Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы.

Дмитрий всё понял без слов. Он встал, надел чистый кафтан, поправил волосы и молча пошёл за гонцом.

Отец ждал его. В последний раз.

Глава 3. Последний разговор

В царских покоях пахло воском и болезнью. Тот особенный, сладковато-тяжёлый запах, который появляется в комнате, где долго лежит умирающий. Свечи оплыли, и никто не догадался их заменить. За окнами серело — рассвет ещё не набрал силы, и небо над Иртышом было цвета старого свинца.

Уриэль VII лежал на высоких подушках. Он был так худ, что одеяло почти не поднималось над его телом. Но глаза — те самые глаза, которые Дмитрий помнил с детства, — были ясны. Они смотрели на вошедшего сына с вниманием, в котором не было ни страха, ни сожаления.

Рядом с постелью, на низком столике, лежала Корона Септимов. Тяжёлая, серебряная с чернью, она тускло блестела в свете свечей. И корона, которую Пелагиус IV возложил на себя семьдесят лет назад, ждала нового лба.

— Подойди, — сказал Уриэль.

Голос его был тих, но не слаб. Это был голос человека, который привык отдавать приказы и не собирался изменять этой привычке даже на пороге смерти.

Дмитрий приблизился к постели и опустился на колени. Он не знал зачем — так вышло само. Ноги подогнулись.

— Ты учился, — произнёс Уриэль. — Я знаю. Тимофей доложил. Феофан доложил. Они говорят, ты способен. Говорят, у тебя хорошая память и быстрый ум. Это хорошо. Но это не главное.

Он закашлялся — глухо, надсадно. Дмитрий дёрнулся было позвать лекаря, но отец остановил его движением пальца.

— Слушай. У меня мало времени. Я скажу три вещи. Три. Только три. Но ты запомни их. Запомни и передай своему сыну.

Дмитрий замер.

— Первое. Ты не будешь мной. Ты не будешь Пелагиусом. Ты не будешь Тайбером. Ты будешь собой. Не пытайся быть кем-то другим — это погубит тебя. Но помни: ты — Септим. В твоей крови — двадцать одно поколение правителей. Они все ошибались. Они все терпели поражения. Но ни один из них не сдался. Не сдавайся и ты.

Уриэль перевёл дух.

— Второе. Власть — это одиночество. Нельзя делить власть с друзьями. Нельзя полагаться на родню. Советники — это глаза и уши, но не сердце и не голова. Сердце и голова — твои собственные. Ты будешь слушать всех, но решать — один. Когда ты примешь решение, никто не возьмёт на себя твою вину. Вина царя — только его. Но и слава — тоже его. Ты готов к этому?

Дмитрий хотел сказать «да», но слова застряли в горле. Он просто кивнул.

Уриэль смотрел на него долго, изучающе.

— Третье, — сказал он наконец. — Самое трудное. Не воюй. Воюй только тогда, когда нет иного пути. Мы пережили Орду, пережили смуты, пережили монголов — не мечом, а словом. Твой прадед, Цефорус Мудрый, говорил: «Лучше десять лет переговоров, чем один год войны». Я прожил жизнь и ни разу не обнажил меча в наступлении. И Тартария стоит.

Он взял сына за руку. Пальцы его были холодными и сухими, но хватка — твёрдой.

— Ты молод. Тебе захочется славы. Тебе захочется доказать, что ты — настоящий царь. Но настоящий царь не тот, кто убивает, а тот, кто сохраняет. Сохрани Тартарию. Сохрани наш род. Сохрани веру. Остальное — суета.

Дмитрий молчал. В горле стоял ком, и он не мог вымолвить ни слова. Но отец, кажется, понял.

— А теперь иди, — сказал Уриэль. — Дай мне помолиться. И пришли митрополита. Пора.

— Отец...

— Не говори ничего. Слова — это ветер. Дела — вот что останется. Сделай так, чтобы мне не было стыдно за тебя перед предками. Иди.

Дмитрий поднялся. Он взял руку отца и поцеловал её — холодную, пахнущую воском и ладаном. Потом повернулся и пошёл к двери.

На пороге он оглянулся. Уриэль уже закрыл глаза. Его губы шевелились — он молился.

Через час, когда взошло солнце, Уриэля VII Благочестивого не стало.

Он умер тихо, как и жил. С молитвой на устах. Митрополит, пришедший исповедать и причастить его, успел. Царь отошёл, примирившись с Богом и людьми.

