Двойная игра.

Перед сном она подошла к зеркалу. В тусклом свете настольной лампы её лицо казалось незнакомым. Лея долго смотрела на себя, стараясь запомнить именно такой: без дорогой одежды, без чужого имени, без легенды, которую ей только предстояло выучить. Её учили, что актёр должен уметь входить в роль полностью, не оставляя на поверхности ничего лишнего. Но сейчас эта профессиональная истина вдруг показалась опасной. Потому что завтра роль, возможно, войдёт в неё глубже, чем она позволит.

Она выключила свет, легла, не раздеваясь до конца, и положила телефон рядом с подушкой. На экране ещё раз мигнуло банковское уведомление, подтверждая, что всё произошло на самом деле. Лея закрыла глаза и впервые за много месяцев не думала о том, где взять деньги. Вместо этого она думала о другом: почему люди, способные заплатить такую сумму за несколько недель чужой игры, выбрали именно её.

Ответа не было. Только тихий шум машин за окном и странное, почти физическое ощущение, что где-то далеко уже открылась дверь в дом, которого она никогда не видела, но который с завтрашнего дня начнёт называть её чужим именем.

И, прежде чем провалиться в тяжёлый короткий сон, Лея вдруг поняла с ледяной ясностью: она подписала не контракт на роль. Она подписала разрешение войти в чужую жизнь — и ещё не знала, выпустят ли её обратно.

Глава 2. Дом за чёрными воротами

Машина приехала ровно в девять, и эта точность почему-то показалась Лее не признаком уважения, а первым проявлением чужого порядка, в который её начали втягивать ещё до того, как она успела выйти из квартиры. Она почти не спала, но утром всё равно поднялась раньше будильника, долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя тяжесть вчерашнего вечера, потом собрала чемодан заново, потому что ночная укладка вещей казалась теперь слишком беспомощной и хаотичной. Она добавила ещё одно платье, убрала старую кофту, снова положила её обратно, сложила в боковой карман зарядку, документы, блокнот, в котором обычно записывала наблюдения за людьми, и маленькую фотографию матери, сделанную прошлым летом на даче у знакомых. Мать там улыбалась, щурясь от солнца, и выглядела так, будто никакой болезни ещё не существовало. Лея несколько секунд держала снимок в руках, прежде чем спрятать его между страницами блокнота, словно боялась, что чужой дом, куда её везут, способен отнять даже это.

У подъезда стоял чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами, слишком дорогой и слишком неподвижный для их двора, где машины обычно были покрыты пылью, следами дождя и мелкими царапинами городской жизни. Соседка с первого этажа как раз выносила мусор и остановилась на секунду, пытаясь понять, к кому приехал такой автомобиль. Лея почувствовала на себе её взгляд и вдруг почти рассердилась: ей захотелось выглядеть женщиной, за которой присылают машины не потому, что она в отчаянии подписала сомнительный контракт, а потому, что так и должно быть. Она выпрямилась, взяла чемодан увереннее и спустилась по ступенькам медленно, без суеты, хотя внутри всё было напряжено до звона.

Водитель вышел сразу. Высокий мужчина в тёмном костюме, без выражения на лице, с вежливостью, от которой становилось ясно: он не собирается вступать ни в какие человеческие отношения, кроме необходимых. Он назвал её по имени и отчеству, взял чемодан, открыл заднюю дверь. Всё происходило так гладко, что у Леи возникло неприятное ощущение: её не встречают, а забирают по заранее утверждённому маршруту. Она села в машину, и мягкий кожаный салон сомкнулся вокруг неё почти бесшумно. Дверь закрылась с глухим дорогим звуком, отрезав двор, подъезд, соседку, мокрый асфальт, все признаки обычной жизни, которая ещё вчера казалась тяжёлой, но хотя бы принадлежала ей.

Первые двадцать минут они ехали по городу, и Лея смотрела в окно, стараясь запомнить дорогу. Это было скорее инстинктивно, чем разумно. Она знала Москву достаточно хорошо, чтобы понимать: машины с такими стёклами и такими водителями не теряются случайно, а если кто-то не хочет, чтобы ты знала точный адрес, то одних воспоминаний о поворотах будет мало. Но всё равно она отмечала проспекты, мосты, рекламные щиты, выезды на трассу, редкие вывески заправок. Ей хотелось удержать хоть какую-то связь с реальностью, где пространство подчиняется карте, а не воле человека, заплатившего за твоё исчезновение на месяц.

