Я вернусь, когда ты меня полюбишь

Рэй Харт

Я вернусь, когда ты меня полюбишь

Пролог

Секс никогда не длился больше одиннадцати минут.

Эллисон Купер знала это точно, потому что втайне засекала время на «Ролексе» — подарке к двадцатипятилетию от отца, который она носила на левом запястье и никогда не снимала. Даже в душе. Даже в постели. Особенно в постели.

Одиннадцать минут. Двенадцать, если Люк был в хорошем настроении и успел выпить два «эспрессо» перед встречей. Тринадцать — никогда.

Она лежала на простынях из египетского хлопка с плотностью нитей тысяча двести, которые обошлись ей в четыреста долларов, и смотрела на белую стену своей спальни. В углу комнаты работал очиститель воздуха — тихое шипение, смешанное с далёким гулом Лос-Анджелеса за окнами. Двадцать восьмой этаж. Панорамные окна от пола до потолка. Вид на город, который никогда не спит.

Люк скатился с неё так же буднично, как если бы слезал с велотренажера после двадцатиминутной кардиотренировки. Его идеально уложенные светлые волосы — каждая прядь на своём месте, спасибо личному стилисту — даже не растрепались.

— Отлично, — сказал он. Всегда говорил «отлично», как будто оценивал фотосессию. — Ты сегодня напряжена.

— Я всегда напряжена, Люк.

— Ну да. — Он уже натягивал боксёры — чёрные «Кельвин Кляйн», подчёркивающие идеальный пресс. В свои двадцать девять лет он был успешнее, чем когда-либо. «Лицо» бренда мужской косметики, рекламные щиты по всему городу. — Может, тебе нужно расслабляться чаще.

Эллисон не ответила. Она ждала.

Ровно три минуты вежливости — это был их негласный ритуал. Три минуты, в течение которых Люк делал вид, что ему не все равно, а она делала вид, что ей не одиноко. Потом он шёл в душ, затем возвращался, спрашивал: «Что на ужин?», хотя отлично знал, что она не готовит. Никогда не готовит. У неё есть рестораны на доставке, шеф-повар на заказ для вечеринок и холодильник, в котором стоят только вода, йогурты и забытый кем-то контейнер с проросшими ростками пшеницы.

Человек, который живёт на двадцать восьмом этаже с видом на весь Лос-Анджелес, не должен готовить.

— Что на ужин?

— Я закажу «Цукидзи», — сказала она.

— Снова суши?

— Тебе не нравится?

— Нравится. — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то капризное. — Просто... разнообразие, Купер. Разнообразие.

Никто не называл её Элли. Обычно его имя для неё было «Купер». Потому что в их отношениях — если это можно было назвать отношениями — она была начальником, а он — кем-то вроде дорогого аксессуара.

Она села, натянула шелковый халат цвета слоновой кости и пошла на кухню. Босиком по холодной керамической плитке. Каждый шаг — щелчок, отдающий в позвоночник. Вчера она подписала контракт на три миллиона долларов. Позавчера уволила менеджера проекта за то, что тот позволил себе опоздать на встречу с инвесторами. Завтра — встреча с городским советом по поводу нового жилого комплекса в Санта-Монике.

Ей двадцать восемь. Она директор строительной компании «Купер Индастриз» — той самой, которую отец основал двадцать лет назад и с таким трудом удержал после смерти матери. Она умна, амбициозна, успешна. У неё квартира с панорамными окнами, машина с откидным верхом, счёт в банке, который позволял бы не работать следующие сто лет, и парень, который выглядит так, будто сошёл со страницы журнала.

Ей должно быть хорошо.

Она ДОЛЖНА чувствовать себя счастливой.

