Возможно, ты это никогда не прочитаешь, они не дадут тебе это сделать

И, наконец, они все вместе, Сулейма и Омру, привели ее к озеру. И там, явился Дайкон. Игольчато-чешуйчатое прикосновение, не похожее ни на что. Дракон. Не мудрость, как она думала, а защита. Он ясно дал это понять, подняв свои иглы из дымчатого кварца. Он показал ей свой мир: полёт над водой, остров с пещерой. Его подарок был самым необычным— не предмет, а яркий, теплый светящийся огненный шар в ладонях, от которого по всему телу разливалось исцеляющее тепло. «Делиться светом», – было его послание.

Тогда эти три встречи слились в одно целое: твердая опора Сулеймы, свободный полет Омру и глубокая, нерушимая защита Дайкона. Они были ее советом, ее семьей, ее силой. Воспоминания об этих встречах, такие яркие и реальные, на мгновение вернули ей чувство избранности, благословенности.

Это было её островком абсолютной уверенности и принятия, тем фундаментом, на котором она построила весь свой мир. И тем страшнее теперь было чувствовать, как этот фундамент может дать трещину, а знакомые образы в темноте начнут отбрасывать не те тени.

Она положила цитрин и перья в мешочек. Но что взять для Дайкона? У него не было материального ключа. Она задумалась, потом взяла с полки гладкий, отполированный водой янтарь, нейтральный, но несущий в себе память всех стихий. Это подойдет.

Упаковывая эти сокровища, она ловила себя на мысли— раньше эти предметы были мостами. Теперь они казались ей… пропусками. Пропусками в ту самую систему, правила которой она начала ставить под сомнение. Она брала их не только для связи, но и как вещественные доказательства для самой себя и для Владимира: «Вот, смотрите, это было. Это было настоящим. А что теперь происходит?»

Чемодан щелкнул. Сборы закончены. В нем лежали не просто вещи. Лежала ее прежняя жизнь, тщательно упакованная, и невысказанный вопрос, занявший место самого ценного груза. Алиса взглянула на Максима, который проверял документы.

– Всё, – сказала она. – Я готова.

И в эти слова она вложила не только готовность к поездке, но и глухую, трепещущую готовность наконец услышать ответ. Пусть даже он будет подобен реву дракона из самой глубокой пещеры.

Глава 8: Святая Святых

Городская суета перед аэропортом была чужеродной, душной. Неслись машины, гудели моторы. Они переходили дорогу, и Алиса, увлеченная мыслями о билетах и шамане, на секунду отстала. Резкий визг тормозов разрезал воздух. Боковым зрением она увидела стремительно приближающуюся решетку радиатора.

И время споткнулось.

Она не испытала страха. Вместо этого её охватило жуткое, кристально-ясное ощущение дежавю. Она видела это. Только в том воспоминании-видении всё шло иначе: удар, короткий полёт, тяжёлое падение на асфальт, нарастающая боль и темнота. Она видела себя лежащей, а сама при этом стояла на тротуаре, бесплотная и холодная. Картинка была настолько реальной, что у неё перехватило дыхание.

– Алис!

Сильная рука Максима рванула её вперёд, на тротуар. Машина пронеслась в сантиметрах от её ноги, клаксон яростно протрубил вслед.

Сердце колотилось, ноги подкосились. Она ухватилась за Максима, глотая воздух.

– Ты в порядке? Всё хорошо?

– Да, – выдавила она, озираясь на асфальт, где только что видела своё мнимое тело. – Просто… показалось. Пошли.

Думать было некогда. Беготня по аэропорту, регистрация, гул самолёта, всё это постепенно смыло остроту пережитого, отодвинув в разряд «странного предотлётного стресса». Но где-то в глубине, под грузом мыслей о Владимире, осел холодный осадок: «Это было не просто “почудилось”».

На Алтае их встретил Аржан, старый знакомый и верный помощник Владимира. Его скуластое лицо расплылось в улыбке, когда он помогал закидывать чемодан и рюкзаки в видавший виды уазик.

