Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы.

Дамир Янсуфин

Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы.

Аннотация

Настоящий текст представляет собой хронику альтернативной истории Великой Тартарии — вымышленного государства, расположенного на территории Сибири и Дальнего Востока, в период с 1399 по 1501 год.

События, персонажи, династии, географические названия, политические союзы, военные конфликты и технологические достижения, описанные в данной работе, являются плодом воображения автора и результатом творческого переосмысления игровых механик компьютерных стратегий (в жанре глобальных симуляторов государственного строительства). Все совпадения с реальными историческими личностями, событиями или современными политическими реалиями случайны и не несут цели искажения документальной истории.

Текст создан в рамках альтернативно-исторического нарратива, исследующего гипотетическую логику развития государства, изолированного от магистральных процессов европейской и азиатской политики позднего Средневековья, но постепенно входящего в мировой контакт через экспедиции, дипломатию и технологический обмен.

Предназначено для чтения в контексте любительского исторического моделирования и не является научным или учебным материалом.

Зима 1399 года. Над бескрайними снегами Великой Тартарии — вымышленного государства, раскинувшегося от Урала до Байкала, — встаёт новый царь. Двадцатиоднолетний Дмитрий Септим не готов к власти. Он не водил полков, не судил тяжб, не знал ни налоговых росписей, ни дворцовых интриг. Но именно ему суждено провести Тартарию через тридцать четыре года реформ, войн, унижений и надежд.

«Правление Дмитрия Септима» — это не просто альтернативная история. Это подробная, почти документальная хроника того, как строится государство: с нуля, среди лесов и болот, между молотом Москвы и наковальней распадающейся Орды. Армия, налоги, школы, дипломатия, коррупция, предательство и любовь — все нити сплетаются в руках царя, которого народ назовёт «Тихим Гением» за его умение побеждать словом, а не мечом.

Но у любого строительства есть тень. Открытость миру, книги, знания приносят в Тартарию не только прогресс, но и новую, опасную веру — секту «Мифический Рассвет», которая грезит о Золотом Веке без царей и налогов. И когда тень настигает самого царя, он теряет всё: жену, сына, надежду. На лесной дороге, под ножами фанатиков, обрывается жизнь Тихого Гения.

Кажется, династия Септимов прервалась. Но у Дмитрия остался последний приказ: найти внебрачного сына, бастарда, выросшего в глухом остроге. И есть та, кто готова исполнить этот приказ, — бретонская воительница Анна, спасённая из пламени европейского костра.

Сможет ли потерянный наследник собрать разорванную державу? Или «Рассвет» станет последней ночью Тартарии?

Это история о цене власти, о том, как одно поколение строит фундамент для столетий, и о том, как любовь, случайность и боль могут спасти династию, когда, кажется, уже ничто не спасёт.

Дмитрий Септим – Тихий Гений. 1399 – 1433 годы

Описание мира: Великая Тартария, зима 1399 года

Великая Тартария лежала на картах мира огромным зверем, свернувшимся клубком от Каменного Пояса до байкальских вод. Картографы европейских дворов, выводя её очертания, часто ошибались на сотни вёрст — и их можно было понять. Никто из них не стоял на обледенелом берегу Иртыша декабрьской ночью, когда звёзды висят так низко, что, кажется, их можно зацепить шпилем колокольни. Никто не вдыхал воздух, пахнущий снегом, дымом и хвоей. Никто не слышал, как скрипит под копытами наст на тракте, уходящем в бесконечную тьму лесов.

Это было не «привидение империи» и не дикая окраина мира. Это было зрелое царство с полувековой историей независимости — но царство, построенное на земле, которая не прощает ошибок. Масштабы его были чудовищны. Гонец, посланный с царским указом из Тобольска в восточные улусы, проводил в седле месяц, а то и два — и не всегда добирался до места. Там, где кончались ямские станции и начиналась тайга, написанное на пергаменте слово значило ровно столько, сколько местный бек готов был за ним признать.

Власть в Тартарии была абсолютной. Царь — помазанник Божий, его воля освящена Церковью и скреплена «Уриэлевой Кормчей» — сводом законов, который покойный государь составлял два десятилетия. Но между указом, подписанным в тобольском дворце, и его исполнением лежали не просто тысячи вёрст. Лежали реки, которые не перейти в паводок. Лежали горные перевалы, заметённые снегом по пояс. Лежали леса, в которых, как поговаривали, всё ещё жили те, кто не признавал над собой никаких царей.

