Я вернусь, когда ты меня полюбишь

— Это почти одно и то же.

Джемма обняла ее молча. Только прижалась щекой к плечу и замерла на секунду. Потом в ее руке оказалась маленькая коробочка, перевязанная бечевкой.

— Это тебе, — сказала она. — В дорогу. Чай. Успокаивающий. С ромашкой и мятой. Ты же знаешь, я сама собираю травы.

Эллисон взяла коробочку. Простой картон, никаких брендов. Пахло летом, сеном, чем-то домашним.

— Спасибо, — сказала она. И удивилась тому, как тихо прозвучал её голос.

— Береги себя. — ответила Джемма. — И вспомни там, откуда ты родом.

Машина уехала, оставив Эллисон одну у входа в ресторан. Она стояла, смотрела, как красные огни бамперов тают среди потоков других машин, и думала о том, что Джемма сказала странную вещь.

«Вспомни, откуда ты родом».

Она и так помнила. Она помнила каждую тропинку, каждый камень, каждую трещину на асфальте перед домом. Помнила запах сосен, эхо в горах, вкус воды из озера — пресной, с нотками водорослей.

Помнила, как бежала босиком по мокрой траве в грозу.

Как строила шалаш в лесу вместе с мальчиком, у которого были самые синие глаза, какие она когда-либо видела.

Она помнила все.

Проблема была не в памяти.

Проблема была в том, что она не знала, как вернуться.

Не в Нью-Гэмпшир.

А в ту девочку, которая могла бегать босиком и смеяться, не оглядываясь на часы и таблицы.

Эллисон поймала такси. Назвала адрес. Села на заднее сиденье, пристегнулась — всегда пристегивалась, привычка, выработанная годами, когда жизнь казалась хрупкой, как китайский фарфор.

Водитель включил радио. Какой-то медленный джаз, саксофон. За окнами проплывали огни, лица, жизни.

Она закрыла глаза и попыталась представить, как будет выглядеть её комната в Уайт-Маунтинс.

«Может, отец действительно сменил обои?» — подумала она. — «Розовые в цветочек?» Марта, соседка. Отец говорил, она хорошая женщина. Печёт пироги. Заботится о нем.

Эллисон вдруг поняла, что не знает, любит ли кто-нибудь её отца. По-настоящему. Целует ли его на ночь. Готовит ли ему завтрак.

Она не знала этого десять лет.

В кармане пальто завибрировал телефон.

Сообщение от Люка: «Я тут нашёл твой старый альбом с фотографиями. Ты была симпатичной раньше. Но теперь, намного лучше».

Она не ответила.

Потом ещё одно: «Когда ты вернёшься? Я скучаю».

Она знала, что не скучает. Он скучал по порядку — по тому, чтобы его кормили, чтобы был секс, чтобы не нужно было думать о бытовых мелочах. По ней, как по личности, он не скучал никогда.

Третье сообщение: «Мне кажется, твой фикус заболел. Он желтеет. Я не виноват!»

Эллисон почти улыбнулась.

1.3. Среда, 5:30 утра. Лос-Анджелес, квартира Эллисон

Чемодан стоял у двери.

В нем было три пары джинсов, свитер (шерстяной, серый, который она купила пять лет назад и ни разу не надела), две футболки, кроссовки, туалетные принадлежности и книга «К востоку от Эдема» Стейнбека. Книгу она взяла, потому что читала её в школе и случайно вспомнила о ней вчера вечером. И потому что в этой книге было что-то правильное, американское, земляное.

Городские книги были другими. Они пахли типографской краской и дорогой бумагой.

Эллисон стояла у окна в спальне, смотрела, как Лос-Анджелес медленно просыпается. Розовые отблески на стёклах небоскрёбов. Вереницы машин на шоссе — люди едут на работу, в свои офисы, к своим проектам, к своим маленьким победам и большим поражениям.

Она подумала: «Как они это выносят? Каждое утро просыпаться и делать одно и то же. Каждый день — бесконечные встречи, отчёты, дедлайны. Где они берут силы?»

Ответ пришёл быстро: они не берут. Они просто не замечают, как умирают внутри. По капле. По секунде. По утраченному воспоминанию о том, каково это — дышать полной грудью.

Она подошла к зеркалу.

Серые глаза. Тёмные волосы, уложенные в каре — стрижка каждые три недели, тот же мастер, тот же салон, двадцать минут от дома. Веснушки, которые она замазала тональным кремом, но сейчас, без макияжа, они проступили снова — россыпь золотистых точек на переносице.

Она даже не помнила, когда впервые начала их прятать.

Наверное, в колледже. Кто-то сказал: «веснушки — это по-деревенски». Или она сама так решила? В Лос-Анджелесе все было гладким, блестящим, искусственным. Даже люди.

В коридоре раздался звук — Люк включил кофемашину. Шипение пара, гул помпы.