Дорога до урочища заняла несколько часов. Алиса прилипла к окну. Сначала были посёлки, потом редкие таёжные поселения, а затем их и вовсе поглотило первозданное величие: горные хребты, одетые в тайгу, пропасти ущельев, бескрайние просторы, где небо казалось ближе и огромнее. Энергия мест била в неё, как волна, чистая, дикая, необузданная. Она то и дело хваталась за руку Максима или прижималась к нему, ища в нём якорь, чтобы её не унесло в этом вихре впечатлений.

Наконец, уазик свернул на едва заметную колею и вынырнул на просторную поляну у подножия скалы. В центре стоял дом Владимира, не избушка, а крепкий, почерневший от времени сруб, крытый дранкой. За домом виднелся край свежего сруба гостевого домика. Вдалеке, на особом чистом месте, стояла белая войлочная юрта. Над которой сверху медленно, почти неощутимо, клубился белый дымок, а дверной опущенный и неподвижный занавес, подчёркивал тишину и уединение.

– Владимир в месте силы, в своей юрте, – пояснил Аржан, выгружая вещи. – Вернётся завтра к вечеру. Вы пока обживайтесь в гостевом.

Гостевой домик оказался небольшим, уютным срубом. Едва переступив порог, Алиса ахнула. В небольшой прихожей, служившей одновременно и гостиной, посередине, словно сердце этого маленького деревянного мира, возвышалась огромная печь-каменка, сложенная из дикого камня и обмазанная глиной. От неё всё ещё тянуло ровным, ласковым теплом, а в воздухе витал тонкий аромат тлеющих поленьев.

Напротив нее расположился невысокий широкий помост – застеленный кошмами и домоткаными дорожками. На нём горой лежали подушки – большие и маленькие, пёстрые и однотонные, из бархата и из грубого холста. Здесь же стояли лёгкие, переносные низкие столики, искусно собранные из тонких реек, за которыми можно было, сидя на подушках, не спеша трапезничать, вести долгие беседы или просто смотреть на огонь в печи.

Стол в гостиной поражал своей основательностью. Массивная, деревянная столешница, отполированная до тёплого, медового блеска, пропитанная льняным маслом, покоилась на двух мощных пнях, оставленных от срубленных здесь же когда-то деревьев. На её поверхности, отражая свет от лампы, стояла глиняная посуда, и это зрелище было таким уютным и настоящим.

В спальне расположилась огромная кровать. Она была вырезанной из могучего дерева, тёмного и блестящего, как старая медовуха. Резные узоры на спинках изображали бегущих оленей, солярные знаки и загадочных животных, похожих на хранителей. Казалось, эта кровать выросла здесь вместе с лесом, и спать на ней, всё равно что уснуть в самой сердцевине дремучей тайги. Поверх идеально ровной стопкой, лежали покрывала. Грубый, домотканый лён и мягкий, тёплый войлок с нанесёнными природными мотивами, в которых угадывались горы, реки и бескрайнее небо.

На стенах висели панно, вырезанные из дерева. Искусные руки мастера превратили безмолвные доски в лица духов, в фигуры шаманов с бубнами, в летящих птиц с распахнутыми крыльями. Они не просто висели, они жили в этом пространстве, храня его покой.

На широких подоконниках в горшочках, обёрнутых берестой, цвели неприхотливые цветы. Аржан, перехватив её удивлённый взгляд, смущённо пояснил: «Без цветов дом слепой. Их еще мама моя когда-то посадила, мы уж бережём».

Всё здесь было пропитано заботой, уважением к традиции и той особой, суровой, но ласковой душой Алтая, которая принимала путников, укрывала их от ветра и дарила им покой.

Но Алисе не терпелось увидеть главное жилище шамана. Аржан понимая, согласился ее туда проводить.

Войдя, она замерла. Дом был одним большим пространством, не просто жилищем, а живым организмом, дышащим в такт с ритмами земли. Посередине, на глинобитном полу, располагался открытый очаг, над которым на тяжёлой кованой цепи висел чёрный, котёл. Огонь в очаге почти погас, но Алиса чувствовала, как его тепло въелось в камни, в глину, в само дерево стен и пульсировало там тихим, дремлющим сердцем.

