Скоро буду дома. Том II. Торг

Когда я остановился, звуков боя на поляне больше не было. Только треск догорающего костра, чьё-то затихающее дыхание да стук крови у меня в ушах. Восемь целей. Чуть дольше двух минут.

Год назад я, наверное, ужаснулся бы — и тому, что сделал, и тому, как легко мне это далось. Сейчас я не чувствовал почти ничего. Эти восьмеро возили связанную женщину в телеге, как мешок, и везли её к тому, о чём я старался не думать; они получили ровно то, что заслужили. И всё же холодная лёгкость, с какой я их положил, оставила во мне царапину. Я становился слишком хорош в убийстве — и не был уверен, что это та часть меня, которой стоит давать волю. Я стоял посреди разбитого лагеря и переводил дух — не от усталости, её почти не было, а оттого, что тело ещё гудело отголоском боя. Семеро лежали неподвижно. Восьмой — тот, кого я в горячке достал вскользь, плашмя, — отлетел к телеге и затих; он не шевелился, и я, не приглядываясь, счёл, что с ним покончено, как с остальными. Считать в ту минуту было некогда, да и незачем — так мне казалось. Я вытер клинок о траву и повернулся к дальнему колесу. К ней. Лагерь затих. Костёр почти прогорел, и в его последнем неровном свете тела лежали тёмными грудами, а ночь вокруг стояла такая тихая, будто лес затаил дыхание. Я слышал только собственные шаги по примятой траве. И ещё — её. Её взгляд я чувствовал на себе всю дорогу, от первого шага до последнего, как чувствуют тепло или холод спиной. Кассия не пряталась, не зажмуривалась, не отворачивалась от того, что здесь только что случилось. Сидела всё так же прямо, у колеса, и смотрела на меня в упор — снизу вверх, спокойно, внимательно. Я шёл к ней через мёртвый лагерь, через тела тех, кто час назад вёз её, как добычу, и искал в её глазах хоть что-нибудь из того, что бывает в глазах у спасённых. Облегчение. Страх. Благодарность. Ничего этого там не было. Она смотрела так, будто оценивала каждый мой шаг, каждое движение, будто прикидывала что-то своё, мне пока неведомое. Я опустился рядом с ней на колено и поднёс нож к верёвке на её запястьях. Вблизи, в умирающем свете костра, она оказалась… — но я не дал этой мысли оформиться, оборвал её на половине и взялся за дело. Узел был тугой, затянутый умелой рукой — не наспех, а так, как связывают того, кого по-настоящему опасаются. Я завёл под верёвку лезвие — и почувствовал, как она вся подобралась. Не от страха. Как зверь перед прыжком. И тогда она наконец заговорила. Первое, что я от неё услышал, было совсем не «спасибо».

Глава 4. Союз поневоле

Верёвка лопнула под лезвием — и в тот же миг она бросилась на меня. Не прочь, не в сторону спасительного леса, как сделал бы любой только что освобождённый пленник. На меня. Я успел заметить, как развязанные руки сжались в кулаки, — а в следующий миг она уже была на ногах, быстрая и собранная, и первый удар пришёлся мне по лицу прежде, чем я понял, что происходит.

— Идиот! — выдохнула она. Голос был низкий, злой, совсем не такой, какой я почемуто ждал. — Ты хоть представляешь, что ты сейчас натворил? Я перехватил её второй удар — мягко, не выкручивая, просто остановив, — и отступил на шаг. Драться с ней всерьёз я не собирался, а от того, что она колотила меня кулаками по плечу и груди, мне не было ни больно, ни даже обидно. Только очень, очень странно. Меня только что отблагодарили кулаком в плечо за спасённую жизнь; за год в этом мире я навидался всякого, но такого со мной ещё не случалось.

— Обычно, — сказал я как можно ровнее, — за то, что человека вытаскивают из плена, говорят «спасибо».