На кухне было темно. Эллисон не включала свет — знала расположение каждой ручки, каждой кнопки, каждого ножа в этом идеально спланированном пространстве. Открыла холодильник. Белый свет выхватил из темноты: три вида минеральной воды, упаковка клубничного йогурта (просроченного, судя по дате — на прошлой неделе), половинка лимона в пластиковом контейнере, пропавшие ростки и бутылка «Шато Марго» 2015 года, которую подарил китайский инвестор и которую она так и не открыла.

Закрыла холодильник. Подумала о том, чтобы заказать суши. Потом передумала.

Телефон завибрировал на мраморной столешнице. Эллисон взяла его, ожидая увидеть сообщение от отца. Но нет.

«Купер, ты завтра на планерку в девять? Надо обсудить смету по Уилшир-бульвар. Дженкинс снова вставляет палки. Дэвид».

Дэвид Блэквуд, её заместитель. Хороший парень. Немного трусоват, но исполнителен. Женат, двое детей, каждое утро пробегает десять километров по пляжу Венис. И он, кажется, счастлив.

Эллисон набрала ответ: «Буду. В восемь тридцать у меня звонок с Ким, закончим к девяти. Подготовь таблицы по бетону».

Отправила.

Поставила телефон на зарядку.

Взяла бокал — хрустальный, ручной работы — налила воды.

И вышла на балкон.

Он был большим. Огромным по меркам Лос-Анджелеса. Тридцать квадратных метров — больше, чем жилая площадь большинства студий в этом городе. Шезлонг из ротанга, стеклянный столик с журналами по дизайну интерьеров, керамические горшки с оливковыми деревьями, которые поливал садовник, приходивший раз в неделю.

Ночной воздух был тёплым и сухим.

Пахло бензином, нагретым асфальтом, цветущим жасмином с балкона соседей этажом ниже. Город шумел: сигналы машин, сирена где-то в центре, вертолёт, всегда вертолёт.

Эллисон подошла к перилам, поставила бокал с водой на стеклянную поверхность и подняла голову.

Высоко.

Очень высоко.

Небо Лос-Анджелеса ночью — это не небо. Это световая завеса. Миллионы огней отражаются от смога, создавая иллюзию тёплой дымки, в которой тонут звезды. Там, где-то за этой дымкой, должна быть бесконечность. Темнота. Миллиарды мерцающих точек.

Эллисон не видела звезд.

Она стояла и смотрела на пустоту. На грязно-оранжевое марево, которое называется «небом» в этом городе. И вдруг поняла — холодно, отчётливо, как понимают собственную обречённость, — что не видела звёзд очень давно. Годы. Может быть, намного дольше.

Когда был последний раз? Колледж? Поездка в Аризону с подругами? Она училась на втором курсе, они взяли машину напрокат, уехали в пустыню. Там, за пределами города, небо было чёрным. Настоящая чернота. И звезды — сотни, тысячи, миллионы. Она лежала на крыше недорогого мотеля, слушала, как подруги обсуждают парней, и чувствовала себя такой маленькой, ничтожной, но при этом... живой.

Настоящей.

Сейчас она не чувствовала ничего.

За ее спиной щелкнул замок ванной — Люк закончил душ. Его шаги — лёгкие, почти кошачьи — направились в гостиную. Она слышала, как он включил телевизор. Какой-то спортивный канал. Комментатор что-то возбужденно вещал о баскетбольном матче.

Люк крикнул, но она не разобрала.

Эллисон смотрела в небо.

Ни одной звезды.

Ей вдруг захотелось закричать. Или заплакать. Или разбить бокал об эти идеальные перила. Просто чтобы услышать звук. Настоящий звук, а не этот бесконечный гул города, который стал фоном её жизни.

Она не закричала. Не заплакала. Не разбила бокал.

Вместо этого она сделала глубокий вдох — и поняла, что воздух Лос-Анджелеса не имеет вкуса.

Чистый, сухой, искусственный. Как запах в больнице.