На местах правили двое. Наместники-беки — потомственная знать, возводившая родословные к первым сподвижникам Тайбера-Основателя, а иные и к ханам Великой Степи. И царские комиссары — люди худородные, возвышенные государем за верную службу, обязанные ему всем и потому преданные до гроба. Между ними не было и не могло быть мира. Бек смотрел на комиссара как на выскочку. Комиссар смотрел на бека как на пережиток. Они делили власть, доходы и правду — и далеко не всегда это деление обходилось без крови.

Население Тартарии было столь же пёстрым, как восточный базар. Русские переселенцы — потомки тех, кто бежал от ордынского гнёта, от княжеских усобиц, от непосильной дани, — составляли около половины жителей. Они принесли сюда язык, веру и привычку к упрямому труду на неподатливой земле. Остальные были татары, остяки, вогулы, булгары, кипчаки — народы, жившие здесь задолго до того, как первый ромейский корабль причалил к берегу Иртыша. Все они говорили на десятках наречий, но на торгу, в приказах, в воинских острогах всё чаще звучал тартарский — молодая, ещё не устоявшаяся речь, в которой славянский корень соседствовал с тюркским окончанием, а византийское «архонт» превратилось в «архота» — уважительное обращение к старшему.

Вера скрепляла державу крепче, чем войско. Православие восточного обряда было государственной религией. Софийский собор Тобольска — пятиглавый, с каменной резьбой, которую вырезали приглашённые из Владимира мастера, — стоял над Иртышом как утёс, видимый за много вёрст. Тобольская митрополия не подчинялась ни Москве, ни тем более Сараю — она была независима, и владыка Тобольский носил титул «митрополита всея Тартарии и Северных Земель». Коренные народы, впрочем, крестились неохотно. В глубине тайги всё ещё жгли костры шаманы, били в бубны, подносили духам молоко и кровь. Церковь смотрела на это сквозь пальцы — пока язычники не поднимали головы открыто.

Основой казны был мех. «Мягкое золото» — соболь, куница, чернобурая лисица, — шло на запад обозами, а обратно везли серебро, железо, ткани и оружие. Уральские рудники давали первую собственную сталь, и мастеровые Тобольска уже умели ковать клинки, не уступавшие дамасским. Вдоль рек пахали землю, сеяли рожь и ячмень, на южных рубежах выращивали коней, не боявшихся морозов. Соль и мёд, воск и дёготь, речной жемчуг и моржовый клык — всё это стекалось в Гостиный двор Тобольска, чтобы уйти дальше: в Новгород, в Казань, в Бухару, а через них — в Персию, в Индию, в земли, о которых тартарские купцы знали лишь по слухам.

Соседи у Тартарии были разные.

Новгород Великий торговал с Тобольском охотно: республика не интересовалась верой и происхождением партнёров, пока мех был хорош, а воск чист. Московское княжество косилось настороженно: слишком уж быстро росла восточная держава, слишком независимо держалась. Казанское ханство торило сабли: степные набеги на южные улусы случались всякий год, и ответные карательные походы — тоже. Золотая Орда, некогда великая, теперь распадалась на куски; ханы менялись, улусы откалывались, и Тартария давно уже не платила дани, хотя в Сарае всё ещё именовали её «вассальной землёй» — по привычке, а не по праву. Бухара дружила торговлей. Империя Мин на востоке была далека, как луна; контакты с ней были редки и эпизодичны.

Столица державы, Тобольск, была крупнейшим городом к востоку от Урала. Каменный кремль, выстроенный при Уриэле VII на месте деревянного острога, поднимался над Иртышом тремя башнями. Внутри, за белыми стенами, теснились Софийский собор, царский дворец — каменный, но приземистый, уступавший размерами кремлю, — Гостиный двор, Приказная палата, Счётная изба, житные амбары и пороховые погреба. За стенами, вдоль реки, лепились посады — деревянные, тёмные, дымные, с лавками и кузницами, с трактирами, где подавали горячий сбитень и сушёную оленину, с церквушками, на золочёных куполах которых зимой лежал снег, а летом оседала пыль.