Дмитрий узнал об этом, стоя у окна своей комнаты. Он смотрел на заснеженный город, на тёмную воду Иртыша, на купола Софийского собора, и лицо его было сухим. Он не плакал. Позже, ночью, он заплачет — но сейчас, при людях, он был царём.

Вошёл Тимофей. Старый глава Счётной избы был бледен, но спокоен.

— Государь, — сказал он. — Коронация назначена на первое декабря. Митрополит уже готовит чин.

— Государь, — повторил Дмитрий задумчиво. — Я ещё не привык.

— Привыкнешь, — сказал Тимофей. — Все привыкают. Твой отец тоже не сразу привык. А потом правил тридцать один год.

Дмитрий повернулся к нему.

— Он сказал мне три вещи. Три завета. Я запомнил их.

— Это хорошо. Но знаешь, государь... — Тимофей помолчал, — я служил трём царям. И каждый из них перед смертью говорил наследнику что-то важное. Но никто из наследников не мог повторить этих слов через десять лет правления. Жизнь слишком сильна. Политика слишком сложна. Заветы забываются.

— Я не забуду, — сказал Дмитрий.

Тимофей ничего не ответил. Он поклонился и вышел.

А Дмитрий остался один — в комнате, где всё ещё пахло воском и болезнью, но уже по-другому. Теперь здесь пахло властью.

Конец главы.

Так завершилась жизнь Уриэля VII Благочестивого и началось правление Дмитрия I Тихого Гения. Три завета, которые отец дал сыну, станут путеводной нитью на все тридцать четыре года его царствования. Он не забудет их.

Часть 1. Коронация

Глава 1. Корона Септим

Утро первого декабря 1399 года выдалось таким морозным, что птицы падали на лету. Воздух был чист и неподвижен, словно сам мир затаил дыхание перед тем, что должно было свершиться. Над Тобольском, над его деревянными стенами и каменными церквами, над заснеженными крышами и тёмной лентой Иртыша стояло пасмурное безветрие. Из труб валил густой дым — топили жарко, по-сибирски, не жалея дров.

Соборная площадь перед Успенским собором была забита народом. Казалось, весь город вышел смотреть на нового царя — или, вернее, исполнить древний, как сама Тартария, обряд признания. Крестьяне в посконных тулупах, ремесленники с заскорузлыми от работы руками, купцы в дорогих мехах, стрельцы и казаки с дальних застав — все смешались в одну огромную, дышащую паром толпу. Лица были суровы и сосредоточены. Здесь не ждали чуда. Здесь ждали защиты.

— Говорят, молодой совсем, — прошептал кто-то в толпе.

— Молодой, да не беда, — отозвался другой голос, низкий, с хрипотцой. — Лишь бы не пустой. Отец-то его, Уриэль-царь, покойник, крепко держал. А этот…

— Тише ты, дурень, — шикнула на него старуха в чёрном плате. — Не оскверняй день. Молись.

Толпа затихла. Тяжёлые створки собора медленно отворились.

Внутри собора только что завершилась церемония. Митрополит Сибирский, седой как лунь, возложил на голову Дмитрия Септима главную регалию тартарских царей — Корона Септим сибирского образца. Это был не изысканный венец византийских императоров, а грубой работы серебряный обруч с чернью, тяжёлый и холодный, как сама земля, которой предстояло править его носителю. Корона давила на лоб, и Дмитрий чувствовал, как от неё по вискам растекается странная, почти болезненная тяжесть.

Он стоял в дверях собора, глядя на море голов, и не мог заставить себя сделать шаг. Бармы — тяжёлое оплечье, расшитое золотыми нитями, — давили на плечи. Длинная шуба из соболя, подбитая алым шёлком, была слишком велика для него: её шили ещё на отца, и придворные портные не успели перешить. Он чувствовал себя мальчиком, нарядившимся во взрослую одежду.

Рядом, тяжело ступая по обледенелым ступеням, шёл митрополит. В одной руке он держал дымящееся кадило, другой благословлял толпу. За ним, кольцом, — царские дружинники, «витязи», как их называли в народе. Суровые мужчины в добротных, но не блещущих изыском кольчугах, с секирами в руках. Их глаза непрестанно блуждали по лицам в толпе — искали угрозу. И, как знать, находили ли.

Дмитрий поднял руку.

Это был жест, заимствованный из византийских хрисовулов — благословляющий, открытый, призывающий к тишине. Отец учил его этому жесту. «Поднимешь руку — и они замолчат, — говорил Уриэль. — Не потому, что ты царь. Потому, что они ждут».

