Анюта в деревне у дедушки. Весна

Артем Новых

Анюта в деревне у дедушки. Весна

Мартовские ручьи и «Берестяной заговор»

Двадцатые числа марта в Ольховке были временем великого перелома. Зима еще пыталась удержаться в глубоких оврагах и тенистых углах сада, но на открытых местах солнце уже вовсю хозяйничало. Воздух пах талым снегом, сырой древесиной и тем особенным, едва уловимым ароматом пробуждающейся земли, который невозможно спутать ни с чем другим.

Папа Сергей аккуратно вел машину по проселочной дороге, которая превратилась в полосу препятствий из рыхлого снега и глубоких луж. — Ну и хлябь! — смеялся папа, крепко сжимая руль. — Тут не колеса нужны, а весла. Ольховка в этом году решила нас просто так не пускать. — Ничего, папа, мы прорвемся! — подбадривала его Анюта с заднего сиденья. — Дедушка сказал, что ручьи уже три дня как поют, значит, весна победила.

Когда машина наконец остановилась у знакомой калитки, Анюта первой выскочила на землю. Под ногами захлюпало — снег превратился в мягкую крупу, пропитанную водой. На крыльцо вышли дедушка Анатолий Петрович и бабушка Людмила. Дедушка уже сменил тяжелый тулуп на легкую куртку, а бабушка повязывала голову ярким весенним платком.

Вечер на веранде был наполнен звуками капели. С крыши ритмично падала вода: кап-кап, дзынь! — словно кто-то играл на ледяном ксилофоне. На столе дымил самовар, а рядом с ним возвышалась тарелка с пирогами, начиненными сушеной лесной малиной и медом. Бабушка достала вазочку с вареньем из душицы, чей аромат мгновенно заполнил комнату, возвращая мысли в жаркий июль.

— Ну, Анюта, — мама Елена разлила чай по кружкам. — Поздравляю с окончанием третьей четверти. Самая длинная, самая сложная... Как ты её выдержала?

Анюта отпила горячего чаю и улыбнулась: — Вы знаете, было нелегко. Но в марте у нас в школе случилась такая история, что мне пришлось пустить в ход все «деревенские хитрости», которым меня дедушка и Никанор Иванович научили.

Все притихли. Васька-кот, заметно похудевший и ставший очень активным с приходом весны, запрыгнул на подоконник, внимательно глядя на Анюту своими зелеными глазами.

— Началось всё с пустяка, — начала Анюта. — Кто-то из старшеклассников пустил по школе «анонимную почту». Знаете, это когда пишут записки и подкидывают в рюкзаки. Сначала это было смешно, но потом посыпались гадости. Стали придумывать обидные прозвища, высмеивать ошибки у доски. В нашем классе все переругались. Даже Катя с Дашей, которые с первого класса не разлей вода, перестали разговаривать, потому что кто-то подбросил Кате записку, будто Даша смеется над её новыми очками.

— Подлое дело — анонимки, — нахмурился дедушка Анатолий Петрович. — Это как плесень: в темноте растет, а на свету дохнет.

— Вот и я так подумала, подхватила Анюта. — Я вспомнила твой рассказ, дедушка, о том, как в старину на Руси люди на бересте писали. И как Никанор Иванович говорил, что дерево — оно живое и злые мысли не держит. Я взяла в школу целую коробку бересты, которую нашла у нас в дровянике прошлой осенью. Знаете, такие чистые, белые лоскутки коры.

— И что ты придумала? — спросила мама.

— Я пришла в класс, высыпала бересту на общую парту перед уроком и сказала: «У нас новая почта. Называется "Берестяной заговор". Если хотите кому-то что-то написать — пишите здесь. Но есть правило: береста принимает только правду и только добро. Кто напишет гадость — у того рука почернеет и не отмоется!».

— И они поверили? — удивился папа Сергей.

— Почти! — засмеялась Анюта. — Сначала Стас — ну конечно, кто же еще — попробовал написать: «Анюта — вредина». Но как только он коснулся фломастером коры, она под его рукой хрустнула. Я сказала: «Видишь, дерево протестует!». Стас смутился. А потом Катя взяла кусочек и просто написала Даше: «Твои очки тебе очень идут, ты в них как настоящая ученая». И отдала ей. Даша расцвела, обняла Катю, и... всё изменилось.