— Спасибо? — Она задохнулась от возмущения. Отступила, тяжело дыша, и обвела рукой поляну — мёртвый костёр, тёмные тела, разбитый лагерь. — За это? Ты понимаешь, что ты убил мой единственный способ попасть внутрь?

Я молчал. И, молча, начал понимать. Связанный искатель серебряного ранга в телеге дорожных шакалов — то, что днём не складывалось у меня в голове никакими силами. Оно и не должно было складываться. Потому что не было ни ошибкой, ни случайностью. Это было подстроено.

— Ты дала им себя взять, — сказал я. Не вопрос. — Нарочно.

— Конечно, нарочно. — Она смотрела на меня как на не очень сообразительного ребёнка. — Их логово прячут так, что снаружи его не найти, сколько ни ищи. Зато добычу они свозят туда сами. Связанной, безоружной, на их собственной телеге — так меня провезли бы прямо в самое сердце, мимо всех постов, и никому бы и в голову не пришло, что добыча опаснее тех, кто её везёт. — Она перевела дыхание. — Мне оставалось потерпеть одну ночь. Одну. А потом явился ты — и решил поиграть в героя. Вот теперь я почувствовал себя глупо. По-настоящему. В её замысле была холодная, отчаянная дерзость, которую я поневоле оценил. Дать себя связать, лечь в телегу к убийцам, протрястись связанной полночи — и всё затем, чтобы тебя втащили туда, куда иначе не пробраться. Так не ведёт себя тот, кто заплутал и попал в беду. Так действует тот, кто работает.

— Я увидел восьмерых вооружённых мужчин и связанную женщину в телеге, — сказал я. — И сделал то, что сделал бы любой на моём месте.

— Любой дурак, — поправила она.

— Возможно, — не стал я спорить. — Но этот дурак только что избавил тебя от восьмерых. Могла бы из вежливости хотя бы притвориться, что рада.

— Радоваться нечему, — отрезала она. — Я знала, куда меня везут и зачем; я всё рассчитала наперёд. А теперь считать заново — если вообще будет с чего. Спорить было нечего. С её точки зрения я и был дураком — благородным, самоуверенным дураком, который вломился в чужую, тонко выстроенную работу и развалил её одним ударом меча. То, что я при этом перебил восьмерых так, что она и глазом не успела моргнуть, она тоже заметила — я видел это по короткому, оценивающему взгляду, которым она прошлась по мне и по телам. Но ставить мне это в заслугу она не собиралась. Я поймал себя на том, что разглядываю её — теперь, свободную, на ногах, злую, живую, — слишком пристально. И заставил себя смотреть в сторону.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я всё испортил. Что теперь?

— Теперь — ничего. — Она потёрла запястья, на которых верёвка оставила красные следы. — Без телеги и без сопровождения меня к ним уже не довезут. А если они недосчитаются своих — затаятся так, что… Она не договорила. Потому что в этот самый момент один из тех, кого я считал мёртвым, застонал и зашевелился. Тот восьмой — оглушённый, отлетевший к телеге, которого я в горячке списал со счетов. Он был жив. Он приходил в себя, мутно ворочаясь в траве, а потом разом всё вспомнил — поднял голову, увидел вокруг себя мёртвый лагерь, увидел нас двоих, — и страх придал ему сил. Он кое-как поднялся на четвереньки и, не вставая, по-собачьи, рванул прочь, к деревьям. Уйти он не успел. Я настиг его в три шага и придавил к земле прежде, чем он добрался до кустов. И вот тут мы с Кассией переглянулись.

Я увидел в её глазах ту же мысль, что вспыхнула в эту секунду и у меня. Мысль была простая и красивая. Один из них жив. Один из них знает дорогу. Один из них может въехать в эти ворота, не вызвав ни у кого подозрений, — потому что его там ждут. Способ попасть внутрь не умер вместе с остальными. Он бился сейчас подо мной, скулил и просил не убивать. Мы не сказали друг другу ни слова — нам и не нужно было. Минуту назад она колотила меня кулаками и честила дураком, а теперь мы смотрели на одного и того же скулящего человека и думали одно и то же, слаженно, будто сработались давнымдавно. Злость её никуда не делась — просто отступила, уступив место расчёту.