Толпа действительно замерла. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами дружинников да далёким карканьем вороны где-то за стенами кремля.

Герольд — огромный, бородатый, с голосом, способным перекрыть вой бури, — выступил вперёд. Набрал в грудь воздуха и прогремел так, что эхо покатилось над замёрзшей рекой:

— Богом венчанный Царь всея Великия Тартарии, Дмитрий Септим!

И толпа опустилась на колени.

Это было похоже на волну — единое, слитное движение сотен тел, опускающихся в снег. Крестьяне, купцы, стрельцы, казаки, старухи и дети — все как один склонили головы. И тишина, наступившая после, была страшнее любого крика.

А потом ударил голос — глухой, мощный, идущий из сотен глоток:

— Здравья буди, Царь-батюшка! Многая лета!

Старые женщины крестились, шепча молитвы. Мужчины смотрели испытующе — не кланяясь подобострастно, но признавая. В этих взглядах читался один и тот же вопрос: «Сможешь ли?»

Сможешь ли удержать эту ледяную громаду? Сможешь ли защитить от ордынцев, что бродят на южных рубежах? Сможешь ли дать хлеб и порядок, когда зима длится полгода, а вести из дальних улусов идут месяцами?

Дмитрий стоял над этим морем преклонённых голов и чувствовал, как внутри у него разрастается пустота. Он знал, что должен что-то сказать — что-то, что запомнится, что войдёт в летописи, что станет первым словом его царствования. Он открыл рот.

Из губ вырвалось только белое облачко пара.

И в этот миг он вдруг понял нечто, чего не понимал никогда раньше. Все эти люди — сотни, тысячи — не ждут от него величия. Они ждут простого. Порядка. Защиты. Справедливости.

Он снова поднял руку. На этот раз — не заученным жестом, а как-то иначе, проще, человечнее.

— Люди Тартарии, — сказал он, и голос его, неожиданно твёрдый, разнёсся над площадью. — Я знаю, что молод. Знаю, что неопытен. Но я сын своего отца и внук своего деда. Я не оставлю вас. Я буду править по закону и по правде. И да поможет мне Бог.

Тишина. Потом — вздох. Потом — ещё один поклон, на этот раз не ритуальный, а искренний.

Митрополит тронул его за плечо.

— Пойдём, сыне. Пойдём, царь. Твоё место — на троне.

Дмитрий развернулся и пошёл обратно в собор. Толпа расступалась перед ним, и он чувствовал на себе взгляды — тёплые и холодные, доверчивые и настороженные. Он ещё не знал, чьи из них останутся с ним через год, а чьи отвернутся. Но это было не важно.

С этого мига его правление началось.

Глава 2. Первая ночь

Вечером, когда короткий зимний день угас и Тобольск погрузился в синие сумерки, Дмитрий остался один в своих покоях. Корона лежала на столе перед ним, отбрасывая тусклые блики на деревянные стены. Шуба висела на спинке кресла. Бармы были небрежно брошены на лавку.

Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в огонь. В печи потрескивали берёзовые поленья, и это был единственный звук в комнате.

Дверь скрипнула. Он не обернулся.

— Не спишь, государь? — раздался знакомый голос.

Тимофей Гостомысл, глава Счётной избы, вошёл бесшумно, как всегда. Остановился на пороге, не решаясь приблизиться.

— Садись, — сказал Дмитрий. — Я ждал тебя.

Тимофей присел на край лавки. Помолчал. Потом достал из-за пазухи свиток.

— Первое дело, государь. Завтрашний день. Нужно утвердить расходы на помин души твоего отца. Сорокоуст во всех церквах, милостыня нищим, дары монастырям.

— Утверждаю. Что ещё?

— Послы из Казани ждут уже третью неделю. Хан прислал грамоту с соболезнованиями и дарами. Нужно ответить. Я подготовил текст, но тебе надлежит прочесть и поправить.

Дмитрий кивнул.

— Оставь. Прочту.

Тимофей помедлил, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— И ещё одно, государь. Западный воевода прислал гонца. На рубежах неспокойно. Какие-то люди бродят, жгут деревни. Говорят, сектанты.

Дмитрий поднял голову. Взгляд его, усталый и тусклый ещё мгновение назад, стал острым.

— Сектанты? Какие ещё сектанты?