Анюта съела кусочек пирога. — К концу дня вся береста разошлась. Ребята писали друг другу: «Ты классно играешь в футбол», «Спасибо, что дал списать», «Пойдем гулять после уроков». Эти щепки коры пахли лесом, их было приятно держать в руках, ими не хотелось бросаться. Злая анонимная почта просто исчезла, потому что добрые слова на бересте оказались куда весомее. Даже Марина Петровна, наша учительница, оставила себе один кусочек на память.

Дедушка Анатолий Петрович довольно погладил усы: — Ай да внучка! Нашла-таки применение древним грамотам. Ты не просто ссору прекратила, ты их к корням вернула. Природа — она ведь врать не умеет, и нас тому же учит.

Вечером, когда Анюта укладывалась спать, она услышала за окном далекий крик первой вернувшейся птицы. В воздухе стояла влажная тишина, прерываемая лишь неумолимым бегом ручьев.

Запись в дневнике Анюты (март, первый вечер):

«Я снова в Ольховке. Снег здесь больше не похож на пуховое одеяло, теперь он — как старый сахар. Завтра придут ребята. Митька уже написал мне через забор кочергой на снегу: "Анька, выходи спускать корабли!". Я скучала по этим запахам и этому шуму воды. Моя берестяная хитрость сработала в городе, но здесь, в Ольховке, всё по-настоящему. Весна — это когда старое уходит вместе с грязной водой, а чистое остается».

Анюта закрыла глаза. Васька-кот запрыгнул к ней на кровать, и его громкое мурчание смешалось со звуком мартовской капели. Каникулы начались.

Конец.

Первые подснежники: Битва с оврагом

Конец марта в Ольховке напоминал лоскутное одеяло: ослепительно-белые пятна глубокого снега в тени северных стен домов соседствовали с черными проталинами на прогретых косогорах. Солнце уже не просто светило, оно жарило, заставляя снег оседать и плакать прозрачными слезами.

Это было утро третьего дня каникул. Анюта вышла на крыльцо и зажмурилась от резкого света. В воздухе стояла невероятная суета: дрозды в саду устроили шумное собрание, обсуждая раздел веток на старой яблоне, а Жулька азартно рыла яму в мягком сугробе, надеясь добраться до земли.

— Настенька, — позвал дедушка Анатолий Петрович, выходя из сарая. Он нес старое ведро с садовой замазкой. — Сходи-ка ты к Большому оврагу. Там, на южном склоне, всегда первыми просыпаются «подснежники» — наши занесенные в Красную книгу прострелы. Проверь, не вылезли ли они? Да только смотри, аккуратно!

У калитки уже дежурил верный десант «Клуба Четырех Колес». Митька, Дашка и Лёнька были обуты в резиновые сапоги — главную обувь мартовской Ольховки. — Айда к оврагу! — прокричал Лёнька, размахивая длинным прутом. — Там Митька вчера видел, как из-под снега что-то фиолетовое выглядывает. Соберем по огромному букету, бабушкам подарим!

Анюта замерла на месте. После зимнего опыта, когда они со Старостой спасали замерзшие астры в «Первом заморозке», её отношение к цветам стало другим. Она знала, что за внешней хрупкостью растений скрывается огромный труд природы по их выращиванию.

— Нет, Лёнька, — твердо сказала Анюта. — Букеты собирать не будем. — Это еще почему? — удивился Митька, притормозив у калитки. — Весну надо встречать с цветами. В городе же на 8 Марта все с букетами ходят! Вон, Дашка уже и ленточку приготовила, чтоб покрасивее связать.

Дашка неловко спрятала в карман яркую ленту: — Аня, ну они же такие красивые... Их там в овраге, наверное, тысячи. Если мы по десятку сорвем — никто и не заметит. Зато дома будет весна!

— В том-то и дело, что их нельзя рвать, — Анюта вспомнила вчерашний разговор с Никанором Ивановичем. — Эти прострелы — сон-трава — очень редкие. Если сорвать цветок, он увянет через час, даже в воде. Корни у них слабые, а новые вырастут только через несколько лет. Если мы их сейчас оберем, в следующем году здесь будет просто пустой овраг с грязью.

