запах лавра.

Публий, скептически наблюдавший с порога таблинума, нахмурился. «Незваный гость», – подумал он, но не сказал этого вслух.

– Расскажи, авгур, что привело тебя под мой кров? – спросил он, подходя.

– Птицы, – просто сказал старик. – Вчера, на Марсовом поле, я слушал их, и вдруг все они смолкли разом. И в этой тишине я услышал другой звук, семь разных звуков, что слились в один. Звук удара молота о наковальню, шелест разворачивающегося свитка, звон меча, лай пса, шум ветра в кроне дуба, мелодию флейты и тихий плач женщины. И все звуки шли сюда, к вашему дому.

Он сделал шаг к Помпонии, и его незрячий взор, казалось, пронзал ее насквозь.

– Позволь мне посидеть здесь, под этим деревом. Мне нужно прислушаться к дому.

Его усадили на каменную скамью. Мерула замер, положив руки на колени. Минуты тянулись, в доме замерли даже рабы, чувствуя важность момента. Вдруг старик содрогнулся.

– Они здесь ходят, – выдохнул он.

– Их шаги тихи, но для моего уха они слышны. Один ступает тяжело и уверенно, как громовержец, и его следы опаляют камни. Другой легок и стремителен, как мысль. Третий… – Мерула съежился, – третий пахнет железом и кровью, но это кровь не пролитая, а та, что только хлынет. Это запах грядущей войны. А еще, – он смолк, и по его щеке скатилась слеза, – а еще здесь есть женщина, ее шаг легче лепестка. Она плачет, но это не слезы горя, это слезы прощания. Она знает, что ее дитя не будет принадлежать только ей, она отдает его Риму.

Помпония вскрикнула и прикрыла рот рукой, а Публий побледнел.

– Что это значит? – голос Помпонии дрожал.

– Это значит, дочь моя, что твой сын будет принадлежать Риму, – старик медленно, с трудом поднялся, – и Рим будет принадлежать ему. Он станет его мечом и щитом. Он сокрушит врагов. Но, – он повернул свое лицо к Публию, и тот невольно отшатнулся, – береги его от тех, кто будет пожимать ему руку и улыбаться в лицо. Его слава будет так велика, что станет ему невыносимой.

Сказав это, авгур позволил слуге вывести себя в вечерние сумерки улицы. А Публий Сципион, оставшись один в атриуме, долго смотрел на маски предков. И ему почудилось, что восковые лики смотрят на него в ответ.

*****

Весть о визите авгура и его странных речах быстро облетела всех обитателей дома. Старший брат Публия, Гней Корнелий Сципион Кальв, человек грубоватый и прямолинейный, отреагировал с презрением.

– Бредни! – проворчал он, попивая вино в триклинии. – Старый дурак нашептал Помпонии всяких ужасов. Я уверен, что ребенок родится, будет расти, как все, ну, может, станет хорошим солдатом. А эти разговоры о бремени славы, богах, судьбе – все чепуха.

Его жена, женщина властная и честолюбивая, слушала его с усмешкой.

– Ты ничего не понимаешь, Гней. В этом что-то есть, Помпония вся светится, и сны ей снятся вещие. Мне служанка говорила: видела она во сне, как наш будущий племянник стоит на спине огромного слона, а римские орлы кланяются ему – это знак, что наш род возвысится.

– Возвысится? – фыркнул Гней. – Наш род на грани вымирания после войны, какое уж тут возвышение, выжить бы!

– Именно поэтому, – страстно прошептала она. – Боги посылают нам нового вождя, и мы с тобой должны быть на его стороне, всегда.

В детской комнате, сын Гнея, юный Сципион Назика, играя в кости со своим младшим братом, вдруг поднял голову.

– А правда, что тетя Помпония родит великого полководца? – спросил он.

– Говорят, – пожал плечами отец.

– Интересно, – задумчиво произнес Назика. – Хотел бы я посмотреть на него. Мне кажется, мы с ним будем дружить…

*****

Тем временем, в Карфагене, тревога жреца Бодасарта не была единственным знаком. Советнику карфагенского суффета, богатому торговцу по имени Макон, приснился сон. Он стоял на берегу моря, и вдруг из воды вышла фигура в тоге, от которой исходил свет. В руках незнакомец держал не меч, а весы. На одну чашу весов он положил Карфаген, и чаша эта перевесила, едва не коснувшись земли. Затем он положил на другую чашу ребенка. И чаши вдруг пришли в равновесие. Ребенок улыбнулся, и из его уст вырвался орлиный клич. Макон проснулся в холодном поту. Он был практичным человеком, не склонным к мистике, но сон был настолько ярок и тревожен, что он приказал немедленно привести к нему ливийскую гадалку. Та, бросив кости и вглядевшись в разлитое на бронзовом подносе масло, побледнела.

– Господин, – прошептала она. – Рим рождает свой ответ, это дитя несет погибель. Скоро у нас всех будет выбор: либо остаться в Карфагене и погибнуть, либо бежать и искать лучшую жизнь.

Высоко над дымными алтарями Карфагена, в своем небесном обиталище, собрались и их боги. Их лик не был в привычном понимании для человеческого глаза, боги Карфагена были сущностями самого хаоса. Великий и ужасный Баал-Хаммон восседал на троне из человеческих черепов. Рядом с ним властная и грозная Танит, там же был и Мелькарт, бог покровитель мореплавателей.

– Они что-то затеяли, у себя там в Эфире, – прорычал Баал-Хаммон, и его голос был похож на скрип врат. – Я почуял всплеск их силы, они создают себе нового героя.

– Героя? – усмехнулась Танит, и в ее устах это слово звучало как оскорбление. – Они могут создать только тень. Бледную, эфемерную тень. Разве может тень сравниться с нашей плотью и кровью Ганнибала? Наш избранник уже почти готов, почти вырос, уничтожение Рима – его судьба. И его отец Гамилькар отлично справляется со своей задачей.

Мелькарт, молчавший до этого, покачивал в руке модель триеры:

– Не стоит недооценивать римских богов, – сказал он мрачно. – Их сила не в обычной ярости воинов, а в порядке, в законе. Этот их будущий герой будет олицетворять этот закон. Он будет сражаться не ради добычи, как это делают наши наемники, а ради идеи. Против идеи, ярости наших воинов и ума Ганнибала может оказаться недостаточно.

– Тогда мы насыплем на эту идею столько золота, что она захлебнется, – воскликнул Баал-Хаммон. – Мы пошлем столько серебра в Испанские земли, что Барки смогут купить кого угодно и сколько угодно новых наемников, союзников, друзей, купить все. Потом мы разожжем пламя в Сицилии, в Греции и в самой Италии. Пусть их герой бегает по всему свету, как пес на привязи.

– А я, – прошептала Танит, и в ее глазах вспыхнули зеленые огни, – я позабочусь о том, чтобы семена раздора упали на благодатную почву в самом Риме. Зависть к его победам – это оружие будет пострашнее ливийского копья.

– Да будет так, – произнес Баал-Хаммон.

*****