Хроники просраnного поколения

В итоге человек работает за копейки, его «достоинство», воспитанное партией, мешает ему получить нормальные деньги, выжать из капиталистического тура максимум. Он горд, но голоден. И это абсурднее любой комедии.

Однажды на экскурсии мы заговорили о том, о чём говорят все, но шёпотом. О машинах.

— У нас машины продаёт только государство, — важно произнёс экскурсовод. — Очень дорого. Частные фирмы или другие компании продать машину не могут — только государство. Это контроль качества.

Я не выдержал. Советский опыт закипел во мне.

— Послушайте, — начал я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Это же обман! Почему вы должны покупать машину по цене, в три раза превышающей мировую? Я могу купить точно такую же «Ладу» или «Пежо» в любой другой стране мира в разы дешевле!

Он спокойно, с той же детской улыбкой, посмотрел на меня. В его взгляде не было раздражения, лишь сочувствие к моему непониманию.

— Нет, это не обман.

— Как же не обман?! — почти закричал я. — Ваше государство вас грабит! Это по-другому воспринимать нельзя. Это называется монопольное ценообразование в ущерб потребителю!

— Нас не обманывают, — мягко возразил он. — Нам говорят: хочешь — покупай, не хочешь — не покупай. Никто тебя не заставляет.

— Так вы же в другом месте купить не можете! У вас монополия! У вас нет выбора!

— Не могу, — согласился он, кивнув. — Купить в другом месте действительно нельзя. Но это не обман.

Вот эта логика, замкнутая в герметичный круг, выбивала меня из колеи. Нет обмана, потому что тебе не врут о скидке. Они просто не говорят тебе ничего. Они просто берут и всё. И ты платишь. Альтернативы нет, значит, и сравнивать не с чем. Твой мир — это витрина единственного магазина страны.

На Кубе чувствовалось достоинство. Ущемлённое жизнью, но невероятно гордое. Многие люди пытались заработать в обход системы. Я помню, как ночью подходили ко мне теневые фигуры, шептали: «Сигары? Доминиканские сигары? Че Гевара?». Это были те же самые сигары, с того же завода, но не отмеченные печатью казны. Ворованные, чёрт бы их побрал, но что делать людям, если хочется жить?

Помню, купил бананы у уличного торговца. Думаю, выращены они где-то в дикой природе, прямо в джунглях, минуя плантации министерства сельского хозяйства. Кстати, промышленно Куба не производит бананы для экспорта, или я этого просто не понял, находясь там.

В музеях продавали сувенирную валюту с лицом Че Гевары. Памятник человеку, который хотел, чтобы у всех было поровну, а у кого-то не было вообще ничего, а валюту с его лицом продают туристам за твёрдый курс, сущий фарс.

У них две валюты. Две разные крови, текущие по венам одной экономики. Одна для туристов — КУК (конвертируемое песо), и другая для местных — просто ПЕСО (национальное). Туристы могут поменять свои доллары или евро только на КУК. Курс в несколько раз выше, чем у бедного песо, а цена на рынках и магазинах везде проставлена в «туристических» деньгах, если это туристическое место. Вот так берут кубинцы больше денег с иностранцев. Двойной стандарт, за который на Кубе, наверное, казнили бы, если бы это сделал частник. Но когда это делает государство — это называется «защита национальных интересов».

Но самым ярким эпизодом, иллюстрирующим этот экономический сюрреализм, стала моя попытка купить сигары в казённом магазине.

Зашёл я в один из тех магазинов, где полки заставлены пачками табака. Стена сигар, головокружительный аромат, дорогая древесина, золото. Продавец, мужчина в безупречном костюме, стоял за прилавком, как часовой на посту.

— Я возьму много коробок, — сказал я, чувствуя себя щедрым купцом. — Мне, наверное, положена скидка?

Он посмотрел на меня так, как будто я предложил ему продать родную мать или совершить преступление против государства.

— Нет.

— Ну почему? — удивился я. — Если я куплю десять пачек, это хорошая прибыль. Если я куплю их у уличного торговца, у вас не будет дохода.

— Покупайте, — пожал он плечами, глядя сквозь меня.

— Но я куплю у того парня на улице! Вы же потеряете деньги, клиент уйдёт к конкурентам!