Она вышла на кухню.

Люк стоял в одних боксёрах, его идеальное тело было покрыто лёгким загаром — солярий два раза в неделю. Он потягивал эспрессо из белой чашки, листая ленту в телефоне. Увидев её, поднял голову.

— Ты сегодня улетаешь?

— Да.

— Надолго?

— Я не знаю, Люк. — Она налила себе кофе — в ту же чашку, что вчера, даже не помыла. — Я тебе уже говорила.

— Ага. — Он поставил чашку. Посмотрел на нее. В его глазах — бездонно-голубых, как бассейн в отеле «Беверли-Хиллз» — было что-то странное. Нежность? Или просто утренняя сонливость? — Слушай, Купер... Я тут подумал. Может, нам стоит... ну, ты знаешь. Сделать следующий шаг?

— Какой?

— Переехать ко мне? Или я к тебе? — Он пожал плечами. — Я останусь в твоей квартире, пока тебя нет. Но когда вернёшься... может, поживем вместе? По-настоящему? Не только ночёвки по выходным?

Эллисон смотрела на него и чувствовала... ничего.

Не радость. Не страх. Не удивление.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— А почему нет? Нам хорошо вместе. — Он подошёл ближе, положил руку ей на талию. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без единой заусеницы — скользнули под край футболки. — У меня скоро контракт с «Армани». Я буду много зарабатывать. Ты тоже. Представляешь, какая у нас будет жизнь?

«Какая у нас уже есть жизнь», — хотела сказать она. Дорогие рестораны, вечеринки, секс по расписанию, редкие пустые разговоры и полное отсутствие человеческого тепла.

Она не сказала, это вслух.

— Я подумаю, — произнесла она неопределённо.

Люк поцеловал её. Губы у него были мягкими, пахли кофе и мятой зубной пастой. Поцелуй был умелым, тренированным, как у модели, которая целуется на камеру — чувственно, но без души.

Она ответила механически.

— Ладно, — сказал он, отстранившись. — Я тебя отвезу в аэропорт?

— Не надо. Я вызову такси.

— Как знаешь. — Он взял телефон, снова уткнулся в экран. — Будь там осторожна. В этих ваших лесах медведи водятся.

— Там нет медведей, Люк.

— А кто там водится?

Она хотела сказать: «Никто. Там вообще никого нет. Только тишина и звезды».

Но не сказала.

— Люди, — ответила она. — Обычные люди.

В семь утра такси уже ждало у подъезда. Эллисон спустилась на лифте, держа чемодан одной рукой — в другой был стакан кофе навынос и телефон. Она нажала кнопку вызова, дождалась, пока откроются двери, и шагнула в утро Лос-Анджелеса.

Город уже с утра пах выхлопными газами и цветущим олеандром. Было прохладно — градусов пятнадцать, не больше. Она не взяла ветровку. Отец просил. Но она забыла.

— В аэропорт, — сказала водителю.

Он кивнул — мужчина лет шестидесяти, с татуировкой дракона на шее — и включил счётчик.

Машина двинулась в поток.

Эллисон смотрела в окно. За десять лет она покидала Лос-Анджелес много раз: командировки, отпуска, конференции. Но никогда — вот так. Без определённой даты возвращения. Без плана.

Она чувствовала себя дезертиром.

И впервые за много лет — свободной.

В самолете она сидела у окна. Соседом оказался мужчина в костюме, который всю дорогу что-то печатал в ноутбуке — отчёт, презентация, бюджет. От него несло дорогим одеколоном и адреналином. Таким же, каким пахла она сама ещё вчера.

Самолёт взлетел. Лос-Анджелес остался внизу — огромный, серо-золотой, пульсирующий жизнью, которая казалась правильной, пока не всмотришься на неё в упор.

Эллисон отвернулась от иллюминатора и закрыла глаза.

Ей снился сон.

Она бежала по лесу. Босиком. Трава щекотала ступни, ветки хлестали по лицу, но ей не было больно — только весело. Ветер свистел в ушах. Кто-то бежал рядом — она не видела лица, только тень, длинную, быструю.

— Догоняй! — крикнула тень.

— Я бегу! — закричала она в ответ.

Резко проснулась от того, что самолёт коснулся шасси.

Бостон.

Холодный, влажный воздух ударил в лицо, когда она вышла из терминала. Другой воздух. Он пах дождём, асфальтом, чем-то сладким — может быть, кленовым сиропом, может быть, просто свежескошенной травой.

Отец уже ждал у выхода.

Она узнала его сразу, хотя он сильно изменился. Билл Куппер был выше её на голову, широкоплечий, с густой сединой в тёмных волосах и морщинами, которые стали глубже. Он похудел — сказывалось одиночество, однотипная еда, нежелание готовить для себя. Но глаза — такие же серые, как у неё, — остались прежними: тёплыми, внимательными, чуть насмешливыми.