Она вспомнила, каким был воздух там, где она выросла. Влажным, тяжёлым, с запахом сосновой хвои, нагретых камней, свежескошенной травы. Сладким, как мёд, и горьким, как полынь.

Последний раз она дышала этим воздухом десять лет назад.

Эллисон повернулась, вошла в квартиру, прошла мимо Люка — он развалился на диване, укутанный в махровый халат, его идеальные ноги свешивались с подлокотника — и направилась в спальню.

— Эй, Купер, ты чего?

— Ничего. Спи.

— А суши?

— Если хочешь есть — закажи сам.

Она закрыла дверь. Достала из ящика прикроватной тумбочки свой старый телефон — тот, который не использовала для работы. Старый, потрепанный «iPhone» с трещиной на экране. Открыла контакты.

«Папа».

Время в Нью-Гэмпшире — на три часа позже. Половина первого ночи здесь, значит, там половина десятого. Он еще не спит. В последнее время она звонила редко — раз в две недели, коротко, и всегда по делу. Как он, все ли хорошо, не нужны ли деньги. Никогда не нужны. Билл Куппер был гордым человеком. Слишком гордым.

Она нажала вызов.

— Эллисон? — Голос отца — низкий, немного хриплый, с той мягкой интонацией, которая появлялась только когда он говорил с ней. — Ты чего не спишь?

— Пап, — сказала она. И замолчала.

В трубке слышалось его дыхание. Где-то далеко — телевизор, но тихо, почти неслышно. Кухонные часы тикают. Отец всегда ставил часы на кухне, большие, с кукушкой, которые он привёз из Германии ещё когда мама была жива.

— Дочка, что стряслось?

— Ничего не стряслось. — Она провела рукой по волосам — каре, идеально ровное, только что после душа, ещё влажное. — Пап, я хочу домой.

Долгое молчание.

— Надолго? — спросил Билл Куппер.

— Не знаю. Неделю. Может, две. Я устала, пап. Я очень устала.

В трубке раздался странный звук. Отец кашлянул, но она поняла — это был не кашель. Это был вздох. Облегчения? Или, наоборот, тревоги?

— Приезжай, — сказал он просто. — Комната твоя в порядке. Обои только новые поклеили, розовые, в цветочек. Марта сказала, тебе понравится.

— Марта?

— Ну... соседка. Ты разве не помнишь? Марта Стюарт. Мы с ней в прошлом году вместе огурцы солили. У неё веранда большая, тенистая.

Эллисон почти улыбнулась. Почти.

— Приеду, пап. Завтра же что-нибудь решу с билетами.

— Ты это... — Он запнулся. — Ты одна приезжаешь? Или с тем... своим?

— Сама. Я одна.

— Ну и ладно. — В его голосе прозвучало облегчение. Теперь точно облегчение. — Смотри на погоду — тут весна, но прохладно еще. Ветровка нужна. У тебя есть ветровка?

— У меня есть все, пап.

— Ветровка есть? Не тонкая, а нормальная? С флисом?

— Я найду.

— Так... ладно. Я тебя встречу. Только скажи когда.

Они попрощались. Она сбросила вызов и долго смотрела на тёмный экран. Потом встала, подошла к шкафу, достала дорогой немецкий чемодан. Поставила на кровать.

Дверь спальни приоткрылась.

— Купер, ты серьезно? — Люк просунул голову в щель, его влажные волосы были зачёсаны назад. — Ты куда-то собралась? Нам завтра на ужин к твоему инвестору. Ты забыла?

— Позвонишь инвестору. Скажешь, что я заболела.

— Заболела? — Он фыркнул. — Ты никогда не болеешь. Ты — машина.

— Значит, машина сломалась, — ответила она, складывая в чемодан чёрные брюки и чёрную блузку. Все её вещи были чёрными или серыми. Как униформа. Как доспехи. — Я уезжаю. На неделю. Может быть, на две.

— Куда?

«Домой», — хотела сказать она. Но не сказала.