— Ну и пусть, — спокойно ответил он. — У нас государственный магазин. Скидок нет и быть не может. Это закон.

И это было сказано так спокойно, так уверенно, с такой смесью превосходства и рабской покорности регламенту, что мне стало даже завидно. Завидно их, чёрт возьми, отсутствию коррупции в мелочах. Но в то же время стало страшно от отсутствия здравого смысла в экономике. Продавцу плевать на прибыль магазина. Ему платят зарплату, будь там хоть ноль продаж. Его задача — стоять и не давать скидок. Всё.

Я вдруг вспомнил Советский Союз. Я думал, что я его забыл, что память стёрла эти образы, но Куба вернула их с пугающей чёткостью. У нас было то же самое, один в один. Никакого саморазвития, никакой конкуренции. Ты сидишь в магазине, продавец тебя ненавидит за то, что ты пришёл и заставил работать, но стоит он на своём, как скала. Ты стоишь в очереди, чтобы купить ту же ерунду, что у соседа, но в другом цвете, потому что другого выбора просто нет.

Как выразился один из моих друзей, глядя на всё это и потягивая местное пиво: «Коммунизм — это чёртово зло». И я с ним согласился на все сто процентов. Это зло не потому, что оно хочет быть добрым, а потому, что оно превращает живых людей в функцию, в биомассу для обслуживания великой идеи, которая перестала работать ещё в прошлом веке.

Но, несмотря на всё это. Несмотря на разочарование, на эти скуластые коровы, на обнищавшее величие острова. Несмотря на Будапешт-порнофильм, который мы оставили в прошлом, и на Кубу-сироту, которая так и не повзрослела, я мысленно возвращаюсь к своей стране.

И своей страной горжусь. Люблю её совершенно искренней, детской, доверчивой любовью. Как мать любит дитя — даже если оно иногда плачет, шкодит или совершает ужасные поступки. Ты не можешь перестать его любить, это в крови. Это твой дом. И, как бы тебе там ни было хорошо в отеле «всё включено», некуда больше уезжать. Потому что там — курорт, а здесь — жизнь. Больная, сложная, нелогичная, но твоя.

Думаете в Европе лучше, там ждут нас, ковровые дорожки расстелены, был я и там.

Франция. Париж, Лазурный берег, окрестности, уставленные замками. Это нужно видеть, это мечта любого туриста. Но если Куба — это застывший в времени балаган, то Франция — это красивый, пышно убранный, но уже остывающий труп. Мы приехали смотреть на великую культуру, а увидели финал великой истории.

Представьте ситуацию. Вы садитесь в самолёт, летите через океан, приземляетесь в Париже. Город, который воспет в тысячах песен, кинофильмах, романах. Вы ждёте этого мелодичного, «калорийного» французского языка. Вы хотите его услышать, потому что без него Париж неполон. Он как музыкальный фон, без которого картина теряет цвет.

Я ехал из аэропорта Шарль-де-Голль до центра на их «супер-крутой» электричке. Ехал больше часа. Вагон был битком набит. Люди шумели, смеялись, кричали по телефонам. И знаете, что меня поразило? За весь этот час я не услышал ни одного слова по-французски. Ни одного! Арабский, африканские диалекты, английский, русский, китайский — да, пожалуйста. Но родного языка страны, в которой я находился, не было. Словно он вымер, как латынь.

Я смотрел на этих пассажиров и думал: скажите, вы бы поменяли свою страну на страну, которая оккупирована? Не танками, а молчаливой инфильтрацией. Где живут люди, которые там не родились, не любят её историю и не собираются учить её язык. Они просто живут на её теле, как паразиты на сыре. Наверное, будущее у такой страны есть. Но это будущее точно не будет называться «Франция».

Но больше всего меня возмутила не эта бестолковая миграционная политика или, точнее, её полное отсутствие. Меня разбила другая картина. Дети.

В центре Парижа, города богатства и моды, дети спят на улице. Со своими семьями. Просто на матрасе, прямо на асфальте, среди прохожих, спешащих по делам. Конечно, это не парижане в третьем-четвёртом поколении. Это не коренные французы. Но от этого зрелища не легче.