— Пока неясно, государь. Воевода пишет, что они называют себя «Мифический Рассвет». Но подробностей нет.

Дмитрий откинулся в кресле. «Мифический Рассвет». Название звучало странно, почти безобидно. Но что-то в нём — может быть, то, как Тимофей произнёс эти слова, — заставило царя насторожиться.

— Пусть воевода пришлёт полный отчёт. И разведчиков к ним. Я хочу знать, кто они, сколько их и чего хотят.

— Будет исполнено, государь.

Тимофей встал и поклонился. У двери он снова задержался.

— Знаешь, государь, — сказал он, не оборачиваясь, — твой отец в первый день своего правления тоже сидел вот так, глядя в огонь. Я помню. Я приносил ему свитки. Он сказал мне тогда: «Я боюсь». Я ответил: «Это пройдёт». Он ответил: «Нет. Не пройдёт. Но я научусь с этим жить».

Дмитрий ничего не ответил. Тимофей вышел, бесшумно притворив дверь.

Царь остался один. Огонь в печи догорал, и тени на стенах становились длиннее. Он посмотрел на корону Септимов, лежащую перед ним, и впервые за этот день подумал: «Отец боялся. Значит, и мне можно».

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный город, спящий под звёздным небом. Где-то там, за стенами, в тёмных лесах, собирались силы, о которых он ещё ничего не знал. Но у него было время. Пока — было.

Так началось правление Дмитрия I Септима, первого царя со славянским именем на тартарском престоле. Правление, которое принесёт Тартарии реформы, мир и страшную беду — секту, что уже начала плести свою паутину в самом сердце державы.

Часть 2. Год вступления во власть

Глава 1. Тёмный дом

К весне 1400 года Дмитрий Септим начал привыкать к короне. То есть — к её тяжести. Корона больше не казалась чужеродным предметом, а бармы перешили наконец по его плечам. Но привыкнуть к власти оказалось сложнее, чем к регалиям.

Царство, доставшееся ему в наследство, напоминало огромный, тёмный, скрипучий дом, в котором он знал лишь одну комнату — тронный зал. Остальные помещения тонули во мраке, и оттуда доносились странные звуки: шорохи, стоны, иногда — приглушённые голоса. Нужно было обойти этот дом. Зажечь свечи. Открыть ставни. И понять, что за люди живут в нём вместе с ним — и что за крысы гнездятся в подполе.

Помощь пришла сама. Вернее, он сам — старый, седой, с бородой, разделённой надвое, как у ветхозаветного пророка.

Феофан явился к царю в один из тех предвесенних дней, когда зима ещё держит землю мёртвой хваткой, но солнце уже светит ярче, и снег на крышах начинает подтаивать, чтобы к ночи снова застыть ледяной коркой. В такие дни в Тобольске пахнет переменой — ещё не наступившей, но уже близкой.

Он вошёл без доклада — право, которого не имел никто, кроме него. Дмитрий сидел за грубо сколоченным столом, заваленным свитками, и пытался разобрать почерк какого-то безвестного писца из дальнего острога. Получалось плохо.

— Государь, — сказал Феофан вместо приветствия, — ты тратишь время не на то.

Дмитрий поднял голову. Он уже знал эту манеру — прямую, без обиняков, граничащую с дерзостью. Отец предупреждал его: «Феофан будет тебе дерзить. Не гневайся. Он имеет право. Он заслужил».

— А на что я должен тратить время? — спросил Дмитрий.

— На понимание, — старик прошёл к столу и развернул перед царём большой кусок лубка, на котором был нарисован чертёж — не карта в привычном смысле, а скорее схема, живая и неровная, с извивами рек и кружками острогов. — Вот, государь. Взгляни. Вся наша земля — как человек.

Он провёл пальцем по схеме.

— Тобольск — голова. Здесь думают, приказывают, молятся. Реки — вот они, смотри. Обь, Иртыш, Тобол, Енисей — это жилы и артерии. По ним течёт жизнь: пушнина, соль, железо, слухи. Если перерезать реку — край умрёт. Если перекрыть путь по Иртышу — мы ослепнем и оглохнем.

Дмитрий склонился над чертежом. Он видел эти реки сотни раз — на охоте, на прогулках, из окна отцовского терема. Но сейчас он впервые смотрел на них не как на пейзаж, а как на систему.

— А это что? — спросил он, указывая на тёмные пятна по краям лубка.

— А это, государь, — Феофан усмехнулся в бороду, — «места дальние и безвестные». Там живут наши сборщики ясака. И их… подданные. Номинально.