Тридцать один год правил этой землёй Уриэль VII Благочестивый. Он не воевал — он строил. Он не казнил без суда — он писал законы. При нём Тартария не расширилась ни на версту, но стала крепче камня. Его называли скучным. Его называли упрямым. Его называли «монахом на троне». Но когда он кашлял кровью на расшитое золотом покрывало — а кашлял он ею уже месяц, — никто в Тобольске не смеялся. Люди стояли в храмах на коленях. Свечи гасли на морозе, и священники служили молебны о здравии государя, хотя всем было ясно: молебны эти — уже не о здравии, а о лёгком исходе.

В декабре 1399 года исход наступил.

И в день, когда колокола Софийского собора загудели траурным звоном, на трон взошёл тот, о ком в народе говорили шёпотом, — сын, выросший во дворце, почти не покидавший Тобольска, не водивший полков, не судивший тяжб.

Двадцатиоднолетний Дмитрий.

Первый царь со славянским именем.

Человек, о котором никто не знал — человек ли он.

Превью. Наследник

Глава 1. Осень

Осень 1399 года выдалась в Тобольске сырой и ветреной. Иртыш набух свинцовой водой, небо низко нависло над куполами Софийского собора, и в воздухе стоял тот особенный запах — смесь прелых листьев, речной влаги и печного дыма, — который возвещает долгую сибирскую зиму. В городе было тихо. Слишком тихо для столицы. Люди говорили шёпотом, и даже базарный гомон на Торговой площади звучал приглушённо, словно весь город затаил дыхание.

Царь болел.

Уже месяц Уриэль VII не выходил из своих покоев. Сначала думали — простуда. Потом — переутомление. Потом лекари, созванные со всей державы, развели руками и заговорили о том, что на латыни называлось «consumptio», а по-простому — чахотка. Царь худел, кашлял кровью и с каждым днём становился всё прозрачнее, словно свеча, догорающая в лампаде.

Но умирать он не торопился. Он ждал.

Дмитрий, царевич и наследник, узнал о вызове к отцу серым октябрьским утром. Он только что вернулся с охоты — не царской, а той, которую его наставники называли «пустой забавой». Соколиная охота, пиры с младшими боярами, прогулки по реке с певицами. Дмитрию был двадцать один год, он был высок, русоволос, хорош собой и обладал лёгким, весёлым нравом, который так нравился женщинам и так раздражал отца.

Гонец нашёл его на конюшне — царевич собственноручно расседлывал любимого жеребца, серого в яблоках. Он был в простом кафтане, без царских украшений, с соломой в волосах.

— Государь зовёт, — сказал гонец.

Дмитрий помрачнел. Он знал, что значит этот вызов. Отец не звал его к себе уже две недели — болезнь сделала его нелюдимым. И если теперь позвал — значит, дело плохо.

Или что-то ещё.

В царские покои Дмитрий вошёл осторожно, стараясь не шуметь. Он ожидал увидеть отца в постели — бледного, измождённого, окружённого лекарями и монахами. Но Уриэль сидел в кресле у окна. Он был одет в простой тёмный опашень, на плечи накинут соболий мех. В руках — чётки. Лицо его было серым, как осеннее небо за окном, но глаза — те самые глаза, которые Дмитрий помнил с детства, — смотрели твёрдо и ясно.

Рядом с креслом стоял маленький столик, а на нём — корона. Та самая, которой Пелагиус IV венчался на царство семьдесят лет назад. Золотой обруч с восемью зубцами, увенчанный крестом. Тяжёлая, старомодная, без самоцветов и изысков — но глядя на неё, Дмитрий почувствовал, как внутри у него что-то сжалось.

— Сядь, — сказал Уриэль.

Голос его был тих, но не слаб. Это был голос человека, который привык отдавать приказы и не привык повторять дважды.

Дмитрий сел на низкую скамью напротив отца. Между ними легла тишина — долгая, вязкая, как осенняя грязь на дорогах.

— Ты знаешь, зачем я позвал тебя, — начал Уриэль. Это был не вопрос.

— Знаю, — ответил Дмитрий.

— Что ты знаешь?

— Что ты болен. Что лекари не дают надежды. Что… что мне, возможно, придётся…

— Тебе придётся, — перебил Уриэль. — Не «возможно». Ты станешь царём. Скоро. Может быть, через месяц. Может быть, через два. Может быть, сегодня ночью. Это решает Бог, не лекари.