— Не убивай, — быстро сказала Кассия. В голосе её злости уже не было — был холодный, ясный расчёт. — Он нам нужен. Дальше она перестала на меня кричать и взялась за дело так, будто всю жизнь только этим и занималась. Странное было чувство. Весь последний год я привык быть тем, кто решает, считает и ведёт за собой — рядом с Дорном, в Грейфолле, на стене. А теперь я стоял и слушал, как эта женщина в два счёта перекраивает мой провал в новый план, и понимал, что план хорош, и что возразить мне нечем, и что — вот странность — мне это даже не противно. Допрашивала разбойника она. Я держал — этого хватало: одного моего веса на его спине и моего ножа у его горла было довольно, чтобы он выкладывал всё, о чём она спрашивала, захлёбываясь словами. Логово близко, полдня пути. Старая каменоломня в глухой лощине; один заезд — через узкую расщелину, на завороте дозор, дальше лагерь в котловине: землянки, навесы, в глубине — дом самого Лысого. Чужого там замечают сразу. Зато телегу с добычей и своего возницу пропускают не глядя — их ждут. Лысый держит при себе ещё с дюжину; нашу телегу должны были пригнать к ночи, край — завтра поутру.

— Значит, так, — сказала Кассия, поднимаясь и отряхивая колени. Командовала она легко, привычно, и я поймал себя на том, что слушаю. — Он правит, как и правил. Телега едет, как ехала. Всё как всегда — кроме того, что в телеге теперь будем мы.

— Я — за одного из них, — кивнул я, уже понимая. — Ты — за добычу.

— Снова свяжешь мне руки, — сказала она без всякого удовольствия, но и без колебаний. — Так, чтобы со стороны держалось, а я могла высвободиться за один счёт. Справишься?

— Справлюсь. Я подошёл к ближайшему телу, к тому самому старшему, и стащил с него широкий тёмный плащ и приметную меховую шапку. От них пахло потом, дымом и чужой смертью, и надевать это на себя было мерзко. Но в сумерках, издали, в их плаще и шапке я вполне сошёл бы за одного из тех, кого только что убил. Этого было достаточно. Кассия смотрела, как я переодеваюсь, и лицо у неё было непроницаемое.

— Как тебя зовут, герой? — спросила она с издёвкой.

— Адам. Она не назвалась в ответ. Только хмыкнула — коротко, без улыбки, — будто моё имя ничего для неё не значило и значить не собиралось. Что ж. Я и сам шёл сюда не за тем, чтобы заводить знакомства.

— Запомни одно, Адам, — сказала она, забираясь в телегу и устраиваясь среди награбленного добра, как недавно сидела связанной. — Это не общее дело. У меня там своё, у тебя — не знаю что, и знать не хочу. Просто так вышло, что нам ненадолго по пути. Доедем — и каждый пойдёт своей дорогой.

— По рукам, — сказал я. Условие меня устраивало: чем меньше я знал о её делах, тем меньше они меня касались. Я связал ей руки — не туго, как она и просила, — поднял с земли скулящего разбойника, усадил его править, а сам сел рядом, надвинув чужую шапку на глаза. В спину разбойнику, под плащом, упёрся мой нож; одно неверное слово на воротах — и оно станет последним, что он скажет. Он это понимал. Я оглянулся на Кассию. Она лежала среди тюков, со связанными — будто бы связанными — руками, прикрыв глаза, спокойная, словно ничего и не было: ни плена, ни драки, ни мёртвого лагеря за спиной. Я ехал в логово, полное вооружённых убийц, доверившись слову перепуганного разбойника и расчёту женщины, которая не пожелала даже назвать мне своё имя. Более глупой затеи я, кажется, ещё не затевал. И всё равно тронул вожжи. Телега, в которой ещё прошлой ночью везли её, заскрипела и покатилась дальше по дороге — туда же, куда и ехала. Только теперь в ней сидели не те, кого ждали.

