ХРОНИКИ ПРОСРАNНОГО ПОКОЛЕНИА

Но дело сейчас не в нём. Он давно в могиле. Дело в том, что осталось в крови. В патриотизме. Товарищеском, агрессивном, националистическом.

Я встречал экскурсоводов в Турции, которые откровенно врали про историю своей страны. И не просто врали, а преувеличивали не существующие победы Османской империи, искажая факты в угоду национальной гордости. Они мечтают о возврате величия, о восстановлении Османов, о новом мировом порядке.

Можно было бы смеяться над этим, как мы смеемся над выдумками в других странах. Но здесь не до смеха. Я видел, как они празднуют свой национальный праздник. Это не просто выходной. Это выход миллионов на улицы. Вывешивают свои флаги на каждом балконе, на каждой машине, ходят в одежде цветов национального флага.

Их поколение живо. Оно пульсирует энергией. И готовится к войне с нами.

Их создают как наших противников. Хотя, честно говоря, специально создавать их не нужно. История всё сделала за нас. Мы забрали у них Крым. Мы оттянули куски Персии. И, самое главное для них, мы «заняли» Азербайджан, который они считают своей вотчиной, своим «задним двором».

В их учебниках, в их рассказах мы — оккупанты. Мы — те, кто прервал их великое прошлое. И это не пустой звук. Когда парень в форме отеля или студент в университете смотрит на тебя, он видит в тебе представителя империи, когда-то разбившей их мечты.

Конечно, их страна не свободна в нашем понимании слова. Там диктатура, там цензура, там сажают журналистов. Но она чувствует себя свободно. Она ведёт себя как суверенная держава, которая сама выбирает, с кем дружить, а с кем ругаться, балансируя между НАТО и Россией, выжимая выгоду отовсюду.

И самое главное — в Турции нет той унизительной бедности, которая встречается в Доминикане или Таиланде. Конечно, бедные есть везде. Но это другая бедность. Не та, где люди живут в коробках из говна и палок, которые смывает первым дождём. Процент нищеты ниже, потому что в стране важны рабочие места.

Турция живёт не только туризмом. Это фундаментальное отличие. Турция живёт текстилем. Их швейная фабрика одевает половину Европы. Они производят лекарства, мебель, технику. У них мощное строительство, они продают недвижимость всему миру. Они делают что-то своими руками. Они производят.

Когда человек работает на заводе, он не вешает флаг на отель с целью выпросить доллар. Он вешает флаг, потому что знает: он часть механизма, который делает его страну сильной.

Смотрю на Турцию и понимаю: вот он, настоящий сосед. Опасный, хитрый, врущий историю, но любящий свой дом. И в этом их главная сила. Они не ждут подачек. Они забирают своё. И нам есть чему у них поучиться — не вранью, конечно, а вот этой яростной, неистребимой любви к своей земле, даже если ты когда-то проиграл все войны.

Беларусь — прекрасная страна. У них наша природа, наш менталитет, наши корни, люди прекрасные, но есть нюансы. Ниже мои впечатления об этой стране. Я там был в основном по работе, раз 15.

Беларусь — это какая-то матрёшка в обратном порядке. Снаружи она выглядит как современная европейская страна: аккуратная, помытая, с широчайшими дорогами, по которым можно разгоняться до безумия, не боясь провалиться в яму. Но если вскрыть эту гладкую оболочку, внутри пахнет не Европой, а Советским Союзом. И даже не тем Союзом, который мы с вами помним по детству, а его идеальной, отретушированной фотографией.

Минск — это город, который меня пугает своей правильностью. Он слишком чистый. Здесь нет того хаоса, который делает нашу жизнь живой. Нет ларьков, нет кривых заборов, нет архитектурных уродств 90-х. Всё выстроено в ряд, выровнено по линейке. И тишина. Чёрт возьми, там такая тишина, что звенит в ушах.