Водитель молчал. Телефон Леи лежал в сумке, и она несколько раз тянулась к нему, чтобы написать матери, но каждый раз останавливала себя. Что написать? «За мной приехали»? «Еду в закрытый дом к незнакомым людям»? «Не волнуйся, мне заплатили достаточно, чтобы всё выглядело почти законно»? Вчера она сказала матери, что проект может занять несколько недель, что связь будет нестабильной, что это не опасно. Лея произносила эти слова лёгким голосом, с которым когда-то читала рекламный текст о семейном йогурте, и мать, как всегда, сделала вид, что верит. Теперь эта ложь сидела в груди плотным комком. Она могла оправдать себя деньгами, лечением, необходимостью, но от этого ложь не становилась меньше.

Город постепенно отступал. Высотки сменились торговыми центрами, потом редкими посёлками, длинными заборами, аккуратными въездами в коттеджные поселки, где охрана смотрела на машины так, будто мир за воротами был заведомо подозрителен. Дождя не было, но небо оставалось низким, серым, плотным, и влажные деревья вдоль дороги казались темнее обычного. Лея вдруг подумала, что для человека, которого везут играть невесту миллиардера, утро должно было бы быть блестящим, почти кинематографичным, с солнцем на стекле и предчувствием роскоши. Вместо этого было ощущение, что её перевозят через невидимую границу, за которой не действуют прежние правила.

Через час машина свернула с основной трассы на узкую частную дорогу. Здесь уже не было случайных домов и магазинов, только лес по обе стороны, ровный асфальт, камеры на высоких столбах и редкие фонари, которые днём выглядели лишними. Лея заметила первый пост охраны, потом второй. На каждом автомобиль останавливался ненадолго, водитель опускал стекло, кто-то проверял документы или номер, хотя, скорее всего, всё уже было согласовано заранее. С каждым таким остановом у неё сильнее холодели руки. Она пыталась убедить себя, что повышенная безопасность естественна для богатых людей, что у них своя логика, свои страхи, свои заборы, но эта логика слишком легко превращалась в ловушку для человека, который въезжал внутрь не как гость и не как хозяйка, а как нанятая ложь.

Чёрные ворота появились неожиданно, хотя дорога явно вела к ним с самого начала. Они были высокими, массивными, без лишнего декора, и от этого выглядели не роскошно, а окончательно. По обе стороны тянулась каменная стена, уходившая в лес так далеко, что Лея не смогла увидеть, где она заканчивается. Ворота открылись бесшумно, будто дом за ними не хотел тратить даже звук на подтверждение своей власти. Машина проехала внутрь, и Лея почувствовала странное, почти физическое давление: не страх ещё, не паника, а ясное понимание, что выйти отсюда по собственному желанию будет гораздо сложнее, чем войти.

Дорога к особняку оказалась длинной. Сначала они ехали вдоль липовой аллеи, потом мимо идеально подстриженных газонов, серого зеркала пруда, низких построек, которые могли быть гостевыми домами или служебными корпусами. Всё было безупречно ухожено и почти лишено жизни. Не бегали собаки, не виднелось садовников в грязных перчатках, не было случайно оставленных вещей, распахнутых окон, детского велосипеда у крыльца — ничего, что выдавало бы человеческое присутствие, не отрепетированное заранее. Дом возник в конце аллеи как продолжение этого порядка: большой, светлый, с тёмной крышей, широкими окнами и колоннами, но без показной дворцовой вычурности. Он не пытался понравиться. Он просто стоял на своём месте, уверенный, что всё вокруг уже принадлежит ему.

Машина остановилась у парадного входа. Дверь открыли раньше, чем Лея успела потянуться к ручке. На ступенях её встретила женщина лет сорока пяти в строгом тёмном платье, с собранными волосами и лицом, на котором приветливость была отмерена ровно настолько, насколько требовал протокол. Она представилась Еленой Андреевной, управляющей домом, и попросила передать личный телефон для настройки защищённого режима связи. Сказано это было так мягко, что формально Лея могла бы отказаться, но пауза после просьбы была слишком короткой: рядом уже стоял молодой сотрудник службы безопасности с небольшим планшетом в руках.