Глава 5. Логово

К логову мы подъехали на сером рассвете.

Всю ночь телега тащилась по разбитой дороге, потом свернула на едва заметную колею, что вела в глухую, заросшую лощину между двумя каменными грядами. Разбойник правил молча, ссутулившись, и глупостей не делал — мой нож под плащом всю дорогу упирался ему в спину, и он слишком хорошо помнил, что будет за одно неверное слово. Кассия лежала позади, среди тюков, со связанными — на вид крепко, на деле едва — руками, прикрыв глаза. Со стороны — добыча. Я в чужом плаще и низко надвинутой шапке сидел рядом с ним. Со стороны — один из тех, кого ждали. Ночь тянулась бесконечно. Я считал повороты, держал нож ровно и ждал. Кассия за всю дорогу не сказала ни слова — то ли спала, то ли, что вернее, лежала с закрытыми глазами и считала своё. Пленник молчал, но я слышал, как у него стучат зубы. Чем ближе мы подбирались к тому, что он звал домом, тем сильнее его трясло, — и в этой дрожи была своя опасность: испуганный человек непредсказуем. В предрассветной мути впереди показалась расщелина — узкий проход между скал, единственный заезд в лощину. Точь-в-точь как описал разбойник. У входа темнела фигура дозорного.

— Помни, — выдохнул я ему в затылок, едва шевеля губами. — Одно слово не то — и оно станет последним. Он сглотнул и кивнул.

Дозорный шагнул навстречу, поднял руку. Молодой, заспанный, с самострелом на плече — не ждал он на рассвете ничего, кроме своих.

— Долгонько вы, — буркнул он, разглядывая телегу. И тут же, очнувшись, нахмурился, пересчитал нас глазами. — Стой-ка. Вас же восьмеро уходило. Где остальные? Я чуть сильнее вдавил нож ему в спину под плащом. Разбойник сглотнул.

— Полегли, — выдавил он. — В деревне. Мужичьё оказалось не робкого десятка — схватились за вилы да топоры, насмерть стояли. Шестерых там и положили. Насилу добро увезли… вон, вдвоём только и доехали. Дозорный сплюнул себе под ноги, без всякого сочувствия.

— Допрыгались, — проворчал он. — Лысый вам за людей голову снимет. Голос у разбойника дрожал всю дорогу, но в сером сумраке, спросонья, дозорный этого не разобрал. Скользнул взглядом по гружёной телеге, по тёмной груде награбленного, по связанной фигуре среди тюков. На ней его взгляд задержался на лишний миг — и у меня всё похолодело внутри, рука сама поползла к рукояти ножа. Одно неверное движение Кассии, один звук — и пришлось бы убивать прямо здесь, у входа, поднимая на ноги всё логово. Но дозорный лишь ухмыльнулся чему-то своему и отвёл глаза. Потом так же лениво глянул на меня, надвинувшего шапку, — и ничего чужого не увидел. Своя телега, своя добыча, свои люди. Всё как всегда. Сердце у меня билось медленно и ровно — я загнал его в тот холодный ритм, в каком встречал тварей в Пределе. Один удар — дозорный что-то заподозрит. Два — поднимет тревогу. Я уже знал, куда ударю первым, если сейчас всё полетит к чёрту.

— Проезжайте, — он махнул рукой и отступил в сторону. Мы въехали. Колёса прогрохотали через расщелину — и лощина раскрылась передо мной вся сразу. Старая каменоломня в котловине: отвесные стены, выбранные в камне уступы, чёрные провалы землянок, навесы, дотлевающие за ночь костры. Кое-где у огня сидели или спали люди. В глубине, под скалой, темнел сложенный из камня и брёвен дом — дом Лысого. Логово. То самое сердце, куда Кассия так хотела попасть и куда я, сам того не желая, её всё-таки привёз. Я насчитал у костров и под навесами с десяток фигур — спящих, дремлющих, ворочающихся под рассветным холодом. Сколько ещё пряталось в чёрных норах землянок, было не угадать. Место было обжитое, укрытое скалами со всех сторон; такое не возьмёшь наскоком и не найдёшь, если не знаешь дороги. Кассия не зря лезла сюда именно так — иначе сюда было не попасть. Мы были внутри. Дальше всё зависело от того, как близко я успею подобраться, прежде чем кто-нибудь поймёт, что телегу пригнали не те. Как выяснилось — недолго.