Десять лет она избегала этого слова. Дом — это Лос-Анджелес. Дом — это квартира с панорамными окнами, работа, успех. Дом — там, где ты нужен. Где ты важен.

Но сейчас, стоя с чемоданом в руке, глядя в удивлённое, красивое лицо мужчины, который не понимал, что происходит, Эллисон Купер поняла: она была нужна здесь. Но не была важна.

Не для него, это точно.

— В Нью-Гэмпшир, — сказала она. — К отцу.

Люк удивлённо молчал целую минуту. Потом моргнул, качнул головой, и в его голубых глазах промелькнуло что-то — обида? растерянность? страх потерять удобную квартиру, красивую женщину, статус?

— А как же квартира? — спросил он.

— Ты можешь остаться. Поживешь здесь, пока меня нет. — Она закрыла чемодан. Звук молнии показался ей слишком громким. — Только лейку найди для фикуса. Он засохнет без полива.

— Я ведь не умею ухаживать за растениями.

— Тогда купи новый, когда вернусь. — Она взяла чемодан за ручку. Повернулась к нему. — Утром у меня встреча. Потом звонок с Ким. После обеда буду покупать билеты. Ты справишься здесь без меня?

— Конечно, — сказал он слишком быстро. — Конечно, справлюсь. Ты только скажи, где лежат полотенца.

— В шкафу. Во втором отделении. И не трогай красное, оно для гостей.

Она вышла из спальни, прошла через гостиную — телевизор все ещё работал, какой-то комментатор кричал о трехочковых бросках — и остановилась у входной двери.

Люк стоял в дверях спальни. Красивая картинка: высокий, мускулистый, в халате нараспашку. Если бы кто-то снимал здесь кино, критики сказали бы: «Слишком идеально. Неправдоподобно».

— Куп, — позвал он. — Ты это... вернёшься ведь?

Она не ответила.

Секс сегодня длился девять минут.

Короткий даже по их меркам. Она смотрела на своё отражение в большом зеркале прихожей. Тонкая, стройная женщина в шелковом халате, с влажными тёмными волосами, уложенными в идеальное каре. Серые глаза — слишком серьёзные для двадцати восьми лет. Веснушки на носу и щеках, которые она всегда прятала тональным кремом. Сейчас, без макияжа, они были видны отчетливо. Как свидетельство чего-то настоящего. Чего-то, что она пыталась стереть.

Она закрыла глаза, потом развернулась и пошла обратно в спальню. Чемодан остался стоять у двери — до утра.

Глава 1. Город, который никогда не спит

1.1. Понедельник, 8:47 утра. Офис «Купер Индастриз», Лос-Анджелес, 23-й этаж

Кофе остыл ещё пятнадцать минут назад, но Эллисон все равно его пила.

Горький, крепкий, чёрный — без сахара, без молока, без смысла, кроме одного: кофеин должен был попасть в кровь, разогнать сонливость по капиллярам, заставить мозг работать на полной мощности. Она смотрела на экран ноутбука, где цифры в смете прыгали, складывались, умножались и снова распадались на составляющие. Семь миллионов двести тысяч долларов на заливку фундамента. Три миллиона на арматуру. Сорок пять тысяч на доставку.

Цифры имели вкус. Эллисон знала это, хотя никому не говорила. Миллиарды пахли влажным цементом — как после дождя. Миллионы — металлом и холодной водой. Тысячи — бумагой, старой, пожелтевшей, из библиотеки, где почти никто не бывает.

Сегодняшняя сделка пахла пылью.

Плохой знак.

В дверь постучали — три коротких, два длинных.

— Заходи.

Дэвид Блэквуд просунул голову в щель. Лысеющий мужчина с добрыми глазами навыкате и маленькой родинкой под левым ухом — Эллисон заметила эту деталь в первый же день его работы, три года назад, и теперь неосознанно проверяла, не исчезла ли родинка. Она была одержима деталями. Может быть, потому, что сама старалась не замечать главного.