Лея достала телефон медленно. Ей не хотелось устраивать сцену на пороге, не хотелось выглядеть провинциальной дурочкой, которая испугалась правил богатого дома. Но когда аппарат исчез в чужих руках, она вдруг почувствовала себя гораздо более одинокой, чем в машине. Телефон был не просто средством связи. В нём были контакты, фотографии, сообщения матери, календарь с напоминаниями о платежах, случайные заметки, обрывки её настоящей жизни. Его забрали вежливо, без насилия, но это всё равно было похоже на первый снятый слой кожи.

— Вам всё вернут после настройки, — сказала Елена Андреевна. — Господин Верес ожидает вас в кабинете через сорок минут. Сначала я покажу вашу комнату.

Господин Верес. Имя прозвучало без имени, как титул. Лея кивнула и пошла за управляющей в дом. Чемодан уже унёс кто-то из персонала, и она не заметила когда. Это тоже было частью местной безупречности: вещи исчезали из рук, двери открывались сами, люди появлялись и уходили без лишних шагов, оставляя после себя ощущение, что дом работает как сложный механизм, где у каждой детали есть функция, но нет права на случайность.

Внутри особняк оказался не менее сдержанным, чем снаружи. Просторный холл с высоким потолком, лестница из светлого камня, глубокие ковры, картины в тонких рамах, огромные окна, за которыми виднелся мокрый сад. В этом пространстве было много денег, но почти не было тепла. Лея видела богатые интерьеры на съёмочных площадках и в домах людей, которые приглашали актёров на частные мероприятия, но здесь роскошь не просила восхищения. Она держала дистанцию. Диваны стояли так, будто на них не принято сидеть слишком расслабленно. Цветы в вазах выглядели свежими, но не радостными. Даже свет был рассчитан идеально: мягкий, дорогой, подчёркивающий фактуру камня и дерева, но не оставляющий уголков, где можно было бы спрятаться от чужого взгляда.

Лея почти сразу заметила камеры. Не все, конечно; наверняка многие были скрыты лучше. Но несколько маленьких тёмных полусфер под потолком, тонкие линии датчиков у дверей, незаметные панели рядом с проходами выдавали уровень контроля. Елена Андреевна ничего не объясняла, а Лея не спрашивала. Ей казалось, что если она начнёт задавать вопросы сейчас, то получит ответы, которые окончательно лишат её возможности притворяться, будто всё это обычная работа.

Комната, предназначенная для неё, находилась во втором крыле, на втором этаже. Не спальня — апартаменты. Светлая гостиная, отдельная гардеробная, ванная с мраморной столешницей, широкая кровать у окна, из которого открывался вид на сад и дальнюю линию леса. На первый взгляд всё было роскошно и удобно. На второй — слишком подготовлено. В шкафу уже висели платья в защитных чехлах, на туалетном столике стояли новые кисти, косметика, флаконы духов, рядом лежал планшет с расписанием. Даже цветы были подобраны так, будто кто-то знал, какой оттенок не будет спорить с её лицом.

Лея остановилась у гардеробной. На одной из вешалок висело платье из мягкой молочной ткани, почти свадебное по настроению, но достаточно сдержанное, чтобы называться дневным. Она не прикасалась к нему, только смотрела. Вчера она складывала в чемодан свои вещи, думая, что сможет привезти сюда хотя бы часть себя, но теперь стало ясно: её собственная одежда в этом доме не понадобится. Здесь уже всё решили за неё, вплоть до того, каким запахом она должна пахнуть и в каком цвете выглядеть убедительнее.

— Ваши личные вещи разберут и разместят в шкафу, — сказала Елена Андреевна. — Если что-то понадобится, сообщите мне или ассистенту.

— Я сама могу разобрать чемодан.

Управляющая посмотрела на неё без раздражения, но с лёгким удивлением, будто Лея попросила помыть пол в бальном зале.

— Как вам будет удобно.

Это «как вам будет удобно» прозвучало не как уступка, а как маленькое исключение, которое дом готов сделать для новичка. Лея почувствовала, что ей нужно удержать хотя бы это. Чемодан. Собственные вещи. Право самой решить, в какой ящик положить бельё и куда спрятать фотографию матери. Нелепое право, почти смешное на фоне подписанного договора, но сейчас оно казалось важным.

