БУНКЕР БЕССМЕРТНОГО БОГА

Она коротко ткнула пальцем в сторону пылающих гаражей.

— Здесь скоро будет зоопарк. У меня ангар гораздо ближе. Нормальный. Крыша, стены, пара сюрпризов для незваных гостей. Там переночуем.

Он молчал. Явно не бросился радоваться, как это делали некоторые — те, кто боялся ночи один на один с пустошью. Те, кто хватался за любую возможность не быть в одиночестве, даже если этот «кто-то» держал на тебя винтовку.

Этот задумался.

Пай отметила, как у него чуть дёрнулась мышца на щеке, как он перевёл взгляд — сначала на неё, потом на винтовку, потом вновь на её глаза. Разум перебирал варианты, доверять или не доверять, рискнуть или не рисковать.

«Испугался?» — лениво мелькнуло у неё в голове. И тут же — более честная мысль: «И правильно делает».

Она вдруг очень отчётливо поняла, что сама не чувствует к нему страха. Опаску — да. Интерес — тем более. Но не страх. Во-первых, потому что за эти четыре года привыкла рассчитывать только на себя. Во-вторых, потому что слишком часто видела, как другие боялись её.

И сейчас, кажется, боялся тоже.

Смешно.

— В ангаре есть припасы, — добавила она, как бы между прочим. — Еда. Нормальная вода, не из лужи.

Он сглотнул.

Почти незаметно, но Пай уловила. Взгляд на миг скользнул ей за спину — будто он уже прикидывал, есть на самом деле припасы или нет.

Живот тем временем, кажется, выдал своё мнение. Она даже услышала тихий, предательский урчащий звук — или ей хотелось его услышать.

— Не обольщайся, я не нянька, — буркнула она, чтобы самой себе не показаться слишком мягкой. — И не спасительница. Просто не хочу, чтобы меня одну всю ночь окружали Гувы, привлечённые твоими фейерверками.

Он хмыкнул — на этот раз без веселья, скорее признавая очевидное.

Она решила не давать ему время на тщательно взвешенный отказ и вцепилась в его рукав, это движение уже стало почти автоматическим — потащила в направлении подземного ангара, скрытого в паре кварталов отсюда.

— Пошли, — сказала она. — Со мной будет безопаснее. А одному ночью по месту, которое ты только что взорвал, — это уже не смелость, чистая дурость.

Он позволил потянуть себя пару шагов, потом всё же выровнял шаг и пошёл сам, не вырывая рукава.

— Ты всегда так приглашаешь? — спросил он спустя несколько метров, когда шум взрыва окончательно растворился в ночи, а их окружила обычная для пустоши тишина — наполненная отдалёнными шорохами и глухими стонами.

— Нет, обычно никого не приглашаю, — отрезала Пай. — Считай, тебе повезло.

Или мне не повезло, добавила она про себя.

Его присутствие не вызывало тревоги, напротив она отмечала, что рядом идёт живой человек, который дышит, шуршит плащом, иногда наступает на щебёнку, тихо, но всё равно слышно.

Уже месяц она не разговаривала ни с кем — если не считать того болтливого Гува у старой развязки, который, зажав в когтях чей-то сапог, всё повторял: «Есссть... ааа... дай... сожруыыы...»— будто заело пластинку. Тогда Пай перекинулась с ним несколькими фразами о том, что понимает его печаль, а затем пристрелила его просто чтобы уже заткнулся.

С тех пор — только собственные мысли и редкие матерные комментарии в сторону планшета.

Сейчас же рядом шёл кто-то, кто мог отвечать полными фразами. Кто, возможно, что-то знает. Про этот район. Про Гувов. Про Взрыв. Про Вика...

О нём она ещё не упомянула, но внутри всё клокотало от нетерпения — нужно было разговорить его, вытянуть хоть крупицу сведений.

Она покосилась на парня.

— Как тебя звать-то?