— Ну ты и зануда стала, Ань, — проворчал Митька. — Всего неделю назад в школе на бересте писала про добро, а теперь жадничаешь для друзей пару цветочков. — Это не жадность, это защита, — отрезала Анюта. — Мы — Клуб Четырех Колес или просто банда разорителей садов?

Разговор шел уже на ходу. Ребята пробирались к оврагу по узкой тропинке, где снег стал рыхлым и тяжелым. Когда они вышли к южному склону, у всех перехватило дыхание. Там, на небольшом пятачке черной, дымящейся от тепла земли, пробивались они — маленькие, покрытые серебристым пушком колокольчики нежно-фиолетового цвета. Сон-трава. Они выглядели такими беззащитными среди грязного льда и прошлогодней серой травы, что казались пришельцами с другой планеты.

Конфликт обострился. Митька уже начал спускаться по склону, скользя сапогами по грязи: — Смотрите! Вот этот самый крупный! Я его Дашке подарю, пусть у неё в комнате пахнет весной!

— Стой! — закричала Анюта. — Митя, ты же всё затопчешь! Посмотри под ноги!

Митька обернулся, одной ногой стоя всего в сантиметре от крошечного, еще не раскрывшегося бутона. Лицо у него было упрямое. Он чувствовал, что Анюта «командует», и это задевало его мальчишеское самолюбие. — Да что ты носишься с ними, как с писаной торбой? Это просто трава!

— Это не просто трава, — Анюта быстро спустилась к нему, стараясь ставить ноги только на камни. — Помнишь, как мы летом спасали барашка? Он тоже был «просто животным», но ты за него переживал. Эти цветы — тоже дети леса. Они только проснулись, им больно и холодно, а ты хочешь их сорвать и выбросить через два часа? Чтобы Дашка обрадовалась на пять минут, а лес плакал год?

Дашка, стоявшая наверху, вдруг тихо сказала: — Мить, она права. Смотри, какие они пушистые. Как маленькие котята. Если их сорвать — пушок завянет. Ань, а что же нам делать? Мы же хотели праздник.

Анюта задумалась. Школьная история с берестой научила её, что запрет без предложения — плохой выход. — У меня есть идея! — глаза Анюты загорелись. — Мы устроим «Фото-гербарий». У дедушки есть старый Полароид, а у меня в рюкзаке — альбом. Мы будем их не рвать, а фотографировать. Каждому цветку дадим имя. И составим карту, чтобы Никанор Иванович знал, где нужно ограду поставить, чтоб весенние тракторы не заехали. Это будет наше первое весеннее дело защиты.

Ребята притихли. Митька медленно убрал руку от цветка. — Имя, говоришь? — он присмотрелся к самому крупному прострелу. — Пусть этот будет «Никанор». Такой же ершистый и в пуху.

Спор утих. Обойти овраг оказалось делом сложным и увлекательным. Анюта бегала домой за фотоаппаратом — тем самым, который папа Сергей подарил ей за хорошую учебу. Ребята два часа ползали по склону, стараясь не повредить ни единого стебелька. Карта оврага заполнялась: «Пятно А», «Семья Фиолетовых», «Одинокий страж».

Когда они вернулись на веранду дедушкиного дома, солнце уже начало садиться. Бабушка Людмила, увидев альбом с фотографиями и картой, всплеснула руками. — Настоящие исследователи! А я-то думала, принесете охапку вялых цветиков, как в прошлом году дед из сельпо таскал. Спасибо вам, ребятки. Это ведь глазами видеть — куда важнее, чем руками губить.

Никанор Иванович, заглянувший на чай, долго изучал схему. — Толково, — резюмировал Староста. — Я завтра там колышки вобью и ленточку натяну сигнальную. А то наши мужики на тракторах в потьмах могут и не заметить красоту-то. Коллеги вы мои, экологические!