Когда управляющая ушла, Лея закрыла дверь и осталась одна. Первым делом она проверила замок. Дверь открывалась изнутри легко. Потом подошла к окну. Оно тоже открывалось, но за ним был не балкон, а широкий выступ фасада и два этажа до земли. Внизу шла дорожка, по которой медленно проходил охранник с гарнитурой у уха. Лея отступила. В комнате было тихо, но не так, как бывает в пустом помещении. Это была тишина наблюдения. Она не могла доказать, что за ней смотрят прямо сейчас, но тело уже вело себя так, будто смотрят: движения становились точнее, выражение лица осторожнее, даже дыхание казалось слишком громким.

Она разобрала чемодан сама. Повесила свои платья в самый дальний угол гардеробной, где они сразу стали выглядеть дешевле, чем были, положила кардиган на полку, спрятала фотографию матери в блокнот и убрала его в тумбочку. Деньги на счёте могли оплатить лечение, но не могли объяснить матери, почему её дочь оказалась в доме, где даже одиночество было обставлено чужой волей. Лея села на край кровати и впервые за утро позволила себе устать. Всё происходило быстро, но не суматошно; наоборот, именно отсутствие суеты пугало больше всего. Так действуют люди, которые не сомневаются.

Через сорок минут за ней пришли. Не Елена Андреевна, а тот самый молодой сотрудник службы безопасности, который забирал телефон. Он вернул аппарат в тонком чёрном чехле, которого раньше не было, и объяснил, что связь с внешними номерами временно ограничена, но список разрешённых контактов можно согласовать. Лея включила экран. Мамино имя осталось в контактах, и от этого стало чуть легче, хотя она понимала: возможность звонить ещё не означает свободу говорить.

Кабинет Артёма Вереса находился в другом крыле дома. По дороге Лея успела увидеть длинную галерею с портретами, закрытую дверь музыкальной комнаты, зимний сад за стеклянной перегородкой и несколько человек из персонала, которые здоровались с ней так, будто уже знали, какую роль она будет играть, но не имели права показывать любопытство. Это было особенно неприятно. В обычной жизни чужое любопытство раздражает, здесь же его отсутствие делало её частью тайны, которую все приняли к сведению заранее.

Перед массивной дверью охранник остановился, коротко постучал и открыл, не дожидаясь явного ответа. Лея вошла.

Кабинет был большим, но не подавляющим. Тёмное дерево, стеллажи с книгами, длинный стол у окна, несколько экранов на боковой панели, низкий кожаный диван, на котором никто, кажется, не отдыхал. За окном виднелся сад, но Артём Верес стоял не у окна, как можно было ожидать, а у стола, просматривая бумаги. Он поднял голову не сразу, и в этой задержке не было невежливости. Скорее, привычка человека, для которого чужое ожидание не имеет значения, пока он не решил обратить на него внимание.

Лея видела его фотографии в интернете, когда ночью пыталась найти хоть что-то о заказчике, но фотографии оказались бесполезны. На экране Артём Верес выглядел красивым представителем мира больших денег: строгий костюм, уверенный взгляд, фамилия, которую журналисты произносили с уважением или раздражением в зависимости от темы статьи. Вживую он был не столько красив, сколько собран до опасности. Высокий, тёмноволосый, с резкими чертами лица и внимательными глазами, в которых не было ни приветствия, ни интереса мужчины к женщине. Он смотрел на неё так, как смотрят на важный, но сложный элемент плана: оценивая пригодность, риски, возможные отклонения.

Лея вдруг почувствовала странное облегчение. Ей было бы хуже, если бы он улыбнулся, попытался очаровать, сыграл щедрого спасителя. Холодность Артёма хотя бы была честной в своей неприятности. Она позволяла не путать происходящее с романтической авантюрой.

— Лея Морозова, — произнёс он.

Не вопрос. Утверждение.

— Пока да, — ответила она, прежде чем успела решить, стоит ли дерзить человеку, в доме которого она находится.

Его взгляд задержался на ней чуть дольше. Не одобрительно и не раздражённо, скорее отмечая реакцию.

— Инга Павловна объяснила вам общие условия?

— Она объяснила достаточно, чтобы я поняла, что мне почти ничего не объяснили.