Это триггер. Это сильный удар в солнечное сплетение, который возвращает тебя назад, в наше прошлое. Мы это проходили. В 90-е мы это видели каждый день. Я помню Московское метро, переходы, гулкие подземки, полные детей. Толпы грязных, испуганных, потерянных. Но помню и другое. Я помню глаза неравнодушных взрослых.

Однажды, в те смутные годы, я увидел женщину. Деловая, строгая, в мини-юбке, в очках, с портфелем. Она бежала на работу, на встречу, где от неё зависели контракты и деньги. Но она остановилась. Увидела ребёнка, сидящего на холодном кафеле. Она нагнулась, поправила ему шарф и спросила: «Малыш, почему ты здесь? Где твоя мама?». В её голосе была мольба и боль. Это было угнетающее зрелище не потому, что это выглядело некрасиво или эстетично непривлекательно. Это было страшно потому, что ты видишь пропасть: ты понимаешь, что помочь-то хочешь, но их — тысячи. И твои пятьдесят рублей ситуации не изменят. Это чувство безысходности, когда вину возлагаешь на само государство, которое позволило своим детям жить в норах.

Но сейчас у нас детей на улицах нет. Мы вытащили их из этого болота. А в Париже они есть. В 2023-м, в 2024-м году. Великая Европа.

Мы уехали из города, надеясь, что провинция сохраняет дух Франции. Экскурсия по замкам Луары, легендарное Аббатство Монт-Сен-Мишель. Это место власти. Оно стоит посреди воды, как крепость духа. Когда идёшь по его узким улочкам, поднимаешься к аббатству, чувствуешь дыхание столетий. Здесь короли молились, рыцари клялись в верности. Камни здесь помнят настоящих французов. Но глядя на толпу туристов, ощущение призрачности. Смотришь на эти стены и думаешь: а кто теперь их защищает? Те, кто спит на матрасах в парижских переулках? Или те, кто продаёт сувениры из Китая?

Ницца — это отдельная песня. Солнце, море, богатство. Англия на побережье. Там тоже можно найти красивые фасады, но за ними чувствуется та же пустота. Карнавал, цветы, музыка — всё это маскарад на кладбище цивилизации.

А всё почему? Потому что ложь. Ложь поколения, а в их случае — ложь многих поколений. Они научились жить на чужом величии, переписывая историю так, чтобы им было комфортно спать.

Знаете ли вы, что такое «Нормандия Немо»? Поднимите руку. А вы знаете, что это авиаполк? Сколько их там было? Плюс-минус сто самолётов с французскими лётчиками. Великая история, да? Они говорят, что эта сотня самолётов победила фашизм, взлетая откуда-то с небес или из облаков, спасая мир.

Я зашёл в музей «Нормандия Немо». Я искал хотя бы слово. Хотя бы строчку. Ничего. Там ни слова про СССР. Ни слова про тот факт, что война на Восточном фронте выкачивала все ресурсы Рейха. Там нет упоминания гибели миллионов советских граждан, миллионов сбитых советских самолётов. Кстати, летали французы-герои не на «Миражах» и даже не на «Спитфайрах». Они летали на наших «Яках». На тех же машинах, которые собирали руками наши бабушки под обстрелами.

Французские лётчики совершали подвиги, это факт. Но базировались они на нашей земле, заправлялись нашим бензином, и их прикрывала наша пехота. И стереть это из памяти — это преступление не только против прошлого, это преступление против разума.

Смотрю на это всё и понимаю: поколение идиотов, клоунов и дебилов. Простите за жёсткость, но иначе не скажешь. Они просрали всё. Просрали историю, забыв, кто их спас. Просрали идентичность, растворившись в потоке мигрантов, которым плевать на Наполеона и Виктора Гюго. Просрали свободу, превратив её в вседозволенность для чужих и рабство для своих. Просрали суверенность.

И самое страшное — они радуются этому факту. Они улыбаются, кивают, говорят о толерантности, пока их дом разбирается по кирпичикам. Это не просто грустно. Это пугает, потому что Европа показывает нам, как выглядит конец. Не с грохотом, а с хихиканьем.

Я рад, что я живу в России. Глядя на весь этот «европейский рай», я начинаю ценить наши проблемы. Они наши, родные, честные. Мы хоть знаем, кто мы и откуда. А они? Они — туристы в собственной стране. И им всё сложнее найти дорогу домой.