Он чуть повернул голову.

— Скажу, когда покажешь мне ангар, — ответил он.

Она фыркнула.

— Странно. По тебе не скажешь, что ты такой осторожный.

— Это как посмотреть, — тихо сказал он.

Они шли молча ещё минуту. Небо между рваными облаками темнело, первые звёзды уже уверенно прорисовывались. Где-то очень далеко прогудел одинокий, старый генератор — кто-то включил электричество на ночь.

Пай почувствовала, как у неё внутри странно потеплело. Не от близости ангара. От того, что в пустоши, кроме Гувов, всё ещё есть людские голоса — кроме её собственного и тех, что кричат в воспоминаниях.

Она поправила ремень рюкзака и ускорила шаг.

— Держись рядом, подрывник, — бросила она. — Терпеть не могу, когда отстают.

Он догнал её, ступая чуть позади и сбоку — там, где можно было видеть её профиль и винтовку, и не лезть прямо в глаза.

И какое-то время тишину пустоши заполняли уже два ровных шага вместо одного.

Глава 2. Глаза за ужин

До ангара они добирались молча. Пай шла по памяти, выхватывая из сумрака редкие ориентиры: оборванный столб освещения, заваленную будку охраны, какую-то проржавевшую коробку с надписью «Склад 7», почти скрытую бурьяном. Небо над ними медленно густело и темнело. Где-то в стороне лениво крякнул Гув — больше похоже на кашель, чем на звериный звук.

Ангар прятался под землёй, как и большинство мест, которые ещё можно было назвать «укрытием». Снаружи — лишь покосившаяся бетонная рамка въезда и наполовину засыпанный провал ворот. Пай, пробираясь через обвалившийся мусор, привычно поддела ногой камень, обнаруживая узкую щель — достаточно широкую, чтобы пролезть человеку, но не настолько, чтобы туда протиснулся крупный Гув.

— Вот он, рай для избранных, — пробурчала она, опускаясь на четвереньки и заползая внутрь.

Изнутри пахнуло прохладой, затхлостью и старым маслом. По сравнению с тем, что было снаружи, воздух здесь казался почти свежим.

Она спрыгнула вниз, на бетонный пол, на секунду присев на корточки, давая возможность глазам привыкнуть к темноте.

Над головой — низкий потолок, множество металлических балок. В глубине темнел хаотичный ряд техники — когда-то выстроенной ровно, а теперь просто закинутой под брезент, местами порядком разодранный.

Сверху послышалось лёгкое шуршание — паренёк следовал за ней. Он спустился тише, чем она ожидала, и приземлился рядом мягко, почти бесшумно.

— Мы здесь не одни? — спросил он вполголоса, вслушиваясь.

— Если кто и был, давно ушёл, — ответила Пай. — Или я уже выгнала.

Она шагнула в сторону, нащупывая ногой знакомый выступ. Пальцы на автомате нашли на стене старый крюк, рядом — металлическую полочку, и на ней — небольшую масляную лампу.

Короткая искра, и сразу стал ощутим запах горелого фитиля. Мягкое, тёплое, янтарное свечение медленно разлилось по помещению.

Ангар выглядел лучше, чем большинство мест, которые Пай видела за последние месяцы. Здесь были когда-то ряды машин — сейчас под потрёпанными чехлами угадывались силуэты грузовика, пару джипов, какого-то низкого фургона. Ближе к входу — импровизированный жилой угол: затёртые резиновые маты, сложенные в толстый коврик, пара одеял и пластиковый ящик под стол. На ящике — аккуратно расставленные жестянки, две металлические кружки, пара бутылок с водой.

— Обещанная еда и вода, — бросила Пай. — Я же не вру. Почти никогда.

Молодой человек — пока ещё безымянный для неё, но уже чётко отпечатавшийся в памяти — огляделся, чуть приспустив маску, будто нюхая воздух.