Запись в дневнике Анюты (март, вечер третьего дня):

«Сегодня мы спасли Сон-траву. Сначала Митька злился на меня, думал, что я просто вредничаю. Но когда он увидел через объектив фотоаппарата, как дрожит лепесток на ветру, он понял. Фотография "Никанора" получилась очень смешной — цветок будто хмурится. Весна — это не букеты в вазах. Весна — это когда ты идешь по оврагу и знаешь, что под твоим сапогом никто не погиб. Мы — Клуб Четырех Колес, Стражи Ольховского Оврага. Папа сказал, что этот альбом он заберет в город, чтобы показать своим коллегам. Пусть знают, как в Ольховке цветы охраняют».

Анюта засыпала под шум ручьев, которые теперь казались ей песнями благодарности от маленьких фиолетовых колокольчиков. Она знала — завтра их ждет ледоход на реке, и это будет новое, еще более громкое приключение.

Конец.

Ледоход на Ольховке

Конец марта в Ольховке ознаменовался событием, которого ждали все: от мала до велика. Великая тишина зимы, скреплявшая реку ледяными замками, рухнула в одно мгновение. Ночью Анюта проснулась от странного, пугающего звука — это не был вой ветра или грохот упавшего снега. Это был утробный, тяжелый стон земли, сопровождаемый резкими хлопками, похожими на пушечные выстрелы.

— Началось, — прошептал в темноте дедушка Анатолий Петрович, проходя мимо её комнаты к окну. — Река пошла, Настенька. Ольховка характер показывает.

Утром деревню было не узнать. Воздух, казалось, вибрировал от непрерывного гула. Клуб Четырёх Колёс собрался у калитки дедушкиного дома раньше обычного. Митька притащил с собой огромный бинокль, доставшийся ему от отца, а Лёнька и Дашка были наряжены в свои самые высокие резиновые сапоги.

— К реке! Скорее! — кричал Лёнька, подпрыгивая от возбуждения. — Никанор Иванович сказал, что в этом году ледоход будет знатный, снега-то навалило в буран прорву, воде тесно в берегах!

Когда ребята выбрались на высокий берег, у Анюты перехватило дыхание. Ольховка, которая зимой казалась мирной спящей дорожкой, превратилась в бурлящий, грязный поток, несущий на себе гигантские белые льдины. Они налетали друг на друга, скрежетали, вставали на дыбы, превращаясь в ледяные торосы, и с грохотом рушились обратно в воду. Река дышала холодом и первобытной мощью.

— Смотрите! — Митька приставил бинокль к глазам. — Вон ту льдину, размером с наш сарай, несет прямо на опоры старого моста! Сейчас ка-ак даст!

Конфликт начался с простого хвастовства. Лёнька, желая доказать, что он самый смелый весенний капитан, достал из-за пазухи свой лучший самодельный корабль — «Грозу Морей», вырезанный из сосновой коры с парусом из старой дедушкиной тельняшки.

— Я его сейчас спущу на воду в тихой заводи у ивы! — заявил Лёнька. — Он пройдет сквозь льды и доплывет до самого Соколово!

— Не вздумай, Лёня! — Анюта схватила его за рукав. — Посмотри, какой там прилив! Берег подмыло, там не заводь теперь, а водоворот. Глина скользкая, один неверный шаг — и ты в реке. А из такой ледяной каши тебя даже Никанор Иванович не вытащит.

— Да я только на краешек встану! — упрямился Лёнька. — Я всю зиму этот корабль строил. Аня, ты опять за своё? Вечно ты нас пугаешь. Смотри, там вода почти не движется.

Прежде чем Анюта успела что-то предпринять, Лёнька ловко соскользнул вниз по пологому склону к самой кромке бурлящей воды. Он нашел небольшой пятачок твердой земли под корнями старой ивы и с гордым видом спустил «Грозу Морей» на воду.

Корабль резво закачался на волнах, расправил парус и... мгновенно попал в струю течения, которую Лёнька не заметил. В ту же секунду огромная грязная льдина, медленно вращаясь, стала прижиматься к берегу именно в том месте, куда уносило корабль.

— Мой корабль! — закричал Лёнька. — Его сейчас раздавит! Митька, дай палку!

Митька бросился на помощь, протягивая другу длинный шест, но было поздно. Корабль зацепился мачтой за край льдины, и его начало затаскивать в саму гущу ледяного месива. Лёнька, потеряв голову от обиды за свой труд, сделал еще один шаг вперед — прямо на тонкий, подмытый край берега.