Мальдивские острова тоже не удивили, страна — гостиница.

Сказать, что Мальдивы — это страна было бы с натяжкой. Это колония. Новая, блестящая, стерильно чистая, но всё та же колония. Только вместо плантаций тут — виллы с панорамными окнами, а вместо надсмотрщиков с кнутами — менеджеры в идеально выглаженных рубашках.

Я прилетел сюда с одним вопросом: а что вообще есть у этого государства? Я не уверен в качестве образования здесь. Честно говоря, я подозреваю, что для подавляющего большинства местных жителей полное среднее образование — это трёхнедельные курсы официантов, барменов и горничных. Их учат одному: как улыбаться так, чтобы тебе оставили больше долларов.

С точки зрения туриста, который прилетел сюда на неделю, оторваться от дурдома — это шикарное место. Остров-отель, личный пляж, кругом бесконечный океан цвета индиго. Ты чувствуешь себя Робинзоном Крузо, но с джакузи и шведским столом. Но стоит убрать шоры, как картинка трескается.

В этих отелях ничего местного нет. Абсолютно. Ничего. Ни одного предмета, который рождён этой землей или руками этих людей. Сам бог велел развивать здесь местное производство, создавать рабочие места, давая людям труд, а не просто подачки. Построил отель? В этом отеле должно быть всё местное. Мебель из местного дерева, ткани, керамика, посуда. Но там всё английское. Или немецкое. Или итальянское.

Полотенца с биркой ливонской фабрики, мебель из шведского IKEA (или его дорогих аналогов), салфетки, сантехника — даже раковины привезены с другого конца света. Это какой-то сюрреализм: ты находишься в Индийском океане, на крошечном песчаном атолле, сидишь на стуле, который проделал путь в десять тысяч километров, чтобы твои удобства были «европейского стандарта».

Местные жители — это предки древних племён, богов океана. Но сейчас они превратились в обслуживающий персонал в собственной стране. Они порабощены, и их острова атакует не только хозяин-капиталист, который забирает львиную долю прибыли, но и сама природа. А у природы нет паспорта, нет миграционной политики, и она не берёт взяток.

На острове, где мы жили, висела карта. На первый взгляд — обычная туристическая карта. Но если присмотреться, по ней были нанесены границы острова в разные периоды времени. И это были не столетия и не эпохи. Это были года. 2010-й, 2015-й, 2020-й…

Остров уходит под воду. Не медленно, не в геологическом масштабе, а на глазах одного поколения. Всё глубже и глубже. Океан забирает метры береговой линии. Мангровые заросли исчезают, песок смывается. Это не прогноз футурологов, это сухой факт, нарисованный чернилами на бумаге.

Смотришь на эту карту и думаешь: а как это — жить на земле, которая помирала с тобой? Которая с каждым штормом становится всё меньше, как старый мужчина, который теряет вес и силы? Это какой-то медленный, вялотекущий апокалипсис, который происходит под аккомпанемент весёлой музыки у бассейна.

И тут возникает самый главный вопрос. Как вы думаете, владелец этого острова — скажем, богатый англичанин или транснациональная корпорация — думает о том, как он будет спасать своих работников? Представьте, что уровень воды поднимется на полметра. Что будет с этими ребятами, с их семьями, с их хижинами на «сухих» островах, где они живут между сменами?

Думаю, ему плевать. Абсолютно плевать. Он смотрит в таблицы Excel. Он знает, что отель окупится за семь лет. Если через десять лет вода зальёт лобби, он просто объявит банкротство, заберёт страховку и уедет пить чай в Лондон. А существующему поколению мальдивцев лететь некуда. У них нет второго дома, нет заграничного паспорта, нет сбережений в швейцарских банках. У них есть только этот тонкий слой песка, который тает под ногами.

Это очень маленькая страна. Нельзя, наверное, винить её в каких-то глобальных ошибках или стратегических просчётах. Как можно обвинять человека, родившегося без рук в том, что он не может обнять мир? У неё не было и нет шансов быть свободной. Свобода требует ресурса, требует территории, требует суверенитета, а у Мальдив — только океан и туризм.