— Номинально?

— На бумаге, государь. На бумаге они все тебе подвластны. Платят ясак — медвежьими шкурами, соболями. Пока им выгодно и пока наша дружина может до них дойти — они платят. Как только мы станем слабее — первыми меч поднимут. И не только они.

Дмитрий помолчал, разглядывая карту. Потом поднял глаза на Феофана.

— Ты знаешь их? Тех, кто на нас работает?

— Знаю, — кивнул старик. — И завтра я представлю их тебе.

Глава 2. Люди государевы

На следующий день в царском кабинете собрались те, кого Феофан называл «государевым кругом». Дмитрий знал их в лицо — они мелькали на коронации, стояли в задних рядах на советах, — но никогда не говорил с ними по отдельности. Теперь они сидели перед ним, и каждый был похож на инструмент, назначения которого молодой царь пока не понимал.

Первым говорил глава Казначейской избы. Это был маленький, сухой, подслеповатый старец, который беспрестанно щурился и перебирал пальцами, словно вечно считал на невидимых костяшках счётов. Звали его Евлампий, и он был прижимист до такой степени, что даже свечи в своём приказе жег только сальные, а не восковые.

— Казна, государь, — начал он скрипучим голосом, — тоща. Не пуста, но тоща. Мы живём мехами — мягким золотом. Но меха — валюта ненадёжная. В прошлом году соболь упал в цене на четверть, потому что бухарские купцы нашли новый путь и повезли товар в обход нас. Нам нужно что-то своё. Твёрдое. Железное.

— Железное? — переспросил Дмитрий.

— Рудознатцев надо посылать, государь. Вдоль Уральского хребта. Говорят, там железо прямо под ногами лежит. Если найдём — у нас будет своё оружие, свои сохи, свои гвозди. И тогда мы перестанем зависеть от казанских купцов, которые дерут с нас три шкуры за каждый пуд.

Дмитрий кивнул и перевёл взгляд на следующего.

Разрядный воевода — человек с бычьей шеей и голосом, напоминавшим скрежет жерновов. Он командовал тобольским гарнизоном и отвечал за оборону. Его звали Дорофей, и он явно не привык говорить долго.

— Две беды, государь, — отрубил он. — Юг и запад. На юге — Орда. Она ослабла, хан Тохтамыш бегает от Едигея, но это и худо. Бегущие ордынцы хлынут к нам в степи, а за ними придут и победители. На западе — Казань. Глазеют на наши остроги, как волк на овчарню. Дружины мало. Нужны люди, железо и хлеб. Без этого — не устоим.

Дмитрий перевёл взгляд на Феофана. Тот едва заметно кивнул: «Записывай».

Третьим был глава Посольского приказа. Он говорил тихо, почти шёпотом, и казался человеком, который знает гораздо больше, чем произносит вслух. Звали его Афанасий, и он был одним из немногих тартар, кто бывал за пределами державы — в Сарае, в Казани, даже в далёкой Бухаре.

— С запада вести, государь, — начал он. — Орда в смуте. Тохтамыш пытается вернуть власть, но Едигей силён. Для нас это и шанс, и угроза. Ослабнет Орда — хорошо. Но беженцы, но отряды, что будут уходить от войны… они пойдут через наши земли. И не все мирно.

— Что предлагаешь?

— Готовить южные остроги. Укреплять. И слать лазутчиков в степь. Знать, кто идёт и куда, — это уже половина победы.

Последним говорил митрополит. Старый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая икона. Он не давал советов о руде или войске — он говорил о другом.

— Держись веры, государь. Церковь — твой столп. Оснуй новые монастыри на восток. Они и крепости, и очаги просвещения. И ясак с окрестных язычников собирать будут во славу Божию, а не только в царскую казну. Церковь — это нить, что свяжет твои земли крепче любого войска.

Когда все ушли, Дмитрий долго сидел молча, глядя на чертёж, оставленный Феофаном. Потом поднял глаза на старика.

— Они все говорят о разном. Как мне собрать это воедино?

Феофан улыбнулся — впервые за весь день.

— Вот этому, государь, я и буду тебя учить.

Глава 3. Уроки правления

Месяцы шли. Весна сменилась летом, лето — осенью. Дмитрий больше не сидел в тронном зале, ожидая, когда ему принесут новости. Он сам шёл к ним — в Казначейскую избу, где Евлампий учил его читать росписи доходов и расходов; в Разрядный приказ, где Дорофей показывал на карте слабые места границ; в посольский двор, где Афанасий рассказывал о нравах соседей.