Артём закрыл папку. Движение было спокойным, но после него в кабинете словно стало тише. Он указал на кресло напротив стола, и Лея села, хотя ей не понравилось, что она сделала это сразу. Ей хотелось стоять, чтобы не чувствовать себя пришедшей на доклад, но ноги всё ещё помнили дорогу, ворота, чужую комнату, в которой она не успела стать хозяйкой даже на минуту.

— Ваша задача, — сказал Артём, — в течение ближайших недель исполнять роль Алисы Ривер, моей невесты. Сначала в закрытом семейном кругу, затем на нескольких формальных мероприятиях. Вам предоставят материалы: биографию, фотографии, записи, список людей, которых необходимо знать. От вас требуется точность, дисциплина и отсутствие самодеятельности.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и именно эта ровность делала каждое слово жёстче. Лея слушала и пыталась удержать лицо спокойным. Невесты. Не спутницы. Не актрисы для одного вечера. Невесты человека, который сидел напротив и перечислял условия так, будто речь шла о временном назначении на должность.

— А где настоящая Алиса? — спросила она.

Пауза была короткой, но Лея заметила её. Артём не отвёл глаз, не изменился в лице, но что-то в комнате дрогнуло. Возможно, только её собственное ощущение.

— Она не сможет участвовать в ближайших мероприятиях.

— Это я уже слышала. Я спрашиваю, где она.

— Пока вам не нужно знать больше.

Лея медленно вдохнула. Внутри поднималась злость, и злость была хороша: она возвращала ей чувство собственной границы. Страх делал её маленькой, а злость распрямляла.

— Вы наняли меня изображать женщину, которая должна выйти за вас замуж. Если вы считаете, что мне не нужно знать, где эта женщина, значит, либо вы принимаете меня за идиотку, либо ситуация хуже, чем мне сказали.

Артём смотрел на неё без видимой эмоции. Человек другого склада, наверное, назвал бы её смелой. Лея не чувствовала себя смелой. Она чувствовала себя женщиной, которую поставили перед краем и теперь удивлялись, почему она спрашивает, насколько глубоко внизу.

— Вы актриса, — сказал он наконец. — Ваша работа — убедительно исполнять предложенную роль.

— На сцене. Перед зрителями, которые знают, что пришли на спектакль.

— Здесь зрители не должны знать.

— Тогда это уже не спектакль.

В его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение, но оно исчезло быстрее, чем Лея успела в нём убедиться. Артём поднялся и подошёл к окну. Он не казался человеком, который избегает разговора; скорее, человеком, который решает, какой объём правды можно выдать, не повредив конструкции.

— Условия завещания моего отца требуют, чтобы к определённой дате я был официально помолвлен и готов к заключению брака с женщиной, одобренной семейным советом и партнёрами. Алиса Ривер соответствовала этим условиям. Её отсутствие сейчас создаёт проблемы, которые вы временно поможете решить.

Лея почти усмехнулась. Временно поможете решить. Как будто речь шла о переносе встречи или замене ведущей на закрытом приёме.

— А если я не справлюсь?

— Тогда вы не получите вторую часть гонорара.

— Это не ответ.

— Это самый мягкий ответ.

Он повернулся к ней, и Лея впервые ясно почувствовала, почему такие люди редко прибегают к прямым угрозам. Им не нужно. Их власть находится не в голосе, не в жестах и даже не в деньгах. Она в уверенности, что мир всё равно будет вынужден подстроиться под их решения. Артём Верес не пытался её пугать, и от этого становилось страшнее.

На столе лежал планшет. Он включил его, сделал несколько движений пальцами и развернул экран к Лее. На нём была фотография женщины — не портрет, скорее снимок с какого-то закрытого мероприятия. Молодая, изящная, в светлом платье, с тёмными волосами, собранными в мягкую причёску. Лея не сразу поняла, почему у неё перехватило дыхание. Сначала взгляд отметил общее сходство, то самое, из-за которого её, вероятно, и выбрали: цвет волос, овал лица, линия скул. Но потом сходство стало глубже. Не полным, не зеркальным, но достаточно сильным, чтобы внутри возникло ощущение, будто кто-то не показал ей чужую женщину, а слегка изменил её собственное отражение.