— Выглядит... прилично, — признал он. — Для конца света.

— Сними уже это всё, — махнула она в его сторону. — Ты под землёй, не на параде.

Он на секунду замер, а потом вздохнул — сдаваясь не ей, а обстоятельствам. Пальцы с привычной точностью сорвали резинки маски, он стянул её и сунул в карман. Затем отстегнул плащ, одним движением стряхнул его с плеч и повесил на торец металлической балки.

Без плаща он выглядел ещё моложе — тёмная футболка, обтягивающая плечи и руки, прочные штаны, ремень с подсумками. Освобождённая шея с тонкой жилкой, бьющейся под кожей. Лицо открытое, среди мягкого, тёплого света лампы — почти нереальное.

Пай, устроив лампу на ящике, наконец позволила себе просто... посмотреть.

И только теперь заметила.

Глаза.

В жёлтом свете один глаз сиял неожиданно ярко — холодным, чистым, почти ледяным голубым цветом. Второй — был чёрным. Не просто тёмным карим, а действительно чёрным — зрачок сливался с радужкой, превращая глаз в идеально тёмный круг.

— Да ну нах... — тихо выдохнула она, шагая ближе, почти непроизвольно.

Как она этого раньше не увидела? В сумерках, под капюшоном, с маской — тени, да и времени разглядывать особо не было. Но сейчас... Контраст был такой, что взгляд сам прилипал.

Разные по цвету глаза. Один — северное небо. Другой — бездна. На этом лице, с чёткой линией подбородка, высокими скулами и гладкой кожей, это выглядело

Чертовски притягательно.

Такого, как он, наверняка бы засунули на обложки журналов, в рекламу чего-нибудь дорогого и никому уже не нужного.

До всего этого... до Взрыва...

Сейчас же он стоял в ангаре под землёй, в потёртых штанах и с парой ножей на поясе.

— Ну? — спросил он, заметив её взгляд. В голосе была лёгкая настороженность, при этом подёрнутая привычной иронией. — Насмотрелась?

— Почти, — отозвалась Пай, скрестив руки на груди. — Имя скажешь — вообще праздник будет.

Он чуть скрипнул зубами — еле заметно — и всё же ответил:

— Коджи.

— Коджи, — повторила она, как будто пробуя на вкус. Пожала плечами. — Ладно. Я — Пайпер. Можно Пай.

— Знаю, — сказал он. — Ты уже орала это на всю округу.

— Верно, — криво усмехнулась она. — Чтобы вся местная фауна знала, с кем имеет дело.

Она кивнула ему на место у коврика.

— Садись. И... — она хитро прищурилась, — давай так: я даю тебе еду. Ты даёшь свои глаза.

Он несколько раз моргнул.

— Что?

— Дай рассмотреть, — пояснила она, шагнув ближе, в круг света. — В обмен на ужин.

Коджи качнул головой, сложив руки на груди.

— Очень щедро, — протянул он. — Можно я выберу что-нибудь менее странное?

— Нет, — отрезала Пай. — Я твой кров, еда и лампа. Ты — интересный экспонат. Условия диктую я.

Он выдохнул, глядя на неё с тем выражением, которое обычно бывает у людей, понимающих, что спорить бессмысленно.

— Я обычно беру за такие показы дороже, — пробормотал он. — Но ладно. С голодным желудком торговаться тяжело.

Он чуть наклонил голову, позволяя свету лампы полностью упасть на лицо.

Пай подошла ближе, практически вплотную — в этом свете контраст между двумя цветами казался ещё больше.

— Не щурься, — буркнула она. — И не дёргайся.

— Я вообще-то мужчина, а не экспонат в музее уродцев, — фыркнул он.

— Мужчина, — передразнила она. — В этом мире я знала много «мужчин», которые теперь рычат «ессть... даай... сожру...» и пытаются откусить кусок горла.

Он коротко усмехнулся.