Феофан был рядом почти всегда. Он действовал как опытный шахматист, разбирая с царём каждую новость, каждую тревогу.

Однажды утром пришло донесение о недороде в верхнем Приобье. Крестьяне голодали, ясак был не собран.

— Что делать? — спросил Дмитрий.

— А что бы ты предложил? — ответил Феофан вопросом на вопрос.

— Отправить зерно. Из царских житниц.

— Правильно. Но не даром. В обмен на двойной ясак мехами в будущем году. Покажешь заботу — и укрепишь обязательства. Люди запомнят, что царь спас их от голода, и будут платить исправно.

Через неделю — новое донесение. Столкновение сборщиков ясака с воинственным племенем в низовьях Енисея. Двое убитых.

— Послать карательную рать? — спросил Дмитрий.

— Далеко, — покачал головой Феофан. — Дорого. И главное — неясно, кто прав. Отправь небольшой отряд лучших дружинников. Не с мечом — с подарками вождю и угрозой в кармане. Пусть договариваются. Мы не можем воевать со всеми. Мы должны уметь договариваться даже с теми, кто пролил нашу кровь.

Ещё через месяц — весть от казанских купцов. Они резко подняли цены на железо. Без железа не выковать ни сохи, ни меча.

— Вот тут сложнее, — нахмурился Феофан. — С купцами воевать нельзя — они просто уйдут, и мы останемся без товара. Угрожать — тоже: Казань за них. Нужно искать обходные пути.

— Какие?

— Первое: начать тайные переговоры с новгородцами через северные волоки. У них своего железа много. Второе: послать рудознатцев вдоль Уральского хребта. Если найдём свою руду — Казань потеряет над нами власть.

Дмитрий записывал. Учился. Вникал.

К концу 1400 года он уже не был тем бледным юношей, что стоял на морозе перед толпой и не мог выдавить из себя ни слова. Его взгляд стал твёрже, осанка — увереннее. Он всё ещё во многом зависел от Феофана, но уже задавал вопросы, на которые у старика не было готовых ответов.

Однажды зимним вечером, когда они сидели вдвоём в тёплой горнице, глядя в огонь, Дмитрий спросил:

— Феофан, а что там, за Великим Камнем? На самом востоке? Правда ли, что там есть море-океан?

Старик долго молчал, прежде чем ответить.

— Не знаю, государь. Никто не знает. Старые карты там рисуют драконов и край земли. Но меха оттуда идут самые ценные — соболя чернее ночи. Может, и вправду есть что-то. Что-то, что сделает нашу Тартарию не окраиной мира, а его… новой частью.

— Я хочу узнать, — сказал Дмитрий. — Не сейчас. Но когда-нибудь.

Феофан посмотрел на него долгим взглядом. Впервые в нём не было ни наставления, ни оценки. Только странная, почти отцовская теплота.

— Это, государь, вопросы не года, — сказал он тихо. — И даже не одного царствования. Это вопросы столетий. Но задавать их — уже половина пути.

За окнами шёл снег. Первый снег новой зимы — второй зимы царствования Дмитрия Септима. И где-то там, за белой пеленой, лежали земли, о которых он ещё ничего не знал. Но уже хотел узнать.

Итоги 1400 года для царя Дмитрия

Обретение наставника. Феофан стал его глазами и памятью государства.

Первое знакомство с аппаратом. Царь узнал своих ключевых людей и круг насущных проблем: финансы, оборона, дипломатия, ресурсы.

Понимание природы власти в Тартарии. Власть рассыпана, держится на личной лояльности, выгоде и силе, а не на бюрократии.

Зарождение стратегических мыслей. Вопросы о поиске руды, альтернативных торговых путях и неисследованных восточных землях.

Часть 3. Диковинки и дипломатический клубок

Глава 1. Сокровища контрабандистов

Лето 1401 года выдалось в Тобольске жарким и гнилым. Над Иртышом тучами вились комары, в каменных палатах кремля было прохладно, но душно — толстые стены держали холод лучше, чем свежесть. Дмитрий, уже привыкший к короне, хотя всё ещё чувствовавший её тяжесть на висках, проводил дни в разъездах и советах. Дела шли своим чередом, и он начинал думать, что правление — это череда скучных бумаг, перемежаемых редкими вспышками тревоги.