— Эллисон, — сказал он. И развёл руки.

Она шагнула в круг его объятий.

От Билла исходил запах старой древесины и ванили.

— Пап, — сказала она в его плечо. — Я так соскучилась.

Он ничего не ответил. Только погладил её по голове — как в детстве, когда она плакала из-за разбитой коленки или потерянной игрушки.

— Поехали, — сказал он наконец. — Дорога дальняя. Ты, наверное устала и очень голодна.

— Не очень.

— Марта напекла пирогов с яблоком. Сказала, что ты их полюбишь.

— Я уже их люблю. — Эллисон улыбнулась. — Спасибо, пап.

— Не мне спасибо. Марте.

Он взял её чемодан — лёгкий, почти пустой — и понёс к машине.

Она пошла следом, вдыхая бостонский воздух, и чувствовала, как внутри, глубоко, в том месте, где десять лет была пустота, что-то начинает шевелиться.

Осторожно.

Боязливо.

Как цветок, который пробивается сквозь асфальт.

Глава 2. Дом, где пахнет яблоками

2.1. Дорога в Уайт-Маунтинс

Дорога из Бостона в Уайт-Маунтинс заняла два часа и семь минут. Эллисон считала минуты — старая привычка, от которой она не могла избавиться, даже сидя в отцовском грузовике, слушая кантри-радио и глядя, как пейзаж за окном меняется с городского на пригородный, а потом — на почти дикий.

Сначала были бостонские пригороды: аккуратные домики с газонами, торговые центры, бесконечные светофоры. Потом дорога пошла на север, и города стали реже, леса — гуще. Сосны. Ели. Берёзы с белыми стволами, похожими на спички, воткнутые в землю.

Отец вел машину молча. Он всегда был немногословным, но сегодня его молчание казалось другим — не стеснительным, а уважительным. Как будто он давал ей время привыкнуть. Привыкнуть к тому, что за окном нет бетона, привыкнуть к тишине — настоящей, не приглушённой кондиционерами и шумом вентиляции.

— Ты изменилась, — сказал он наконец. — Похудела.

— Ты тоже, пап.

— Я не худел. — Он усмехнулся. — Я просто стал более... обтекаемым.

Она посмотрела на его профиль: прямой нос, волевой подбородок, морщинки в углах глаз. Он был красивым мужчиной — даже сейчас, в пятьдесят. Мама говорила, что влюбилась в него с первого взгляда. Прямо на школьной ярмарке. Он продавал лимонад, а она проходила мимо. Он подмигнул. Она упала в обморок. Буквально — грохнулась в обморок, потому что стояла жара, а она не завтракала.

— Расскажи о Марте, — попросила Эллисон.

Отец напрягся. Кажется, он немного волновался.

— А что о ней рассказывать? Она моя соседка. Хорошая женщина. Печёт очень вкусные пироги.

— Ты уже говорил про пироги.

— Ну, и ещё... — Он замолчал. Потёр подбородок тыльной стороной ладони — жест, который Эллисон помнила ещё с детства. — Она вдовствует уже лет восемь. Муж утонул на рыбалке. Лодка перевернулась. — Он помолчал. — Говорят, он пьяный был. Не знаю, не верю я слухам.

— А вы... — Эллисон осторожно подбирала слова. — Вы с ней... ну...

— Что «ну»? — Отец посмотрел на неё с притворным непониманием. — Мы просто соседи. Она мне иногда суп варит. Я ей дрова колю. Огород вскапываю.

— И все?

— А что еще надо? — Он пожал плечами. — Нам уже не по семнадцать, Элли. В нашем возрасте важнее, чтобы человек был рядом, когда занеможешь. А не это... — Он махнул рукой, не договорив.

«Не это», — повторила про себя Эллисон. Она не была уверена, что понимает, что именно он имеет в виду. Возможно, секс. Возможно, страсть. Возможно, то безумное, молодое, что заставляет людей делать глупости и разбивать друг другу сердца.

Она вдруг подумала о Люке. Интересно, он со своим отцом когда-нибудь говорил о таких вещах? Думаю, нет. Никогда.

— А ты? — спросил отец, не глядя на нее. — Тот твой... модель. Он тебя любит?

Эллисон засмеялась — коротко, но как-то безрадостно.

— Он думает, что да. Но кажется, он путает любовь с комфортом.

— А ты?

— А я путаю любовь с обязанностью. В городе всё намного сложнее чем кажется, пап.

Отец ничего не сказал. Только включил поворотник — они съезжали с шоссе на дорогу поменьше, двухполосную, с выбоинами и заплатками. Вдоль обочин росли полевые цветы — жёлтые, лиловые, белые. Эллисон забыла их названий. За десять лет забыла, как называются цветы, которые росли у неё под ногами восемнадцать лет.