Она взяла планшет в руки. Фото было не очень крупным, но этого хватало. Алиса Ривер улыбалась кому-то за кадром, и в этой улыбке было что-то знакомое Лее до неприятного. Не выражение лица, нет, а сама манера удерживать себя в пространстве: подбородок чуть выше, плечи расслаблены, взгляд внимательный, но не открытый до конца. Так улыбаются женщины, привыкшие быть на виду и не отдавать себя полностью ни одному взгляду. Лея сама часто улыбалась так на кастингах, когда нужно было выглядеть уверенной, не казаться нуждающейся, скрыть усталость за профессиональной мягкостью.

— Поэтому вы выбрали меня, — сказала она тихо.

— Ваша внешность подходит. Остальное придётся доработать.

Эти слова отрезвили лучше любого объяснения. Лея подняла глаза.

— Вы говорите обо мне так, будто я материал.

— Сейчас вы участница проекта, за который получаете деньги.

— Нет. Сейчас я человек, которому вы показываете женщину, похожую на неё до мурашек, и требуете стать ею, не объясняя главного.

Артём не ответил сразу. Он вернулся за стол, забрал планшет и выключил экран. Лицо Алисы исчезло, но Лея уже не могла отделаться от него. Образ остался перед глазами, как след после яркой вспышки.

— Завтра начнётся подготовка, — сказал он. — Елена Андреевна займётся бытовыми вопросами. Марк Сафронов, начальник моей службы безопасности, объяснит ограничения по перемещению и связи. С вами также будет работать специалист по протоколу.

— Ограничения по перемещению? — переспросила Лея.

— Дом и территория безопасны. За их пределы вы не выходите без согласования.

Она смотрела на него, и злость постепенно становилась холодной. Не вспышкой, а чем-то более опасным и устойчивым.

— То есть я не гостья. И не сотрудница. Я пленница с хорошим гардеробом.

— Вы подписали договор.

— В котором не было сказано, что меня запрут за стеной.

— Вас не запирают. Вас защищают.

— От кого?

И снова пауза. На этот раз длиннее. Артём опустил взгляд на бумаги, будто вопрос был несложным, но ответ на него требовал слишком многого.

— От ошибок, — сказал он. — В том числе ваших.

Лея почти рассмеялась, но смех застрял где-то в горле. Вся ситуация была настолько абсурдной, что в ней уже не находилось места обычной реакции. Её привезли в особняк, забрали телефон, поселили в комнате с чужими платьями, показали женщину, похожую на неё как тревожный сон, и теперь называли это защитой от её собственных ошибок.

Она поднялась.

— Я хочу связаться с Ингой Павловной и обсудить расторжение договора.

— Это возможно до раскрытия закрытой информации.

— А вы считаете, что уже раскрыли её?

— Достаточно.

Слово упало между ними спокойно и окончательно. Лея поняла, что спорить сейчас бесполезно. Не потому, что он прав, а потому, что у него подготовлены ответы, люди, договоры, охрана, стены. У неё были только голос и ещё не до конца сломанное чувство собственного достоинства.

— Тогда мне нужен юрист.

— Заявку передадут.

— Мой юрист.

— После согласования канала связи.

Она кивнула, хотя кивок вышел почти незаметным. Внутри всё сжалось, но лицо оставалось спокойным. Наверное, это и было самым важным из того, чему её научила профессия: даже когда внутри рушится сцена, зритель не должен видеть, как дрожат декорации.

У двери Лея остановилась и обернулась.

— Вы ведь понимаете, что я не Алиса.

Артём посмотрел на неё так внимательно, будто именно эта фраза впервые была для него важной.

— Пока это не имеет значения.

Она вышла из кабинета, не ответив. В коридоре её ждал тот же сотрудник службы безопасности, но теперь его присутствие воспринималось иначе. Не сопровождение. Надзор. Лея шла обратно через галерею, мимо портретов, мимо закрытых дверей, мимо окон, за которыми сад был слишком ухоженным, чтобы в нём можно было заблудиться по-настоящему. Дом больше не казался просто роскошным. Он начал проявлять вторую структуру — невидимую, но жёсткую: маршруты, допуски, взгляды, ограничения, чужие решения. Всё здесь было устроено так, чтобы человек мог чувствовать себя удобно, пока не захочет сделать шаг не туда.