— Почему такие? — спросила она наконец, отрываясь от изучения.

Коджи откинулся чуть назад, выпрямился.

— Сначала еда, — сказал он. — Условия сделки помнишь?

— Ты наглый, — констатировала Пай. — Или голодный.

— Второе важнее первого.

Она закатила глаза, но поднялась и отошла к ящику. С него сняла пару жестянок: консервированное мясо, фасоль, ещё одну банку с чем-то неразборчивым — этикетки давно облезли. Достала нож, ловко вскрыла железо, запах тушёнки сразу наполнил ангар тяжёлым, но приятным жирным ароматом.

На коврик бросила старый, но чистый кусок ткани, поставила туда банки, рядом — две металлические кружки. Одну наполнила водой из пластиковой бутылки, вторую подвинула ближе к себе.

— Прошу к столу, лорд разноглазый, — сказала она, усаживаясь по-турецки напротив.

Он не стал ломаться. Сел на край коврика, подвинулся ближе к банкам. Когда взял ложку, Пай услышала, как тихо у него урчит живот.

Он ел жадно, торопливо, но аккуратно. Ложка мелькала быстро, он сгребал в себя еду, не разбрасывая её и не пачкая всё вокруг. Щёки слегка порозовели — то ли от тепла лампы, то ли от горячей еды. Пай никогда не думала, что будет просто смотреть за тем, как кто-то ещё делает такие простые, обыденные вещи: пьёт воду, жует, облизывает губы.

Она отвела глаза, сделала пару глотков воды, заставила себя тоже открыть одну из банок и съесть несколько кусочков.

Коджи доел, отодвинул пустую жестянку и шумно выдохнул.

— Долги надо платить, — напомнила Пай. — Рассказывай.

Он покрутил в руках пустую ложку, словно прикидывая, нельзя ли откупиться металлом.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Вот так и родился.

Пай уставилась на него.

— Серьёзно? — подняла бровь. — Это всё? «Не знаю, родился»?

— А ты хотела что? — пожал он плечами. — Что меня благословил древний дух пустоши? Что меня пятком ткнула в глаз мимо пролетающая комета? Или что я в детстве слишком близко рассматривал ядерный взрыв?

— Ты мог просто сразу так сказать, — возмутилась она и, взмахнув пальцами перед лицом, продолжила: — Вместо этих театральных пауз.

Он ухмыльнулся, чуть откинувшись назад и опираясь ладонями о коврик.

— Ты просила рассмотреть, а не мою биографию, — парировал он. — И вообще, за историю происхождения глаз надо было ещё одну банку тушёнки выставить.

Пай фыркнула, но уголок губ дрогнул.

— Торгаш, — сказала она. — С таким подходом тебя точно кто-нибудь когда-нибудь пристрелит. Из принципа.

— Из принципа, уже пытались, — невозмутимо ответил он. — Пока мажут.

Она позволила себе короткую ухмылку.

При свете лампы его лицо изменилось: скулу подчеркнула тень, а тёмный глаз стал похож на чёрное пятно, в котором не видно зрачка. С вопросами Пай не спешила завязывать.

— Ладно, раз с глазами скучно, — сказала она. — Откуда ты и куда прёшься?

Он на секунду замолчал. Пальцы сами коснулись шрама у виска, потом снова легли на колени.

— Иду на восток, — ответил он наконец. — Там меня кое-кто ждёт.

— Кто? — не отступила Пай.

— Те, кто не любят, когда о них болтают у первых встречных, — сказал он спокойно.

Она прищурилась, но ничего не сказала. Коджи продолжил уже ровнее:

— Откуда... — он безрадостно усмехнулся. — Длинная история. Кратко? Шёл с лагерем. Пятнадцать человек. Семья, по нынешним меркам. Пару недель назад ночью на нас напали рейдеры.

Пай сжала пальцы на кружке. Слово «рейдеры» всегда неприятно отзывалось внутри.