Воздух был густым от запахов сушёных трав, дыма, воска и ещё чего-то неуловимого, древнего, что не имело названия. Стены, сложенные из могучих, потемневших от времени брёвен, были увешаны с глубоким, почтительным смыслом шкурами разных животных, не для роскоши, не как трофеи, а как покровители, чьи души продолжали жить рядом с человеком. Связки перьев: орлиных, ястребиных, соколиных, свисали с балок, тихонько покачиваясь от невидимых сквозняков, словно перешёптываясь на своём, птичьем языке. Пучки шалфея, полыни, можжевельника, зверобоя, сухие, но всё ещё пахнущие силой, были разложены на полках.

Повсюду, на кожаных шнурках разной длины, висели обереги. Деревянные, грубо вырезанные, но в каждой линии чувствовалась такая уверенная рука, что они казались не мёртвыми предметами, а спящими стражами. Костяные, с вырезанными на них рунами, значения которых Алиса не знала, но кожей ощущала их тяжесть. И ленты чалама, всех цветов радуги, привязанные с молитвами.

Вместо книг, на грубо сколоченных полках расположилось иное: бубны разных размеров, от маленьких, величиной с тарелку, до огромных, в половину человеческого роста, обтянутых кожей, на которой ещё виднелись следы шерсти.

Варганы – железные и медные, разложенные на войлоке, как драгоценности. Колотушки, обёрнутые замшей, палочки для извлечения звука, мешочки с камушками и семенами для ритуалов.

Алиса стояла, боясь вдохнуть полной грудью. Ей казалось, что если она закроет глаза, то услышит не тишину, а тихий, многоголосый гул – голоса всех, кто приходил сюда за помощью, всех обрядов, что проводились здесь, всех молитв, что впитались в стены. Это было не жилище. Это был инструмент. Продолжение тела и духа человека, который здесь обитал. Алтарь, кузница, приёмная – всё сразу. И находясь здесь, она чувствовала себя не гостьей, а паломницей, допущенной в святая святых.

Она вышла из дома шамана на ватных ногах – пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Слишком много впечатлений для одного дня. Слишком много силы. Слишком близко к той грани, которую она пока не готова была переступить.

Глава 9: Свет и Тень

Максим остался в их гостевом домике, колдовать над аппаратурой для завтрашнего онлайн-занятия, он раскладывал провода, настраивал звук. Алиса не могла усидеть. Её ноги были готовы сами нестись прочь, к лесу, к свободе, к тишине.

Она подошла к своему чемодану, раскрытому на кровати. Секунду поколебалась, потом запустила руку в потайной кармашек, где хранила самое сокровенное. Пальцы нащупали три небольших предмета, каждый из которых был заряжен её личной историей, её верой, её связью с теми, кто стал для неё больше, чем просто духами.

Она аккуратно переложила их в карман своей куртки – ближе к сердцу. И, чувствуя, как от них исходит тонкое, едва уловимое тепло, удовлетворённо кивнула сама себе.

– Я сбегу ненадолго, – попросила она, выглядывая из двери.

Максим поднял голову и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и понимающее. Эту Лису, когда она чувствовала зов природы или тишины, было не остановить.

– Только осторожно, – кивнул он, откладывая провода. – Не заблудись пожалуйста. Лес здесь серьёзный.

Она чмокнула его в колючую щёку и выскочила на улицу, где её уже ждал вечерний холод.

Аржан, колдовавший у костра с казаном, окинул её взглядом и, увидев тонкую городскую куртку, покачал головой, дав знак рукой подождать. Он молча скрылся в своей каморке и уже через минуту протягивал ей длинную, невероятно мягкую безрукавку, сшитую из рыжего лисьего меха. Шкура была старой, но ухоженной, рыжина отливала серебром, а подшёрсток казался таким тёплым, что Алиса, только прикоснувшись, почувствовала, как по телу разливается уют.

– Вечером холодает, – сказал Аржан назидательно, как учитель нерадивому ученику. – Дух холода не должен касаться костей. Лиса – зверь хитрый, к холоду приспособленный. Пусть теперь тебя греет.

Надев тяжёлую, но удивительно уютную безрукавку, Алиса пошла к тропинке ведущую к ручью, на которую указал Аржан. К ней тут же подбежала местная лохматая собака, не породистая, с обвисшими ушами и пушистым хвостом, но с такими умными и добрыми глазами. Повиляв хвостом, собака ткнулась мокрым носом в её ладонь, а затем пошла впереди, как провожатый, то и дело оглядываясь, не отстаёт ли гостья.