— Доброе утро, — сказал Дэвид. Его голос всегда звучал так, будто он извинялся. Даже когда желал доброго утра. — Я принес таблицы. И... — Он помялся. — Дженкинс на проводе. Говорит, хочет обсудить поставки бетона до планерки.

— Не обсуждайте. — Эллисон взяла ручку — чёрную, гелиевую, с колпачком, который она откусывала, когда нервничала. Сейчас колпачок был цел. — Мы обсудим бетон на планерке. В десять. С ним и с остальными. Никаких преференций. Он ждёт, потому что его родственник владеет бетонным заводом, а мы нашли поставку на пятнадцать процентов дешевле. Вопрос закрыт.

Дэвид кивнул, записывая что-то в планшет. Его пальцы — короткие, с желтоватыми ногтями — дрожали. Эллисон заметила, что на указательном пальце правой руки откушенный ноготь почти до мяса. Значит, он нервничает сильнее обычного.

— Что ещё? — спросила она.

— Звонила ваша подруга. Бекка. Она беспокоится, что вы не отвечаете на её сообщения. И что у неё билеты на закрытый показ в пятницу, и она вас ждёт.

Эллисон посмотрела на телефон. Девять непрочитанных сообщений. Три от Бекки, два от Джеммы, одно от отца («Билет купила?»), и три от Люка. Последнее Люка: «Ты серьезно уже уехала?»

«Что значит «уехала»?» — подумала она. Она еще никуда не уехала. Она сидит в своём офисе, пьёт холодный кофе и смотрит на цифры, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова.

Но где-то в подсознании она уже была в пути.

— Скажите Бекке, что я подумаю. — Она открыла таблицы Дэвида. Ошибка в третьей колонке — он перепутал марку цемента. — Дэвид, М500 и М400 — это не одно и то же. Переделаете. У вас десять минут.

— Но планёрка...

— Поэтому она в десять. Идите.

Дэвид ушёл, оставив после себя запах резкого одеколона. Эллисон потерла переносицу, где под тональным кремом прятались её веснушки. Без них лицо Эллисон выглядело слишком строгим. И слишком взрослым. Иногда она думала, что веснушки — единственное, что осталось от той девочки, которая когда-то жила в Нью-Гэмпшире и отчаянно верила, что мир будет к ней добр.

«Я ошиблась», — подумала она. «Мир не бывает добрым. Мир бывает эффективным или неэффективным. Выгодным или убыточным.»

Она ненавидела, когда думала такими категориями. Но как оказалось, она разучилась думать иначе.

Она должна была позвонить Ким из отдела по связям с инвесторами. В одиннадцать — встреча с юристами по поводу иска от субподрядчика, который требовал неустойку в полмиллиона. В час — обед с мэром, который хотел поговорить о «социальной ответственности бизнеса» и, возможно, о пожертвованиях в его избирательный фонд.

Билеты она купила в шесть утра, когда ещё было темно, а Люк храпел в гостиной на диване — он так и не зашёл в спальню после её возвращения с балкона. Она сидела на кухне, пила третью чашку кофе, смотрела на огни города, которые не гасли даже в шесть утра, и нажимала кнопки на сайте авиакомпании.

Сначала Бостон. Оттуда на такси до Уайт-Маунтинс — два часа. Или отец встретит. Он предлагал. У него старый «Форд F-150» 2012 года, который он называет «ласточкой», хотя ласточка должна быть лёгкой и быстрой, а этот грузовик напоминал скорее доисторического ящера.

Она купила билет с невозвратным тарифом.

Потому что знала: если позволит себе возможность передумать — передумает.

Допила кофе. Встала. Подошла к окну, которое выходило на центр Лос-Анджелеса: стекло, бетон, вечная пробка на бульваре Уилшир.