Наш пленник терпел ровно до тех пор, пока мы не оказались среди своих. В двух шагах от ближайшего костра, на виду у десятка спящих и полусонных людей, к которым он так стремился, страх в нём пересилил рассудок. Он понял простую вещь: пока он сидит на телеге рядом со мной, мой нож быстрее любого спасения. А вот если рвануть прямо сейчас, в гущу своих, — может, и пронесёт. Он рванул. Не вперёд — вбок, кубарем, через колесо, выкручиваясь из-под моего ножа. Я почувствовал, как лезвие чиркнуло по нему, но он уже катился по земле, уже орал во всю глотку, на всё логово:

— Чужие!!! Засада!!! Кара-у-у-ул!!!

И логово проснулось. Со всех сторон разом — от костров, из-под навесов, из чёрных нор землянок — поднялся крик, лязг, топот. Спавшие вскакивали; те, кто бодрствовал, хватались за оружие и неслись на голос. Разбойник, выгадавший себе эти несколько мгновений, откатился в сторону и затерялся среди своих — добивать его было некогда и незачем.

Дальше думать было некогда. Я сорвал с себя чужой плащ и шапку, отшвырнул их прочь и выхватил меч Бруна. Позади коротко зашуршало — Кассия в один счёт сбросила с рук верёвку, перекатилась через борт телеги и выдернула из груды награбленного чей-то меч; видно, ещё днём приметила, где лежит оружие. Связанной добычи больше не было. Была она — стремительная, гибкая, с клинком в руке, — и по лицам ближайших разбойников, что бросились к нам, я увидел тот самый миг, когда они поняли: добыча, которую они везли, опаснее всех, кто её вёз. Времени удивляться этому у них не осталось. Их было много, и они были у себя дома, и они уже хватали оружие со всех сторон. Но спросонья, вразнобой, не понимая ещё толком, сколько нас и откуда мы взялись, они кидались на нас по одному и по двое — а это было ровно то, что мне нужно. Я не давал им сбиться в стену. Цель. Шаг. Удар. Я был сильнее и быстрее любого из них, и каждый, кто оказывался на расстоянии клинка, падал прежде, чем успевал замахнуться второй раз. Кто-то с воем налетел на меня с тяжёлым тесаком, занеся его обеими руками над головой, — я поднырнул под удар, и разбойник по инерции врезался в своего же. Двое сцепились, мешая друг другу, и это стоило жизни обоим. Я шёл сквозь них, как сквозь высокую траву, и каждый шаг оставлял позади ещё одного на земле. Где-то на краю сознания я отметил, что снова не чувствую ничего — ни страха, ни горячки, только ту же ровную, холодную работу, что и на ночной поляне. Одна часть меня привычно складывала тела, другая отстранённо считала: сколько ещё, откуда, как долго. И — странное дело — рядом со мной дралась Кассия, и дралась так, что я невольно ловил это краем глаза. Она не лезла в лоб, не мерилась силой — она была вода и ртуть, она уходила, проскальзывала, била коротко и точно, в горло, под ребро, под колено, и тут же утекала дальше, не задерживаясь ни на миг. Серебряный ранг был не пустым словом. Мы не сговаривались, не делили поляну — но как-то само вышло, что я держал тех, кто покрепче и напролом, а она снимала тех, кто заходил с боков и со спины. Спина к спине, не сказав друг другу ни слова. Будто и впрямь сработались давным-давно.