Дмитрий опустил глаза. Он не знал, что сказать. Он вообще редко знал, что сказать в присутствии отца. Уриэль был из тех людей, рядом с которыми слова казались лишними, а молчание — укором.

— Посмотри на меня, — велел Уриэль.

Дмитрий поднял взгляд. Отец смотрел на него — не как на сына, а как на солдата перед боем. Или как на подсудимого перед судом.

— Ты не готов.

Это было сказано без гнева. Без упрёка. Просто констатация факта. И от этого было больнее.

— Отец…

— Молчи. Я говорю — ты слушаешь. У меня мало сил, и я не хочу тратить их на споры. — Уриэль перевёл дыхание. — Ты хороший человек, Дмитрий. Ты добрый. Ты умный. Но ты не готов править. Ты живёшь так, будто царство — это продолжение охоты. Будто власть — это награда. Это не награда. Это бремя. Это работа, которая убьёт тебя быстрее, чем любая чахотка, если ты не будешь к ней готов.

Дмитрий стиснул зубы. Ему хотелось возразить, но он знал, что отец прав. В глубине души он знал это уже давно.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

— Готовиться. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Сегодня. Ты должен понять, что твоя жизнь кончилась. Та жизнь, которую ты знал. Охота, пиры, друзья, прогулки по реке — всего этого больше не будет. Ты станешь царём. А царь не принадлежит себе. Он принадлежит державе.

Уриэль закашлялся. Глухо, надрывно. Приложил платок к губам. Дмитрий увидел на белой ткани красное пятно и побледнел.

— Не бойся, — сказал Уриэль, отдышавшись. — Это всего лишь кровь. Кровь — не самое страшное, что ты увидишь, когда сядешь на трон. Ты увидишь предательство. Ты увидишь ложь. Ты увидишь, как люди, которых ты считал друзьями, отвернутся от тебя в трудный час. Ты увидишь, как твои приказы исполняются не так, как ты задумал. Ты увидишь, как твоя доброта будет принята за слабость. Ты готов к этому?

Дмитрий молчал.

— Я спрашиваю: ты готов?

— Я… я не знаю.

— Правильный ответ, — неожиданно сказал Уриэль, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на теплоту. — Если бы ты сказал «да», я бы тебе не поверил. Никто не готов. Никто никогда не готов. Даже я не был готов, когда мой отец, Пелагиус, умирал в этой самой комнате тридцать один год назад. Я сидел перед ним так же, как ты сейчас сидишь передо мной, и думал: «Господи, я не смогу. Я не справлюсь. Я не он».

Он помолчал, глядя в окно. Там, за мутным стеклом, падал первый снег — редкие белые хлопья, тающие над тёмной водой Иртыша.

— Но я справился, — продолжил Уриэль. — Не потому, что я был умнее его. А потому, что я слушал. Слушал советы. Слушал летописи. Слушал людей, которые знали больше меня. И ещё потому, что я запомнил три вещи, которые сказал мне отец перед смертью. Теперь я скажу их тебе.

Он подался вперёд. Его глаза впились в Дмитрия с неожиданной силой, словно лихорадка на мгновение отступила, оставив место последнему, самому важному разговору.

— Первое. Власть — это не награда и не проклятие. Это инструмент. Как меч. Им можно защищать, им можно убивать, а можно положить его на землю перед собой и сказать: «Здесь я стою». Ты должен понять, для чего тебе этот инструмент. Не для славы, не для богатства, не для удовольствия. Для державы. Для людей, которые живут в ней. Для тех, кто родится через сто лет после твоей смерти.

— Второе. Ты не обязан знать всё. Царь, который думает, что он умнее всех, — глупец. Ты должен уметь слушать. Мои советники — Тимофей, Феофан, митрополит — они знают вещи, которых не знаю я. Твои советники будут знать то, чего не будешь знать ты. Не стыдись этого. Используй это.

— Третье. Самое трудное. Царь не имеет права на слабость. Не потому, что он лучше других. А потому, что его слабость — это слабость всей державы. Если ты заплачешь, заплачут твои враги — от радости. Если ты засомневаешься, засомневаются твои солдаты. Если ты испугаешься, страх расползётся по улусам, как чума. Ты можешь бояться. Ты можешь сомневаться. Но никто — никто! — не должен этого видеть.

Уриэль откинулся в кресле. Силы покидали его. Голос стал тише, дыхание — тяжелее.