Знаете почему? Потому что запрещено говорить правду. Вас что-то не устраивает — вы выходите на митинг, вас снимают на камеру, а потом принимают меры. КГБ принимает меры.

Люди там другие. Они спокойные. Они не носятся как угорелые, как мы, пытаясь успеть на встречу, которая ничего не решит. Они идут не спеша. В их глазах нет того напряжения, которое мы носим под своими глазами. Это хорошо или плохо? Не знаю. С одной стороны — стабильность. Тебя никто не тронет, ты платишь копейки за коммуналку, ты едешь по идеальной трассе. Но, с другой стороны, это какой-то «Диснейленд социализма». Куклы в красивой витрине.

Главная еда там — картошка. «Бульба». Они обожают её. Жареную, варёную, толчёную. Я сидел в ресторане, думал, закажу что-то этническое, а мне принесли тарелку картошки с мясом. Вкусно, до дрожи, но как-то примитивно.

Местные жители гордятся тем, что у них «не как у нас». Они смотрят на Россию как на сумасшедшего брата, который постоянно лезет в драку. Но за этой гордостью я почувствовал страх. Страх перемен. Они замерли во времени, боясь пошевелиться, чтобы не расколоть хрустальную вазу своего спокойствия. Это не жизнь, это дежурство. Красивое, сытое, но мёртвое.

Маврикий — настолько красивый остров, что каждая фотография — это живые обои для рабочего стола. Океан цвета индиго, пальмы, зелень, сочная и жирная, как масло. Это место, куда едут, чтобы забыть, что где-то существует работа, ипотека и серость будней.

Но если выехать из отеля «всё включено» и поехать вглубь острова, вы увидите другую картинку. Маврикий — это многоцветное нищебродство. Здесь живут потомки индийцев, африканцев, китайцев, французов — всё в одной куче, перепутавшееся в огромный этнический коктейль.

Главное богатство острова — сахар. Поля сахарного тростника окружают тебя повсюду. Глазу больше не за что зацепиться, только на этот бесконечный зеленый забор. Сахар — это их нефть, их золото, их проклятие. История острова — это история рабства. Привезли людей, заставили растить тростник, выжали из них все соки. Сейчас свободные люди продолжают выращивать его за гроши.

Здесь можно очень легко перепутать туризм с миграцией. Я не устаю повторять: это разные истории. Жить там можно, но любить эту страну нужно только из-за красивой природы. А вот променять Россию на этот остров — никогда. Там просто не сможет жить русский человек. Не тот хлеб, не та вода, не те щи… Нам нужна другая энергетика, другая почва под ногами.

И самое обидное — на Маврикии нет ничего, что принадлежало бы самим маврикийцам. Всё продано хозяевам с Запада. Рабство продолжается, просто теперь вместо цепей — контракты и долги.

Люди там улыбаются. Вообще улыбаются всегда. У них такие белые зубы, что кажется, они вставили фарфор. Но эта улыбка стоит недорого. Это услуга. Ты турист, ты долларовая купюра, которая должна остаться довольной.

Но больше всего меня поразил их уклад. Они живут одним днём. Завтра может прийти циклон и снести их хибару. Зачем строить планы? Зачем думать о будущем? Они просто плывут по течению, как кокос в океане. В этом есть своя мудрость, но нет никакой перспективы. Это красивая клетка для попугая, который не знает, что умеет летать.

Мы-то знаем, что летать можем, но предпочитаем пить вино в Москве. Кто из нас глупее — вопрос открытый.

Узбекистан: Самарканд, Ташкент, Бухара — очень красиво. Золотая, тёплая, проникающая везде пыль. Пыль, которая пахнет историей и специями. Я пил чай там на шумных базарах, где продают всё — от ядерных реакторов (шучу) до арбузов, и ловил себя на мысли: вот он, настоящий Восток. Не тот, ерундовый, из турецких сериалов, а настоящий, мужицкий.