Один зашёл мне за спину — я его не видел, был занят сразу двумя другими — и почти пропустил удар, когда сбоку коротко свистнул её клинок, и разбойник осел, не достав до меня. Обернуться я не успел. Просто понял, что она прикрыла мне спину — так же буднично, как мгновением раньше я, не глядя, отвёл чужой клинок от её плеча. Мы попрежнему не сказали друг другу ни слова. Оно выходило само.

Первый вал мы сломали быстро. Те, кто кинулся на нас сразу, спросонья и сгоряча, остались лежать на каменистой земле. На несколько ударов сердца в котловине стало почти тихо — только хрип, стоны да наше тяжёлое дыхание. Я успел перевести дух, оглядеться — и понял, что лёгкой эта ночь не будет. Потому что первый вал был только первым. Из дальних землянок, из-под навесов, от дома под скалой к нам уже бежали другие — те, кто успел проснуться, схватить оружие и сообразить, что происходит. Их было больше, чем легло. Намного больше. Это были уже не спросонья поднятые шакалы, а те, кто успел опомниться и понять, что к чему. Они шли молча, развернувшись цепью, и в их движении была угрюмая, тяжёлая уверенность людей, которые знают: бежать чужакам некуда, а значит, можно не торопиться. Они растекались по котловине, охватывая нас полукругом, отрезая от расщелины, от телеги, от всякого пути назад. Счёт выходил скверный. На этот раз они не лезли поодиночке — шли разом, кольцом, и продраться сквозь такое кольцо живым означало уже не пару минут чистой работы, а долгую, грязную драку на самом краю. Но другого выхода не было. Только сквозь них. Кассия встала рядом, плечом к плечу, тяжело дыша, с окровавленным клинком в руке. Бросила на меня короткий взгляд — первый за всё это время не злой, а просто живой, человеческий, общий на двоих взгляд людей, попавших в одну беду.

— Ну что, герой, — выдохнула она. — Доволен, что увязался? Я мог бы сказать, что нет, не доволен; что это худшая затея в моей жизни и что место это я выбрал бы для собственной смерти в последнюю очередь. Но почему-то, стоя плечом к плечу с ней против всего этого логова, я поймал себя на странном, совсем неуместном спокойствии. Отвечать я не стал. Перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд — навстречу смыкающемуся полукругу.

— Поговорим потом, — сказал я. — Если будет «потом».

Глава 6. Плата

Вторую волну мы тоже сломали — но дорого. Они шли уже не сгоряча, а зло и расчётливо, и держались вместе, и мне пришлось драться всерьёз, как давно не приходилось. Их было больше, чем нас, намного больше, — но в тесноте котловины они мешали друг другу, а мы друг другу не мешали. Я держал тех, кто пёр в лоб, и ломал их напор; Кассия закрывала бока и спину, била из-под руки, коротко и насмерть. Один раз тяжёлый топор уже шёл мне в висок сбоку

— я бы не успел, — но её клинок встретил руку с топором раньше, чем тот опустился. Поблагодарить я не успел. Да и незачем: она уже знала. Кассия рядом дышала тяжело, на левом плече у неё темнела кровь, но клинок в её руке не дрогнул ни разу. Мы кружили спина к спине посреди котловины, и круг мёртвых вокруг нас всё ширился, пока не разомкнулся совсем. К концу и я был не цел: чужой клинок достал меня вскользь по рёбрам, рукав набух кровью, дыхание рвалось. Восемь на ночной поляне дались мне даром; эти — нет. Логово стоило крови. А потом вдруг стало тихо. Последний из тех, кто бросился на нас, осел на камни. Я опустил меч, переводя дыхание, и огляделся. Логово лежало в утренней серой мгле, разбитое и пустое; те, кто уцелел, либо лежали, либо успели сбежать в скалы. Мы стояли вдвоём посреди побоища, живые. Победили. Так мне на миг показалось.