Алиса углубилась в лес. Здесь, под пологом высоких кедров и пихт, было сумрачно, торжественно и пахло так, как пахнет только настоящая тайга: прелой хвоей, грибами, холодной водой и вечностью. Тропинка вилась, петляла, пока не вывела её к шумному ручью. Он сбегал с каменных ступеней в маленькую, кристально чистую заводь, где вода, казалось, светилась изнутри. Солнце уже клонилось к острым зубцам хребта, окрашивая воду в расплавленное золото и холодную, предвечернюю синеву.

Здесь, в этом неумолчном шёпоте воды, она наконец-то почувствовала то, что искала весь день – покой. Не мёртвую тишину, а живую, наполненную звуками гармонию.

Собака, довольно вздохнув, улеглась рядом на мягкий мох, положив морду на лапы и прикрыв глаза, но уши её продолжали чутко двигаться, охраняя покой гостьи.

Алиса села на большой, плоский камень, поросший зеленовато-седым, невероятно мягким мхом. Он пружинил под ней, как живой. Она достала из кармана три привезённых сокровища и разложила их перед собой на камне, как жертвоприношение.

Маленький, чуть надломленный пучок пестрых перьев, подарок для Омру. Они были мягкими на ощупь, с тёплыми прожилками охры и серого, и в них, казалось, всё ещё жило эхо того первого полёта над волшебным лесом. Алиса бережно взяла несколько пёрышек и, задержав дыхание, опустила их по ветру на воду. Течение подхватило их, закружило в медленном хороводе и понесло вниз, к заводи. На мгновение перья засветились в луче закатного солнца и исчезли за поворотом ручья. Прощальный жест. Приветственный знак.

Следующим был тонкий кожаный шнурок, на который она ещё утром нанизала маленький, огранённый цитрин, жёлтый, тёплый, словно впитавший в себя солнечный свет. Для Сулеймы. Алиса поискала глазами и нашла идеальное место – невысокий, корявый кустик маральника, склонившийся над водой. Она аккуратно повесила шнурок на веточке. Цитрин качнулся и вспыхнул, поймав луч, жёлтым глазом, маячком, связующим звеном между мирами. Ветка чуть дрогнула, будто кто-то невидимый осторожно коснулся её, проверяя подношение.

И последний дар – небольшой, гладкий янтарь. Миг из прошлого, застывший навечно. Для Дайкона, водного дракона, чья стихия – глубина. Алиса зажала камушек в кулаке, согрела его своим теплом, прошептала слова благодарности за его защиту, за тот свет, что он дарил ей. И разжала пальцы над заводью. Янтарь, чуть помедлив, пошёл ко дну, сверкнув на прощание тёплым, медовым огнём. Круги разошлись по воде и стихли. Глубина приняла дар.

Алиса сидела неподвижно, вслушиваясь в тишину, и вдруг почувствовала. Лес вокруг изменился. Не стал чужим, стал внимательным. Шум воды приобрёл новые обертоны, ветви деревьев кивали кронами и как в знак приветствия, лёгкий ветерок нежно коснулся её щеки.

Её услышали. Её дары приняли.

Алиса закрыла глаза, позволив звуку ручья унести все мысли, все тревоги, все вопросы. Дыхание замедлилось, границы тела растворились, и она провалилась в ту особую, зыбкую глубину, где начинается настоящая медитация.

И почти сразу пришло тепло. Знакомое, родное, пропитанное запахом яблочных пирогов, старого бабушкиного сундука.

«Бабушка?»

Образ не расплывался, не дрожал, как это бывало последнее время. Он проявился чётко, ярко, объёмно. Перед её внутренним взором стояла её прабабушка: в том самом ситцевом платочке, из-под которого выбивались седые, но всё ещё густые волосы, с мягкими морщинками у глаз, полных такой живой, такой настоящей, такой всепрощающей любви, что у Алисы, сжалось сердце и навернулись слёзы.

«Здравствуй, моя хорошая, – раздалось в её сердце не голосом, а смыслом.