— Удалось уйти мне и ещё троим, — продолжил Коджи. — В суматохе потеряли друг друга. Кто жив, кто нет... — он чуть покачал головой. — Не знаю. С тех пор иду один.

Некоторое время слышно было только тихое потрескивание лампы и редкий плеск капли, падающей с потолка в тёмную лужицу у дальней стены.

— А ты? — спросил он. — Для кого ты так надрывала голос, орущая «Вик» по всей пустоши?

Она уставилась в свои пальцы, сжимающие кружку.

— Потеряла друга, — ответила через секунду. Голос прозвучал сухо. — И ищу его в этом районе.

— Хм, друга, — кивнул он, примеряя это слово. В её крике оно звучало по-другому, но он дальше не полез. — А как выглядит друг?

Она детально описала Вика, то, что он — высокий, у него светлые волосы, которые немного вьются, серо-зеленые глаза, шрам над бровью, плечистый, чуть старше её. А голос его — строгий, с хрипотцой. Казалось, что она прогоняла перед глазами фотографии, чтобы не дать им выцвести.

Коджи слушал с натянутым вниманием, а взгляд тем временем блуждал по ангару, по грязному потолку в узорчатых пятнах. Ответил он почти с облегчением:

— Нет. Такого не встречал.

Она и не особо рассчитывала. Но каждый раз, когда снова не получала никакой информации, внутри всё равно что-то болезненно дёргалось.

Тишина на пару мгновений затянулась, но ненадолго. Мысль, крутившаяся в её голове последние полчаса, наконец сложилась в ясную картинку.

Она снова посмотрела на него — на гладкую кожу, на отсутствие каких-либо видимых следов облучения, на его слишком лёгкие движения и то, как он будто не чувствует усталости так, как чувствует её собственное тело.

— Ты сказал, что тебе сколько? — спросила она.

Он приподнял бровь.

— А я говорил?

— Говори сейчас, — парировала она. — Сколько?

— Двадцать семь, — без колебаний ответил он.

— М-да, — протянула Пай. — На двадцать семь ты тянешь, как я — на шестнадцать.

Он фыркнул.

— У тебя слишком циничные глаза для шестнадцати.

— А у тебя слишком гладкая рожа даже для двадцати пяти, — отрезала она. — И... — она чуть наклонилась вперёд, — вообще-то за таких, как ты, охота идёт. Ты в курсе?

Он склонил голову набок.

— Это за красивыми парнями с разными глазами? — невозмутимо уточнил он. — Или за теми, кто слишком ловко режет горло Гувам?

— За молодыми, — отрезала Пай. — Которым после Взрыва очень повезло выжить. Почти все подростки тогда сдохли от радиации или что там она сделала. Осталась горстка. Говорят, их теперь собирают в какие-то специальные школы. За них платят. Потому что у них... что-то есть.

Она пожала плечами.

— Никто толком не знает, что. Всё засекречено. Ты выглядишь слишком — она поискала слово, — целым. И подозрительно молодым, чтобы просто так шляться по пустоши.

Он коротко рассмеялся.

— Ты серьёзно? — он покачал головой. — Пай, это бред. Люди любят выдумывать лишнее. Нет никаких школ. Есть пустошь, Гувы и мы.

Он посмотрел на неё чуть пристальнее.

— И мне двадцать семь, — повторил. — Я далеко не подросток. Просто хорошо сохранился.

Пай хотела что-то возразить, но тот самый блеск в его глазах — не радужек, а самого взгляда, — дал понять, что на эту тему он либо не хочет говорить, либо уже наизусть выучил, что отвечать.

Он прекратил этот разговор, словно руками скомкал и выкинул в сторону.

На миг между ними повисла неловкая пауза.

Коджи отвёл взгляд, потянулся, чуть треснув позвоночником.

— Мне завтра ещё двигаться, — сказал он уже более сухо. — Надо поспать.