За двадцать восемь лет она успела забыть, что такое небо без горизонта.

1.2. Вторник, 19:15. Ресторан «Маса», Беверли-Хиллз

— Ты выглядишь как дерьмо.

Бекка Фостер не умела смягчать формулировки. Пожалуй, это было её главное достоинство и главный недостаток. Сейчас, сидя напротив Эллисон за столиком в «Масе» — том самом, куда невозможно попасть без записи за три месяца, — она выглядела как ожившая обложка модного журнала: рыжие волосы уложены в идеальные локоны, платье от «Valentino» цвета морской волны — пять тысяч, туфли «Louboutin» — тысячу двести за пару, сумочка «Chanel» — её Бекка привезла из Парижа прошлой осенью и ни разу не повторила образ, чтобы сумка не заскучала.

Эллисон, в отличие от подруги, надела чёрные брюки, чёрную блузку и чёрные балетки. Единственным цветным пятном была помада — тёмно-вишневая, почти чёрная.

— Спасибо, — ответила она. — Ты тоже.

— Я серьёзно. — Бекка откусила кусочек рисового пирожка и закатила глаза от удовольствия. Её ногти — наращенные, с рисунком «чешуя дракона» — блеснули при свете свечей. — У тебя под глазами круги. Ты спала вообще?

— Вчера спала.

— Сколько?

— Четыре часа.

— Купер, ты меня пугаешь. — Бекка отложила палочки. На среднем пальце её правой руки красовалось кольцо с изумрудом — подарок бывшего парня, который она носила назло новому. — Ты всегда спала по шесть. Это твоя норма. Четыре — это катастрофа.

— У меня был сложный день.

— У тебя каждый день сложный. — Рядом с Беккой сидела Джемма Холл — вторая подруга, полная противоположность первой. Если Бекка была яркой, громкой, наступающей, то Джемма — тихой, мягкой, ускользающей. Светлые волосы собраны в низкий пучок, одежда нейтральных тонов, макияж — только тушь. На шее — кулон в форме полумесяца, дешёвое серебро, которое она носила, не снимая, с шестнадцати лет. — Ты сказала, что летишь к отцу. Это правда?

— Правда.

— Надолго?

— Пока, не знаю.

Бекка и Джемма переглянулись. Тот самый взгляд, который женщины обмениваются, когда речь идёт о чем-то важном и невысказанном. Эллисон видела этот взгляд сотни раз — на совещаниях, на переговорах, в зале суда. Она научилась его понимать.

Бекка думала: «Она сбегает от Люка».

Джемма думала: «Она сбегает от себя».

Обе были близки к истине, но ни одна не угадала полностью.

— А Люк? — спросила Бекка. — Он что говорит?

— Он остаётся в квартире. Присмотрит за цветами.

— За цветами, — повторила Бекка. — Вот это серьёзный шаг в отношениях. Он остаётся присмотреть за цветами, пока ты улетаешь непонятно на сколько. — Она взяла бокал с саке, отпила половину. — Мужики — идиоты.

— Не все, — тихо сказала Джемма.

— Все, — отрезала Бекка. — Просто некоторые хорошо притворяются. — Она посмотрела на Эллисон, и её глаза — небесно-голубые, слишком светлые для рыжих волос — вдруг стали серьёзными. — Куп, ты с ним счастлива?

Эллисон взяла салат из морского ежа. Маленькая порция — сто двадцать долларов. Она положила его в рот, почувствовала солёный вкус океана, нежный, почти приторный. Потом запила саке.

— Счастье, — сказала она, — это сложное слово.

— Вот поэтому я и говорю. — Бекка щелкнула пальцами, подзывая официанта. Ещё саке. И ещё салат с угрём. И роллы с лобстером. — Ты слишком много работаешь. У тебя в голове одни цифры. Ты даже сексом занимаешься с калькулятором в голове.

— Я не занимаюсь сексом с калькулятором.