Я смотрел на этих улыбающихся парней, подающих мне кокос, и мне становилось не по себе. Они улыбаются, потому что иначе их уволят. Они живут в красивой тюрьме, которая медленно тонет. А туристы в это время фотографируют закаты, выкладывая хэштеги со словом «РАЙ», даже не подозревая, что они — свидетели конца одного из самых красивых мест на Земле.

Доминикана. Прекрасная страна, если смотреть на неё через камеру мобильного телефона, не поворачиваясь на 180 градусов. Если не выходить за пределы отеля. Там, за высоким забором и вооружённой охраной — суперкрутые пляжи. Те самые, белоснежные полосы песка, где снимают фильмы про рай. Побережье Баваро, дачи миллиардеров, яхты, белоснежные паруса. Это витрина. Это декорация к голливудскому фильму о жизни богатых и успешных.

Но стоит вам сделать шаг за периметр «всё включено», как иллюзия разбивается вдребезги. Перед вами открывается не страна, а мусорная яма. Везде раскидан пластик, пакеты, банки, рваная обувь. Горы мусора растут прямо вдоль дорог, словно это национальные памятники. От них пахнет гарью и прелью. Думаю, местных жителей это уже давно не возмущает. Они смотрят на это равнодушно, как мы смотрим на асфальт. Они живут внутри свалки, и для них это норма пейзажа.

Страна дотационная. Это странно, не правда ли? Обладая самыми лучшими пляжами в мире, имея вечное лето и океан, они находятся на пределе выживания. Но у них всегда есть аргумент в споре о том, что жить может быть и хуже. Этот аргумент носит имя Гаити.

Гаити находится на том же острове, буквально рядом с Доминиканой, отделённая лишь границей на карте. Но по уровню жизни это разные планеты. Доминиканцы смотрят на Гаити как в зеркало страшного будущего. Это страх держит их в узде.

Вы знали, что если в Доминикане платят за тяжёлый труд — сбор сахарного тростника — 4 доллара в сутки, то гаитянам платят 2 доллара или даже меньше? За тот же самый пот, за те же порезанные руки, за тот же палящий зной. Это разве не рабство? Только теперь рабов разделили на касты. «Наши» рабы получают двойной паёк, «чужие» — половину. И это считается экономическим чудом.

В столице туристического рая, в Пунта Кана, есть районы, которые лучше не показывать туристам — трущобы. Там нет асфальта, нет канализации, нет надежды. Там каждый год рушатся кварталы. Они сделаны из того, что проще назвать «говно и палки». Это не метафора. Каркас из жердей, обмазанный чем-то, напоминающим глину с добавками, крыши из старого железа или пальмовых листьев.

И каждый год, когда проходят тропические ливни, этот картонный мир смывается в океан. Но каждый год люди строят это снова и снова. И дома снова рушатся. Это цикл Сизифа, только камень заменён на гнилые доски. У них нет технологий, нет денег на нормальный бетон, нет образования, чтобы строить надёжно. Есть только желание выжить сегодня.

При этом страна пытается создать образ истории. Она создала несколько музеев, которые рассказывают о Колумбе. О «счастливом времени» великого адмирала. Сияющий герой, открыватель новых земель.

Но если открыть учебник истории, а не туристический буклет, становится страшно. Он открыл эту страну, чтобы начать высасывать из неё ресурсы. И делал он это очень жестоко. Местное население — коренные народы — просто не выжили. Их истребили. Вырезали подчистую.

Тот самый фашизм, с которым боролись наши предки, по сути своей уже был там. Одна нация считала себя лучше другой — не просто сильнее, а выше, по крови, по праву «чистой расы». Наше поколение иногда цинично жарит сосиски на символах победителей фашистов, пытаясь хайпануть на истории. А здесь вам предлагают хайпануть на символах победителей Колумба? Но победителей-то и в помине нет. Коренных жителей — нет. Значит, ваших предков здесь нет, и вас, как их наследников, тоже не существует.

Люди искали золото. Золото было главной ценностью для испанской короны. И если индеец не приносил золота, если его не мог найти, то соратники Колумба отрезали ему руки. Да, именно так. Отрезали руки живому человеку и отправляли его умирать от потери крови и боли в свою деревню. Чтобы другим было неповадно. А музеи рассказывают школьникам о великих мореплавателях и принесении цивилизации.