— Он остался в твоей квартире, — сказал отец.

— Да.

— Это правильно? Ты ему доверяешь?

— Ему — да.

Впереди показался указатель: «Уайт-Маунтинс — 7 миль».

Сердце Эллисон забилось быстрее. Она не была готова. Она думала, что у неё будет больше времени — день, два, неделя. Но вот он, город. Семь миль. Пятнадцать минут езды.

— Пап, — сказала она. — А что изменилось?

— Всё, — ответил он. — И кажется, ничего. — Он помолчал. — Школу новую построили. Аквапарк открыли на озере. Морозильник закрылся. Ты же помнишь морозильник?

Она помнила. Маленькое кафе на главной улице, где продавали самое лучшее мороженое в мире. Шоколадное с мятой. Она брала его каждый день после школы вместе с...

Не надо. Не сейчас.

— А люди?

— Люди как люди. — Отец свернул на главную улицу. — Кто-то уехал. Кто-то остался. Кто-то состарился. Кто-то женился. Твоя подруга Сара Грей, помнишь?

Конечно, она помнила Сару. Сара была на год младше, но они учились в одной школе. Светлые волосы, веснушки — настоящие, не такие, как у Эллисон, а крупные, коричневые. Сара всегда хотела быть популярной. Всегда завидовала тем, у кого что-то получалось.

— Она теперь в администрации работает. Замом мэра, представь себе. — Отец усмехнулся. — И за Логаном все так-же бегает. Ты же помнишь Логана? Друг твой детский. Он... — Отец запнулся. — Он хорошим человеком стал. Врачом работает. Девочку из приюта взял. Хелен, кажется. Славная малышка.

Эллисон замерла.

Она готовилась к многому. К старой школе. К дому. К озеру. К запахам и звукам. Но не к этому имени. Она опасалась любых новостей от него и хороших и плохих.

Она не думала о нем все десять лет. Ну, почти все. Бывали ночи — редкие, пьяные, глупые, — когда она набирала его номер в старом телефоне, но никогда не нажимала «вызов». Бывали моменты, когда она видела голубоглазого мужчину в толпе и на секунду сердце замирало.

— Логан, — повторила она. — Он... как он?

— Живой. Здоровый. — Отец бросил на неё быстрый взгляд. — Ты не знаешь? Он приезжал к тебе в город. Года через два после того, как ты уехала. Я думал, ты знаешь.

Что?!

Эллисон повернулась к отцу. В голове зашумело — как будто кто-то включил фен на полную мощность.

— Он приезжал? Ко мне?

— Ага. Я ему адрес дал. Он хотел сюрприз сделать. — Отец нахмурился. — Ты что, правда не знаешь? Он вернулся на следующий же день. Ничего не объяснил. Только сказал, что передумал. Я не спрашивал. Не моё дело.

Лос-Анджелес. Два года после отъезда. Эллисон перебирала в памяти: где она была в то время? Училась на втором курсе. Встречалась с... о боже.

Она вспомнила.

Тот парень. Кевин. Высокий блондин, играл на гитаре, писал стихи — полную чушь, но тогда она была влюблена. Или думала, что была влюблена. Они целовались в машине у её общежития. Но если Логан приехал и увидел...

— Пап, — голос её неожиданно сел. — Ты не помнишь, когда именно он приезжал?

— Осенью. Октябрь, кажется. Холодно уже было.

Октябрь. Второй курс. Кевин. Поцелуи у общежития. Тогда она была счастлива. По-глупому, по-молодому, по-неправильному. Но счастлива.

А Логан, наверное, стоял где-то рядом и смотрел на её счастье.

Она закрыла глаза.

— Ты чего? — спросил отец. — Бледная вся. Укачало?

— Нет. — Она открыла глаза. — Все в порядке. Просто... устала с дороги.

Но это была неправда.

Она не устала.

Она была раздавлена.

2.2. Дом на Лейк-Драйв

Дом не изменился.

Ну, почти не изменился. Крышу перекрыли — старые черепицы заменили на новые, тёмно-серые. Окна поменяли на пластиковые — раньше были деревянные, которые отец красил каждое лето. Крыльцо слегка просело с правой стороны — подгнили опоры.

Но в остальном — тот же дом, в котором она выросла. Белый сайдинг, зелёная дверь. Патио с плетеными креслами — мама любила сидеть там по вечерам, смотреть на озеро.

Озеро. Эллисон забыла, каким оно было красивым.

Оно открылось сразу, как только они свернули с главной улицы на Лейк-Драйв. Гладь воды — синяя, с серебряными бликами — тянулась на мили, упираясь в лесистые холмы на горизонте. По берегам росли ивы — старые, кудрявые, касающиеся воды длинными ветвями. Пахло рыбой, водорослями и влажной землёй.