Узбеки — это народ, который сохранил то, что мы бездарно просрали. Они сохранили семью. У них уважение к старшим не лозунг, а инстинкт. Если отец сказал — значит, так будет. У нас — спор, ссора, развод. У них — фундамент.

Я сидел и смотрел на их лица. Часто можно увидеть золотую коронку во рту. Не потому, что они богаты, а потому что показать зуб с золотом — это признак успеха. Это их «Мерседес». У нас показывают айфон последней модели, у них — улыбку. Суть одна — «смотри, у меня есть то, чего нет у тебя».

Еда — это религия. Плов. Это не просто еда, это процесс. Это ритуал. Мужчины за большим блюдом, руки в рисе, разговоры о жизни. Там, за этим пловом, решаются судьбы городов.

Но есть и обратная сторона. Это тотальный патриархат и коррупция, пронизывающая всё, как воздух. Чтобы сделать что-то, нужно знать «своего человека». Без блата — никуда. Но как-то они живут с этим дружно. Они умеют договариваться.

Мы, «просранное поколение», бежим туда за экзотикой, покупаем ковры и пахлавы, а нам нужно ехать туда учиться. Учиться тому, как сидеть на улице, пить чай из пиалы и никуда не бежать. Учиться тому, что гостеприимство — это не «сервисный стандарт», а норма. Мы забыли, как делиться хлебом, а они делятся последним. И в этом, чёрт возьми, они богаче нас, даже если в кармане пусто.

Таиланд. Это слово у многих вызывает салют из картинок: слоны, пляжи Пхукета, дешёвая еда и массаж за гроши. Фруктовая идиллия. Но стоит вам уехать с отгороженной территории отеля, как попадание в этот рай превращается в попадание в клетку сумасшедшего дома.

Первое, что бьёт в глаза — это провода. Господи, что там за провода! Вы когда-нибудь видели гнездо змей, которые сплелись в смертельный клубок? Вот это и есть Бангкок. Грязные, чёрные, облупленные кишки города висят над головой на уровне двух метров. Они переплетены так, что никакой физик, никакой электроник не разберёт, где электричество, а где, возможно, кабельное телевидение. Километры проводов, висящих на гнилых столбах. Это выглядит так, будто город построили киборги-самоучки, которые просто соединили все концы со всеми концами «как получится». Это чудо, что там до сих пор не происходит постоянный сбой сети и что половина жителей не превратилась в угли, просто коснувшись косяка собственного дома. Это визуализация их хаоса.

А дальше — люди. Местные жители, которые затерялись в этом электрическом беспределе.

О трансах здесь ходят легенды. Леди-бои, «третий пол». В Таиланде это повсеместно. Это часть их культуры, часть цирка. Но если посмотреть без розовых очков, что вы увидите? Вы увидите мужчин, которые сменили пол ради выживания. Ради возможности зарабатывать в кабаре или уличной проституции. Отец хотел сына, родилась дочь, дочь стала сыном, чтобы отправлять отцу деньги на постройку дома. Это такая же экономика, как и наша заводская, только пластичнее. Терпимость здесь показная. Они не боятся трансгендеров, они используют их как туристический аттракцион. «Смотри, какой красивый мальчик-девочка!». Но за этой улыбкой с идеальными зубами часто стоит та же бедность, что и у остальных.

Бедность здесь — это другой жанр. В России у нас есть государство. Пенсия, пособия, социальные лифты. В Таиланде, если ты старый и у тебя нет детей или денег, ты — мусор. Ты никто. Государство тебя просто не видит. Нет соцзащиты, нет больниц для бедных, нет бесплатной медицины в нашем понимании. Умер так умер, освободил место.

Идёшь по улице и видишь старушку, которая жарит что-то на улице, продавая жареных насекомых или кусочки фрукта за копейки. Она делает это не ради хобби. Она делает это, чтобы не умереть с голоду сегодня. Молодежь спилась, растворилась в туристических районах, обслуживая белых людей, или уехала в Бангкок на заработки.