«Я так испугалась, что ты не придешь, – выдохнула Алиса. – Там, в последние дни, когда я пыталась к тебе прийти.. Я сомневалась, это ты… или не ты… Я боялась, что род отвернулся от меня, что я тебя потеряю».

«Меня-то? Да я никуда и не уходила. Твои сомнение – не слабость, а фильтр. Оно отсеивает чужое от своего». Её глаза, выцветшие, но всё ещё острые, с хитринкой – смотрели прямо в душу.

«Ты на своём месте, внученька. Ты пришла туда, куда нужно», – прозвучало в её сердце.

«Я боюсь, бабуль. Я многое перестала понимать».

«Понимание придёт. Доверяй себе внученька, своим ощущениям, если чувствуешь себя больше, сильнее, спокойнее – значит это – твой род».

Алиса кивнула, чувствуя, как ком в горле рассасывается.

«Я так боялась, что останусь одна, – прошептала она. – Что тот свет, который я чувствовала, может погаснуть, и вас …тебя не станет».

«Дитятко,» – бабушка покачала головой, и в этом жесте было столько любви, что Алиса едва не задохнулась.

«Род, это не свечка за спиной. Не абстрактная сила. Мы – твой фундамент. Ты споткнешься – мы поддержим. Заблудишься – подскажем дорогу домой. Но идти тебе. Выбор делать тебе. Мы верим в тебя – вот в чем наша помощь. Остальное ты сама».

«И что мне делать с тем…? С тем зовом? » – спросила Алиса, чувствуя, как старые страхи снова шевелятся в груди.

Бабушка помолчала.

«А придёт время – сама поймёшь, – сказала она наконец. – Не всё сразу. Семя падает в землю, зимует, корни пускает – и только потом росток выходит. Ты сейчас как семя. Лежишь в земле, в темноте. Мы твои корни. Держим тебя, питаем. И вот однажды росток пробьется на свет. А когда время придёт – сама решишь, каким цветком расцвести».

Она подняла глаза, и в них Алиса увидела всю бесконечность родовой памяти – лица, которых помнила и тех кого никогда не знала. И от них шло такое тепло безусловной любви.

«Одно запомни, внученька. Не теряй веры в нас. И память о корнях своих береги. А остальное… остальное приложится».

Тепло разлилось по всему существу Алисы, заполняя каждую клетку, каждый уголок души, где ещё прятался страх. Она выдохнула, и вместе с выдохом ушли последние остатки дрожи, последние сомнения, последняя горечь.

Образ стал таять, Алиса не хотела открывать глаза.

Её вернул в реальность дикий, протяжный вой, донёсшийся откуда-то издалека, с гор. Не собачий. Волчий. Или что-то иное. Она вздрогнула. Собака тоже подняла морду, прислушиваясь, шевеля ушами.

На воде, у самого берега, в траве покачивалось яркое, пёстрое перышко, будто только что упавшее. Она бережно пустила его по течению – приветствие и благодарность духу места. Сразу же с ветки старой ели бесшумно сорвалась и улетела вглубь леса крупная птица. Совиный силуэт мелькнул на фоне багряного неба. Знак. Она всё делает правильно.

Собака, окончательно проснувшись, вскочила и побежала вперед по тропе к дому. Алиса шла следом.

И почти выйдя на опушку, она почувствовала это. Резкий, пронизывающий холодок в спину, будто кто-то дотронулся до неё сосулькой. Она обернулась.

Там, в густых сумерках меж стволами, на неё смотрела тень. Не просто темнота. Пятно густого, непроглядного мрака, которое не смешивалось с лесными тенями. Оно было иной плотности. Иной природы. В нём не было глаз, но Алиса на физическом уровне ощутила на себе пристальный, оценивающий, чуждый взгляд. Это длилось секунду. Меньше. Тень растворилась, как чернильная капля в воде.

Но ощущение осталось. Кто-то смотрел. Кто-то наблюдал. И это наблюдение не имело ничего общего с заботливым взором бабушки или мудрым присутствием животных-проводников.

Она почти бегом вышла на поляну. Из трубы их гостевого домика валил дым, а у большого костра Аржан помешивал что-то в котле, откуда шёл божественный запах ухи. Максим, уже закончив с техникой, разливал по кружкам дымящийся травяной чай из большого термоса.

