Хроники просраnного поколения

Представьте её состояние. Человек, который покорил космос, вдруг оказывается беспомощным инвалидом, который не может сам поднять стакан воды. Она попыталась смириться. В очередной раз проявив стальную волю, она попросила родственников купить подгузники для взрослых. Попробовала жить в них. Попробовала терпеть этот стыд, эту вонь, это возвращение в младенчество посреди квартиры, заставленной инженерными дипломами. Она продержалась пару дней. Потом всё взвесила. Но, к сожалению, её стальная воля дала трещину. Не сумев принять помощь и смириться с новой реальностью, она совершила страшную и непоправимую ошибку. Оставила записку. Три сухие фразы: «Не могу больше. Никого не вините. Я просто устала». Однако это не был достойный уход. Это была трагедия — капитуляция перед болезнью, момент слабости, перечеркнувший все её прошлые победы. Она не ушла победительницей, а проиграла свою последнюю битву с отчаянием. Это не было независимостью; это отказ от борьбы, который нельзя считать правильным решением. Она прервала свою жизнь, подумав, что так можно сохранить гордость, но на самом деле лишь уступила безысходности. А теперь посмотрите на нас. На «просранное поколение».

Послушайте, как мы ноем. Нам кажется катастрофой, если нас заставляют учить уроки. О боже, три параграфа по истории, какой ужас! Мы падаем в обморок, если у нас поднимается температура 37.2. Мы требуем к себе нянек, когда просто простужены. Мама, принеси водички! Папа, накрой пледом! Мир рушится, потому что у нас болит животик. Нам кажется, что жизнь — это праздник, где мы должны лежать на диване и получать удовольствия. Мы боимся ответственности, как чёрт ладана. А стоило кому-то в семье заболеть по-настоящему, мы тут же начинаем возмущаться: «Я должна служить нянькой? У меня своя жизнь! У меня свидание! У меня наращенные ногти!» Мы — трусливые, бессильные слизняки по сравнению с ней. Прокофия, у которой не было ног, стояла выше нас, нравственно и физически просто потому, что отказалась быть обузой. Она выбрала смерть вместо позора. А мы выбираем позор, лишь бы не вставать с дивана. Она смотрит на нас сверху вниз, с той самой орбиты, к которой она приблизила человечество, и, наверное, жалеет. Жалеет, что её кровь разбавилась нашей водичкой. Прокофия: последний расчёт

Лада. Третья дочь. Самая короткая и самая страшная история. Лада умерла молодой, ей ещё и тридцати не было. Она сколачивала ящики для местного колхоза. Рабочий труд, простой, безнадёжный. И вот она увидела какой-то хлеб. Просто лежал на столе, или его забыли, или подложили. Она взяла его в руки и в скором времени умерла.

Говорят, что этот хлеб заколдовал Игнат, её отец. Он настраивал его на смерть. Но он не предназначался ей. Это был промах. Случайный выстрел. В те времена камер и телефонов не было, поэтому доказательств нет. Но версия эта живёт в семье. Отца боялись даже после его смерти. Его злость бродила по дому и отравляла еду. Лада просто съела свою смерть, не зная об этом. Беспечная жертва семейного демона.

Сергей. Мой дед. Единственный, кто попробовал победить проклятие огнём. Он успел родить четверых детей, воевал, дошёл до Берлина, получил медаль за оборону Сталинграда, награду за взятие Берлина. Он прошёл ад, чтобы вернуться и построить дом. Он женился на моей Бабушке. Один из их детей — моя Мама.

Но и у их детей судьба была не простая. Когда Бабушка выходила замуж за Сергея, у неё уже был один ребёнок — Тарас. Тарас, плод любви моей Бабушки и одного лётчика, который ушёл на фронт и не вернулся. Погиб в первые дни войны. Бабушка ездила к нему на могилу после войны. Тарас был пасынком Сергея, и, кажется, та кровь лётчика принесла в семью другую беду.