Текущее местное население — это не коренные жители, как мы иногда говорим про коренных москвичей или сибиряков, чьи предки веками жили на этой земле. Это рабы, которых массово завозили из Африки, чтобы заменить истреблённых индейцев.

Причём завозили их хитро. Капиталисты того времени — французы и испанцы — понимали, что объединённые рабы опасны. Поэтому они завозили разные племена. Представителей враждующих африканских народов ссаживали на один остров. Они говорили на разных языках, поклонялись разным богам, ненавидели друг друга в Африке. И они продолжали воевать между собой здесь, на острове.

Пока они резали друг друга ножами, капиталисты могли спокойно этой территорией править, сидя в верандах с ромом. Эта вражда, эта раздробленность жива в них и по сей день. Нет единой нации, есть сборка из разрозненных осколков.

Ничего не поменялось за века. Рабы так же воюют друг с другом, а капиталисты так же правят бал, называя это свободной страной, великой цивилизацией.

Доминикана — это хрестоматийный пример страны, которая живёт без своего поколения. В полном смысле этого слова. У них нет понятия «общее благо». Нет понятия «государственное имущество».

Представьте электричку. Не абстрактную, а реальную. Человек заходит в неё, и его первая мысль — не о том, чтобы доехать до дома. Его мысль: «А можно ли открутить это кресло? Можно ли вытащить кусок цветного металла?». Он ворует. Он выламывает, выкручивает, выносит. А что будет с электричкой потом, как поедут другие люди — его вообще не волнует. Его интересует только его выгода здесь и сейчас.

Местные живут именно так. Это философия краткосрочного выживания в мире, где будущего не существует. Когда я жил в одном из самых пафосных, богатых и дорогих мест в Доминикане, в элитном комплексе, где номера стоят как полугодовая зарплата моего приятеля, мне прямо на выходе из отеля предложили наркотики.

Не в подворотне, не в тёмном переулке. У парадной, под камерами наблюдения, у бассейна. Парень в форме, но с глазами голодного волка, шепнул: «Кока? Марихуана?».

Это лицо настоящей Доминиканы. Лицо, которое прячется за пластиковыми пальмами и улыбающимися горничными. Это страна, которая продаёт тебе красивую маску, надеясь, что ты не увидишь гнилого лица под ней.

На Турецких берегах я был два раза. Первый раз прям туристическое место, можно провести весь отпуск в одной гостинице и не устать отдыхать. Второй раз ездили в Стамбул и место не совсем для туристов. Более простой городок.

Стоит ли продолжать писать про другие места, где нас не ждут? Турцию, Таиланд, Вьетнам, Египет? Я думаю, нет смысла. Повторяться — мазать страницу одним и тем же цветом. Везде ситуация более или менее понятна и однообразна. Диагноз поставлен. Мир делится на два типа лагерей.

В первых ты просто «жаришь сосиски на символах». Ты продаёшь прошлое, обдирая туриста как липку, не создавая ничего нового. Это путь в никуда. Это путь Доминиканы и Мальдив.

А во-вторых, ты воспитал поколение, которое любит свою страну. Несмотря ни на что.

И тут на фоне всех описанных выше стран, где царит запустение или наигранная улыбка бедняка, резко, как кинжал, выделяется Турция.

Посмотрите на факты, голые и жёсткие. Турция проиграла Первую мировую войну. Она была повержена, расчленена, унижена. Во Второй мировой войне она официально не воевала, но фактически поддерживала сторону Гитлера, глядя в ту сторону, где, казалось, сильнее ветер. Исторически, это проигравшая сторона с очень сомнительной репутацией XX века.

Но пройдитесь по улицам Стамбула или Анталии сегодня. Посмотрите на их молодое поколение. Несмотря на очень большую миграцию, несмотря на внутренние проблемы, это патриоты. Настоящие, живые.

Конечно, там колоссальное влияние Ататюрка. Человек, который, наверное, единственный в истории смог похоронить величайшую Османскую империю, чтобы спасти свой народ. Он срезал все узлы, сменил алфавит, запретил чадру, поменял идентичность, создав Турцию с нуля. Это титанический труд хирурга, ампутировавшего гангрену, чтобы пациент выжил.