Дверь дома под скалой скрипнула и отворилась. Из неё, грузно, не торопясь, вышел человек — лысый, коренастый, с тяжёлым, заросшим щетиной лицом. Я узнал его сразу, хоть и видел впервые: так выходит только хозяин. Лысый. Главарь. Он был большой и спокойный, и эта ленивая, тяжёлая уверенность пугала сильнее любого крика. Человек, который годами держал в страхе эти дороги и ни разу не платил по счетам, — и был уверен, что снова выйдет сухим. Он был не один. Перед собой он держал ребёнка — маленькую девочку, лет семи, худенькую, в грязной рубашонке, — держал за плечо одной рукой, а другой прижимал к её тонкой шее широкий нож. Девочка не кричала. Она словно окаменела от ужаса, и только глаза её, огромные на бледном личике, смотрели прямо на нас.

— Тихо, тихо, — пророкотал Лысый, останавливаясь. Голос у него был спокойный, почти ласковый, и от этого спокойствия становилось страшнее. — Резвые какие. Весь дом мне положили. — Он чуть надавил ножом, и девочка пискнула. — А ну, бросайте железо. Оба. Иначе я этой пичуге горло вскрою прямо тут, при вас. Считаю до одного. Я смотрел на нож у детского горла — и весь холодный расчёт, что вёл меня через бой, рассыпался. Где-то далеко, в другой жизни, у меня был сын. Был дом, к которому я шёл через целый мир. И эта чужая, насмерть перепуганная девчонка в грязной рубашке вдруг встала поперёк всего, что я о себе знал. Я не мог рискнуть ею. Просто не мог. Я успел прикинуть — расстояние, угол, его руку с ножом, всё то, что привык прикидывать на лету. И всё сходилось к одному: пока он держит лезвие у самого горла и не сводит с нас глаз, я бессилен. Ни рвануться к нему, ни метнуть что-нибудь

— он успеет полоснуть прежде, чем я достану. Мне нужно было одно: чтобы он хоть на миг отвёл взгляд. Я разжал пальцы. Меч Бруна звякнул о камень. Краем глаза я увидел, как Кассия, помедлив всего мгновение, делает то же самое. Её клинок упал рядом с моим.

Лысый ухмыльнулся — широко, довольно, во весь щербатый рот.

— Вот так-то лучше, — протянул он. — А теперь… Он не договорил, что — теперь. Он был уверен, что выиграл. Двое чужаков, оба безоружные, стоят перед ним смирно, а у него в руках их слабость, их совесть, их единственная заминка. Он расслабился. Самую малость — но расслабился. Нож у горла девочки чуть отошёл, рука дрогнула, внимание поплыло. И тут заговорила Кассия.

— Отпусти девчонку, — сказала она ровно и громко, шагнув в сторону, чтобы он невольно повернул к ней голову. — Твои люди мертвы, ты один, а нас двое. Но мы пришли не за твоей головой. Отпусти её — и уходи. Со всей казной, на все четыре стороны, живым. Девчонка нам нужнее твоего серебра. Спокойно, по-деловому, будто она и впрямь готова была отпустить его со всем добром. Я знал, что это уловка, — но Лысый не знал. На долю секунды он повёл глазами на неё, потом на дом за спиной, где лежала казна, — отвлёкся, прикидывая, не выгоднее ли и впрямь уйти живым и богатым. Этой доли секунды мне хватило. Нож Дорна — старый, простой нож для свежевания, последнее, что осталось мне от старика, — всё это время висел у меня на поясе под плащом; бросая меч, я о нём не забыл. Я выхватил его и метнул одним движением, ещё до того, как Лысый снова повернул ко мне голову. Год назад я не сумел бы и наполовину; теперь рука сделала это сама, без меня. Нож пролетел разделявшие нас шаги и вошёл Лысому точно в лоб. Он умер раньше, чем понял, что произошло, — раньше, чем рука с ножом успела дрогнуть. Тяжёлое тело качнулось и стало заваливаться назад, а девочка, отпущенная, споткнувшаяся, полетела прочь — прямо ко мне. Живая. Я подхватил её, не дав упасть на камни. Она вцепилась в меня обеими руками и наконец-то, беззвучно до этого, заплакала — мелко, судорожно, как плачут совсем измученные дети.