Вместе с Тарасом было пятеро детей. Трое из них умерли не своей смертью: Тарас, Александр (не путайте с сыном Игната — в книге описывается два Александра, один — сын Игната, другой — мой дядя) и Гуня. Тарас сам был алкоголиком и умер по глупости или по дурости — пилил на дрова ветку, на которой сидел. Ветка упала вместе с ним, и он погиб. Абсурдная смерть, как в плохом анекдоте, но со смертельным исходом.

Тарас в тот день был абсолютно трезв. Это и было самым страшным его состоянием. Когда внутри — шум, гул и бубнёж, жить можно. А когда трезвость наступает после запоя, мир становится слишком чётким, слишком чёрно-белым и безжалостным. В голове тихо, но эта тишина звенит в ушах, как после взрыва. Он стоял в саду у старой, дряхлой яблони, держа в руках ржавую пилу. Зачем? Чтобы нарубить дров. Кому? Никому. Просто чтобы продать соседу за копейки. Именно столько стоила его жизнь на тот момент — горсть мелочи, которой хватит ровно на одну бутылку. Не на еду, не на одежду, не на подарок детям. На бутылку забывающей водки. На то, чтобы выключить этот чёртов мир на несколько часов. Он устал. Это не была усталость после смены или после тренировки. Это была усталость каждой клеточки, каждого атома. Усталость тянуть эту лямку, из которой не вылезешь. Он всё понимал. Он видел, как на него смотрят люди. В их глазах было не презрение — презрение можно пережить. Там было облегчение. «Опять пьёт. Ну, хоть не буянит. Слава богу, просто пьёт». Он был ходячим трупом, который просто занимал место и создавал проблемы. Он взобрался на ствол. Не по глупости, а по какой-то безразличной лени. Лезть вниз, ставить стремянку, менять положение тела — всё это лишние движения. Ему было всё равно. Он сел на толстую ветку, свесив ноги, и начал пилить ту, что была потолком над его головой. Или основанием? Он не вникал в механику Ньютона. Пила визжала, вдавливаясь в живую древесину. Опилки летели ему на лицо, в глаза, но он не моргал. Он думал о бутылке. О том, как сорвёшь крышечку, как первый глоток обожжёт горло и успокоит дрожь в руках. Это была его единственная религия. Где-то в глубине души, в том остатке совести, который ещё не был убит спиртом, он понимал: «Ты сидишь на том, что пилишь, клоун». Но потом приходила другая мысль. Тёмная, липкая, сладкая мысль. А что, если упаду? Сломаю шею? Случайно. Непреднамеренно. Просто так. Гравитация, физика, невезение. Он перестал пилить на секунду и посмотрел вниз. Земля была далёкой и твёрдой. Смерть там выглядела… покойной. Никаких синяков, никакого позора, никаких укоров. Просто тишина. Он не был самоубийцей в прямом смысле. Он не вешался и не резал вены. Он просто устал бояться жизни. Он пилил дальше, сильнее и быстрее, чувствуя, как ветка под ним жалобно скрипит и прогибается. «Падай», — прошептал он дереву. «Падай, давай уже». Он не знал, что точно умрёт. Возможно, надеялся просто сломать ногу, чтобы лечь в больницу, где есть таблетки и чистая простыня. Но в глубине души, в той чёрной дыре внутри, он молился об одном: чтобы всё закончилось сейчас. Сухой треск. Ветка надломилась. Мир перевернулся. Небо ударилось в землю. Тарас успел подумать только одно: «Наконец-то». Это не было ужасом. Это было облегчение. Удар. Тишина. И ни одной бутылки больше. Второй их сын, Александр, сгорел. Дословно. Он исчез в огне, как бумажный лист, брошенный в печь. И как в том случае с Прокофьей, здесь есть своя страшная логика. Огонь забрал того, кто вообще перестал чувствовать жизнь. Тарас: Смерть под сучком