Он поднялся, взял одно из одеял, бросил его ближе к дальнему углу коврика.

— Я там, — кивнул он. — Чтоб тебе не казалось, что я ночью полезу смотреть на тебя, как ты на мои глаза.

Пай хмыкнула.

— Попробуй — и будешь смотреть на мир уже никакими глазами, — предупредила она, но без яда.

Он лишь поднял ладони — мол, сдаюсь — и улёгся, подложив под голову скрученный плащ. Повернулся на бок, спиной к ней, но благодаря лампе — мог видеть хотя бы часть помещения краем глаза.

Пай ещё немного посидела, слушая, как выравнивается его дыхание. Снаружи, где-то очень далеко, коротко зарычал Гув, и тут же — второй. Но сюда их не принесло.

Она поднялась, подлила чуть масла в лампу, приглушила фитиль, чтобы свет стал мягче, почти интимным. Разложила своё одеяло с другой стороны коврика, на расстоянии вытянутой руки, но не ближе.

Лёжа на спине, уставившись в потемневший потолок, она ещё долго слышала в тишине не рычание пустоши, а чужой тихий смех и беззаботное: «Это всё байки».

И почему-то — видела перед собой не взрыв гаражей, а один голубой и один чёрный глаз, смотрящие в упор.

Глава 3. Плохие решения

Утро застало их на выходе из ангара.

Сквозь узкую щель пробивался бледный свет, размывая остатки ночной темноты. Снаружи воздух был прохладнее, чем вчера вечером; где-то далеко слышалось ленивое карканье ворон — верный признак того, что поблизости сейчас никто особо не рыщет.

Гувы по утрам почти не выходили. Почти. Пай это «почти» хорошо помнила, поэтому, прежде чем выбраться наружу, долго прислушивалась, замирая у проёма. Никаких характерных хрипов, шарканья, влажного сопения.

— Чисто, — сказала она и выбралась первой.

Коджи выбрался следом, отряхнул плащ и сразу накинул капюшон, опустив его низко, почти до переносицы. Маску тоже вернул на место — чёрная ткань с круглым фильтром снова спрятала нижнюю половину лица.

Пай невольно поморщилась. Разные глаза снова исчезли в тени, превратившись в два тёмных блика.

— Значит, так, — сказал он, уже разворачиваясь на восток. — Было увлекательно. Спасибо за ангар и тушёнку.

Он кивнул ей — коротко, почти по-военному.

— Удачи, Пайпер.

Она тоже едва заметно кивнула.

— И тебе, подрывник.

Они постояли ещё мгновение на перекрёстке — как люди, случайно встретившиеся и теперь расходящиеся каждый своей дорогой.

Он уже сделал шаг, второй. Развернулся почти полностью, чтобы двинуться в сторону, о которой говорил — на восток.

Почти сразу Пай подняла руку.

Щёлк — и чтото свистнуло в воздухе.

Боль пришла к нему резко, как удар ножом в плечо. Он дернулся, остановился и непонимающе посмотрел на свою руку. Из ткани плаща торчал тонкий металлический стержень с небольшим цилиндриком на конце.

Дротик.

Он пальцами выдернул его из ткани и кожи, вздрогнув от вспышки боли, и медленно обернулся.

Пай стояла, не скрываясь, с поднятым пистолетом-шприцом в руке и... почти невинной улыбкой.

— Прости, — сказала она.

Мир потёк.

У него поплыло зрение — очертания Пай размазались, как будто кто-то провёл пальцем по не высохшей картине. Потом ноги вдруг стали чужими.

Он хотел шагнуть к ней, но сделал полшага и завалился вбок.

Земля неожиданно оказалась ближе, чем должна была быть, так быстро, что он даже не успел выставить руки.

«Вот же... говно», — успел подумать он.

Потом пришла темнота.