Увидев Алису, бледную, закутанную в лисью шкуру, с огромными глазами, он сначала встревожился. Но потом рассмеялся:

– Смотри-ка, настоящая таёжная душа! Идёт, вся в мехах и тайнах.

Его смех, его простые, тёплые слова стали для неё важнее всех её страхов.

Она приблизилась к нему, словно поддавшись незримому порыву, обняв его, доверчиво уткнулась носом в тёплую шею. Затем, с лукавой игривостью, начала нежно водить носом, вдыхая родной аромат, точь‑в‑точь хитрая лиса, выслеживающая добычу. В каждом её движении сквозила нежная шалость, будто она на миг превратилась в озорного лесного зверька, исследующего свой маленький волшебный мир.

Насмеявшись и отпив ароматного чая, она подошла к костру и протянула к нему руки, чтобы согреться. Аржан протянул ей деревянную чашку с дымящейся, наваристой ухой. Желудок сжался от голода. Вкус был божественным – простая, честная еда земли и воды.

Они ужинали под пронзительно-яркими алтайскими звёздами, слушая треск поленьев и тихие рассказы Аржана о здешних духах-хозяевах. Алиса прижималась к Максиму, пила горячий чай и старалась не думать о тени в лесу. Впереди была тёплая постель и долгожданная встреча с Владимиром. На сейчас, ей хватало этого: очага, ухи, крепкого плеча любимого и загадочного, необъяснимого тепла в её собственном сердце.

Глава 10: Утренний эфир у горной реки

Рассвет на Алтае был не просто временем суток. Это было пробуждение самого мира.

Воздух, хрустально-холодный и острый, пах смолой, мокрым мхом и первозданной свежестью. Солнце ещё не показалось из-за зубчатой гряды, но восток тлел персиковым золотом, растворяя ночную синеву в прозрачном аквамарине.

Внизу, в долине, цеплялись за землю последние клочья тумана, похожие на разорванную вату. Именно здесь, на плоском, ещё прохладном от ночи камне, на берегу быстрой, звонкой горной реки, Алиса готовилась к эфиру.

Максим, кутаясь в куртку, помогал ей как инженер изящных дел. На штативе была закреплена камера. Рядом лежал портативный блок питания и модем с усиленной антенной

Владимир заранее указал это «место силы» как точку стабильной связи. Алиса поправила микрофон-петличку на флисовой кофте, взглянула на экран ноутбука, где в окнах конференции зажигались пиксельные лица сонных, но любопытных участников. Их знакомый зал в городе казался отсюда маленькой игрушечной коробочкой.

– Все меня слышат? Видят? – её голос в утренней тишине звучал особенно чисто, звонко, слегка разбиваясь эхом от скал.

В наушниках послышались сдавленные восхищённые возгласы. Люди допивали свой утренний кофе в бетонных коробках, а перед ними на экране разворачивалась живая, дышащая мощь пробуждающейся природы.

– Сегодня наша практика будет тихой и глубокой, как это утро, – начала Алиса, и слова лились сами, без усилия. – Мы не будем ничего визуализировать. Просто позвольте себе быть здесь, со мной. Закройте глаза и слушайте. Слушайте мой голос и тот мир, который звучит вокруг.

Она сделала паузу, дав людям настроиться. В эфир понеслись звуки, которые не смог бы сгенерировать ни один аудиоплеер, сама симфония утра: безостановочный, многослойный перекат воды по гальке, щебет первых, невидимых в тумане птиц, потрескивание остывшей за ночь коры на сосне позади. Шёпот пробуждающегося леса. Алиса сама погрузилась в этот звуковой поток, позволив ему смыть последние остатки внутреннего диалога.

– А теперь дыхание, – её голос стал тише, слившись с шумом воды. – Вдыхайте этот воздух вместе со мной. Он холодный, он колючий, он обжигает лёгкие и промывает мысли до скрипа. С каждым вдохом втягивайте в себя эту ледяную ясность. А с выдохом отпускайте всё, что копилось в темноте. Все тревоги, все тяжёлые сны. Всё что не ваше, всё что не любовь. Отдайте их этой реке. Она растворяет и уносит с собой.