— Я фигурально говорю. — Бекка подалась вперед, понизила голос до секретного шепота. — Он тебя удовлетворяет?

— Бекка! — Джемма покраснела, хотя покраснеть в её возрасте было смешно.

— Что? — Бекка даже не смутилась. — Важный вопрос. Если человек тебя не удовлетворяет, зачем он вообще нужен? Друзей можно найти. Деньги — заработать. А оргазм — это базовая потребность, как еда или сон.

Эллисон чуть улыбнулась. Бекка была вульгарной, бесцеремонной, иногда невыносимой. Но в ней была жизнь — такая, какой в Эллисон не осталось уже давно.

— Он меня удовлетворяет, — солгала она. — Все нормально.

— Нормально — не значит хорошо. — Бекка уставилась на нее. — Ты знаешь, что я недавно ходила на свидание с тем парнем, с которым познакомилась в спортзале? Так вот, у него член...

— Бекка! — Джемма закрыла лицо руками. — Мы в ресторане!

— ...такой, что я три дня еле ходила. — Бекка закончила фразу, не обращая внимания на протесты. — Я не говорю, что размер имеет значение. Но когда человек умеет им пользоваться... — Она мечтательно закатила глаза. — Крис, так его звали. Работает в IT, представляет себе, ага? Но в постели — зверь. Жалко, что он переехал в Остин на прошлой неделе.

— Ты всегда влюбляешься не в тех, — заметила Джемма.

— Я не влюбляюсь. Я получаю удовольствие. — Бекка поправила платье, сползающее с плеча. — Есть большая разница.

— Огромная, — тихо сказала Эллисон.

Она смотрела, как подруги спорят о мужчинах, отношениях, оргазмах — о той жизни, которая кипела за пределами её офиса. О жизни, в которой люди спонтанно целовались в лифтах, просыпались в обнимку, ссорились из-за немытой посуды и мирились в ванной.

Когда у нее в последний раз была такая жизнь?

В колледже? Нет, в колледже она была слишком занята учёбой и подработками, чтобы отвлекаться на романы. Хотя и там она не была монашкой.

В школе? Возможно.

В школе был Логан.

Эллисон вздрогнула, будто кто-то коснулся ее плеча ледяной рукой. Имя всплыло из темноты памяти непрошенное, неуместное. Она не думала о нем уже... сколько? Десять лет?

Последнее письмо она написала ему через два месяца после переезда в Лос-Анджелес. Длинное, сбивчивое, в котором рассказывала о новой жизни: о шумном общежитии, о девушке из Техаса, с которой они делили комнату, о первой поездке на пляж, где океан оказался холоднее, чем она думала.

Он не ответил.

Сначала она ждала. Потом обиделась. Потом забыла.

— Эллисон? — Джемма коснулась ее руки. — Ты где?

— Вспомнила кое-что.

— Плохое?

— Да нет. — Она покачала головой. — Старое. Все это было очень давно.

Бекка хотела спросить что-то ещё, но в этот момент официант принёс заказ, и разговор утонул в звуках — звоне тарелок, шорохе рисовой бумаги, и смехе за соседним столиком.

Когда они вышли из ресторана, часы на башне (Эллисон все время забывала, как называется эта башня) показывали девять. Лос-Анджелес жил своей ночной жизнью: вереницы огней, мерцание реклам, музыка из открытых дверей баров. Город дышал жаром, как большой зверь, который никогда не спит.

— Ты правда улетаешь завтра? — спросила Бекка, садясь в машину к Джемме — та была трезвая, все еще на соке, потому что за руль Бекку нельзя было пускать даже после одного бокала.

— Правда.

— Тогда давай прощаться. — Бекка обняла ее. Очень крепко. — Ты только, это... возвращайся к нам. Хорошо? Не задерживайся слишком надолго. У тебя здесь жизнь.

— У меня здесь работа, — поправила Эллисон.