— А теперь иди, — сказал он. — Иди и думай. У тебя есть ночь. Может быть, две. Может быть, больше. Но не трать их на пиры и охоту. Трать на подготовку. Читай летописи. Говори с советниками. Учись.

Дмитрий встал. Он чувствовал, как внутри у него что-то рушится и что-то строится одновременно. Он хотел что-то сказать — что-то важное, что-то, что отец унесёт с собой, — но слова не шли.

Уриэль понял. Он слабо махнул рукой.

— Не говори ничего. Слова — это ветер. Дела — вот что останется. Сделай так, чтобы мне не было стыдно за тебя перед предками. Иди.

Дмитрий поклонился и вышел из комнаты.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял Тимофей Гостомысл — старый глава Счётной избы, служивший ещё Пелагиусу IV. Он был сух, сед и молчалив, как каменная стена. Увидев царевича, он выпрямился.

— Он говорил с тобой?

— Да, — сказал Дмитрий.

— Хорошо, — сказал Тимофей. — Тогда начнём.

Глава 2. Ночь учения

Дмитрий не спал трое суток.

После разговора с отцом он вышел из царских покоев другим человеком. Не изменившимся — ещё нет, для перемен нужно время, — но выбитым из колеи, растерянным, словно пловец, которого внезапно бросили в ледяную воду. Он механически пересёк двор, не замечая поклонов стражи, поднялся в свои комнаты, сел на край постели и долго смотрел в стену.

Охота. Пиры. Певицы на реке. Весёлые друзья. Куда всё это делось? В один миг мир стал другим. Вернее, он стал настоящим — а всё, что было до этого, оказалось декорацией, театром, в котором он играл роль, пока настоящая жизнь текла где-то мимо, за стенами дворца.

В дверь постучали. Вошёл Тимофей Гостомысл.

Старый глава Счётной избы не был похож на царедворца. Он носил простой шерстяной кафтан, не имел драгоценностей, кроме серебряного перстня-печатки, и двигался бесшумно, как тень. Ему было за семьдесят, но спина его оставалась прямой, а взгляд — острым, буравящим. Он служил ещё Пелагиусу IV, пережил трёх царей и знал о Тартарии больше, чем кто-либо из ныне живущих.

— Не спишь? — спросил он, усаживаясь на стул без приглашения. — Хорошо. Спать сейчас вредно. Во сне человек забывает страх. А тебе полезно бояться.

Дмитрий поднял на него красные от усталости глаза.

— Я не боюсь, — сказал он.

— Значит, ты глупее, чем я думал. Бойся. Страх — это внимание. Внимание — это знание. Знание — это власть. — Тимофей положил на стол толстую пачку свитков. — Вот. Налоговые росписи за последние пять лет. Твой отец знал их наизусть. Когда ты станешь царём, ты должен будешь знать хотя бы главные цифры.

Дмитрий взял первый свиток. Развернул. Там были колонки цифр, названия улусов, суммы ясака, пошлины, расходы на армию, на храмы, на дороги. Его голова закружилась.

— Я не понимаю и половины, — честно признался он.

— Поймёшь. Я объясню. — Тимофей достал из-за пазухи огрызок грифеля и карту — не парадную, а рабочую, замусоленную по краям. — Смотри. Вот Тобольский улус. Сердце державы. Здесь собирается больше всего налогов, здесь живут купцы, здесь стоит армия. Вот Казахский улус — пока ещё не наш, но твой отец замирил его, и теперь мы получаем оттуда конницу. Вот северные леса — пушнина, ясак, остяки. Вот восточные остроги — до самого Байкала. У тебя двенадцать улусов, и каждый говорит на своём языке и живёт по своим обычаям. Ты должен знать их всех.

Дмитрий слушал. Сначала — рассеянно, потом — с интересом, потом — с жадностью. Тимофей говорил сухо, без украшений, но в его словах была магия иного рода — магия порядка, магия системы. Он показывал, как всё устроено. Как налоги текут в казну и расходуются на нужды. Как наместники отчитываются перед Тобольском, а Тобольск — перед царём. Где слабые места, где зреет недовольство, где границы требуют укрепления, а где — дипломатии.

Ночь пролетела незаметно. Когда за окном начал сереть рассвет, Тимофей отодвинул свитки и посмотрел на Дмитрия долгим взглядом.