***

Он очнулся от тупой, глухой боли в спине и навязчивого скрежета.

Сначала было только ощущение, что он лежит на чём-то очень жёстком и ребристом, и каждая кочка под этим «чем-то» отдаётся в позвоночник. Скрежет сопровождался глухим стуком колёс о неровности. Колёса.

Он открыл глаза рывком — и уткнулся взглядом в сетчатые металлические стенки.

Его везли в тележке — большой обычной магазинной, какие были раньше в супермаркетах, только с уже сильно погнутыми краями и облезшей краской. Он лежал на спине, коленями упираясь в один край, затылком — в другой. Руки были связаны за спиной грубой верёвкой, ноги — тоже, в районе щиколоток. Рот перетянула полоска серой ткани, крепко завязанная на затылке.

Над краем тележки, на фоне тусклого неба, покачивалась знакомая коса.

Пайпер, упёршись руками в ручку, бодро катила его по пустоши.

Он дёрнулся, пытаясь подняться, но верёвки врезались в кожу. Спина снова отозвалась резью. Тело после снотворного ещё было ватным, мышцы слушались неохотно.

— Ммфф! — выругался он в ткань, глухо и зло, и попытался перекинуть ноги через борт.

Тележка качнулась. Пай не спеша придавила его плечо ладонью, укладывая обратно, как непослушный мешок.

— Не дёргайся, Коди, — сказала она, даже не запыхавшись. — Я ничего тебе плохого не сделаю.

Он промычал так, что смысл был ясен без слов.

— Просто отвезу тебя обратно, — добавила она, как будто речь шла о заблудившемся щенке. — Туда, откуда ты сбежал.

Он рванулся снова, пытаясь хоть как-то разорвать путы, угодил локтем в прутья тележки, зашипел от боли и снова промычал — на этот раз уже с яростным, почти отчаянным протестом. Ткань на рту впитала горячий, сердитый выдох.

Пай остановилась.

Колёса скрипнули, замерев. Она обошла тележку, присела на корточки рядом, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Она посмотрела ему прямо в глаза — в голубой и чёрный.

— Знаешь, в чём твоя ошибка, подрывник? — спросила она тихо. — Ты решил, что я — просто ещё одна дура с ружьём.

Он уставился на неё, дыша часто, через ткань, и молчал.

— Я ложь чую за версту, — продолжила Пай. — Ради неё люди жизнь продадут, а я слишком много раз на этом горела. Ты мне врал. И про возраст, и про «байки» про школы.

Она дернула подбородком в сторону его груди.

— Я проверила. У тебя под левой ключицей выжженная кожа. И это не простой шрам, и точно не была татуировка. Школы своих подопытных всегда метят.

Он попытался что-то возразить, но ткань заглушила слова, превратив их в новый сердитый гул. Он заёрзал, верёвки впились сильнее.

— Раз ты обманул меня, — спокойно сказала Пай, — я имею полное право тебя сдать. Обратно. Там, где за таких, как ты, платят хорошо. Батарейки, платы, чипы... — она чуть улыбнулась. — И еда. Много еды.

Её голос был ровным, почти будничным. Как будто она не обсуждала чью-то жизнь.

Он снова замычал, привлекая её внимание, на этот раз настойчивее. Пай закатила глаза.

— Ну что тебе, поганец, надо? — спросила она и потянулась к узлу ткани. — Только орать не начинай.

Она развязала полоску и стянула её с его рта. Коджи сразу шумно втянул воздух, прокашлялся, отхрипел остатки сухости.

Когда заговорил, голос прозвучал удивительно спокойно:

— Ты права.

Она чуть приподняла брови.

— Раскусила, — продолжил он. — Молодец. Мне даже немного жаль, что так быстро.

Он сделал паузу, скосил глаза в сторону, будто прислушиваясь к собственному телу, и добавил самым обыденным тоном:

— Можно в туалет?

Пай моргнула.

— Чего?