— Ты устал, — сказал он. — Но запомнил больше, чем я ожидал. Это хорошо. У тебя хорошая память. Память — это первый дар правителя. Но есть ещё кое-что.

— Что?

— Твой отец сказал тебе три вещи. Я знаю, что он сказал — он сам когда-то слышал их от Пелагиуса. Я добавлю четвёртую. Самую важную.

Дмитрий напрягся.

— Царь — это не тот, кто принимает решения. Царь — это тот, кто умеет выбирать людей. Ты не сможешь знать всё. Ты не сможешь быть везде. Но если ты окружишь себя верными и умными людьми, они сделают работу за тебя. Твой отец окружил себя такими. Я — один из них. Тебе нужны будут свои. Ищи их. Не доверяй сразу. Проверяй. Но когда найдёшь — держись за них обеими руками.

Тимофей встал. Собрал свитки. У двери обернулся.

— Отдохни пару часов. Потом придёт Феофан. Он будет учить тебя дипломатии. Это ещё хуже, чем налоги.

И вышел, оставив Дмитрия наедине с рассветом.

Феофан прибыл, как и было обещано, к полудню. Это был монах — высокий, костлявый, с впалыми щеками и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Он был духовником ещё Уриэля VI.

В отличие от Тимофея, Феофан не принёс никаких свитков. Он сел, сложил руки на коленях и начал говорить.

— Дипломатия — это не умение врать. Это умение слушать. Ты будешь говорить с послами Москвы, Казани, Орды, Бухары, может быть, даже Китая. Каждый из них будет хотеть чего-то. Твоя задача — понять, чего именно. Не всегда то, что они говорят, — правда. Иногда правда — в том, о чём они молчат.

— Как понять? — спросил Дмитрий.

— Наблюдай. Смотри на руки. Смотри на глаза. Слушай интонацию. Задавай вопросы, ответы на которые ты уже знаешь — так ты проверишь, лгут ли тебе. И никогда не говори «да» или «нет» сразу. Всегда бери время на размышление. Даже если ты уже решил.

Феофан говорил долго. О том, как устроены посольские дворы. О том, какие дары приняты у разных народов. О том, что московиты ценят силу, а бухарцы — вежливость. О том, что хан Золотой Орды сейчас слаб, но это не значит, что с ним можно быть грубым — слабые правители опаснее сильных, потому что они непредсказуемы.

К концу дня Дмитрий чувствовал, что голова его распухла от знаний. Но странное дело — ему это нравилось. Впервые в жизни он учился не потому, что заставляли, а потому, что понимал: от этого зависит всё. Его жизнь. Его трон. Его держава.

На второй день вернулся Тимофей. Принёс военные росписи. Дмитрий узнал, что такое «Государева Тысяча», где стоят гарнизоны, сколько стоит прокормить солдата в год и почему конница обходится дороже пехоты. Узнал, что южная граница — самая опасная, что набеги из степи случаются каждые два-три года и что отец планировал укрепить линию острогов, но не успел.

— Ты успеешь, — сказал Тимофей. — Если будешь помнить, что армия — это не игрушка. Война — последнее дело. Сначала — дипломатия, потом — деньги, потом — разведка, и только потом — меч.

На третий день снова пришёл Феофан. На этот раз — с летописями. Они сидели до глубокой ночи, читая о Тайбере Основателе, о Кинтайре Железной Госпоже, о Пелагиусе Архитекторе, об Уриэле Строителе. Феофан заставлял Дмитрия пересказывать прочитанное, задавал вопросы, спорил.

— Почему пала Западная Римская империя?

— Потому что она перестала расширяться. Потому что богатство развратило элиту. Потому что армия стала наёмной и перестала быть верной.

— А почему устояла Византия?

— Потому что у неё были стены. Потому что у неё была дипломатия. Потому что она умела договариваться с варварами, а не просто воевать с ними.

— А что из этого применимо к Тартарии?

Дмитрий задумался. Феофан ждал.

— Тартария не может полагаться только на меч. У нас нет таких стен, как у Константинополя. У нас нет такого богатства. У нас есть только люди, которые живут здесь, и земля, которая нас кормит. Мы должны договариваться.

Феофан кивнул. Впервые за три дня он улыбнулся.

— Хорошо. Ты начинаешь понимать.

На рассвете четвёртого дня в дверь постучали. Не Тимофей, не Феофан. Гонец с царской половины.