А кто остался в глубинке? Потерянные жители. Люди с пустым взглядом. Они сидят у своих гнилых домиков на сваях и смотрят в никуда. Они живут в грязи, рядом с канавами, в которые стекает всё подряд. Они не строят планы на будущее, потому что у них нет будущего. Есть только сегодняшний день и надежда, что турист купит ещё одну безделушку.

Это красивая жизнь для тех, кто платит долларами. И это выживание для тех, кто моет эти доллары в прачечной.

Мы ругаем нашу страну, но вспомните эти провода, этот ужасающий беспорядок и безразличие государства к своим гражданам. Там каждый сам за себя. И если ты упал, тебя перешагнут, не заметив.

Часть II. Колдовство Утриша и проклятие родни

В любой стране бывают времена, которые её не красят. И нельзя от этого отбрыкиваться, как блоха от собаки, нельзя это забывать, чтобы не повторить ошибок прошлого. И, конечно, это нужно признавать, глядя правде в глаза, без прикрас.

Глава 1. Эстафета проклятия

Во времена жизни моих прадедушек и прабабушек наша страна была не обрядной. Не праздничной. Она была «не той». Странной. Чужой по отношению к людям, которые в ней проживали. И такой её сделали они сами. Своим отношением друг к другу, своей ядовитой, сословной ненавистью, своими животными желаниями жить лучше, ничего не создавая, а просто отнимая и круша.

Время предреволюционное. Хаотичное, взрывное, не очень хорошее время. Время, когда пахло не только цветами Кубани, но и порохом, страхом и чужим горем. Время Игната. Время моей крови.

Я гляжу в окно. Пятница, вечер, 2025 год. За стеклом серые джунгли бетонных высоток. Я — самый не то и есть всем ненавистный москвич. Родился в Москве, в самой её сути, в каком-нибудь роддоме на Соколе или в Филях, с точностью не помню. Папа мой — выходец из Саратовской области, мама — из Орловской. Я не коренной москвич, и, наверное, это стоит объяснить.

Коренной москвич родился от москвичей, а не коренной — от не москвичей. Кому-то это важно, если придумали такое понятие для москвичей.

Но вернёмся к обсуждению поколений, а не географии.

Объясняю сейчас не для тебя, читатель, а для тех, кто верит, что земля плоская. Поверьте, таких сейчас много. Людям проще верить в плоскую землю, чем в кривую, изломанную, перекрученную судьбу собственной семьи. Им проще верить в теории заговора, чем в то, что за окном стоит просто холодная, суровая, магическая реальность. Но чтобы понять, куда нас занесло, нужно разбираться в корнях. Даже если эти корни пьют отравленную воду.

Давайте остановимся на секунду и разложим всё по полочкам. Прадедушка старше Дедушки, Дедушка старше Папы, Папа старше Сына, а Сын старше Внука. Простая арифметика, правда? Т. е. для прадедушки Внук — это его четвёртое поколение, а Сын — третье. И вы должны понимать, что есть линия Папы и линия Мамы. У каждого из нас было два Прадедушки, два Дедушки, один Папа. Ну и с Бабушками та же самая история — двойное дно, двойная кровь, двойная вина.

В моей семье потерялось целое поколение. Пропали без вести звенья «Папы» и «Внука» именно по линии Мамы. Пропали не в том смысле, что я не знаю их имён, а в том, что их жизни были вычеркнуты, стёрты, словно тряпкой с меловой доски. Попробую объяснить почему. Как я ранее писал, мой Прадедушка Игнат был колдун. И если смотреть его линию в сторону Внука — в мою сторону — то она просто пестрит ужасными событиями и мистикой. Это не жизнь, а череда попыток кого-то убежать или не выжить.

В дореволюционные времена семьи должны были быть большими. Это был закон выживания. Чтобы работать в полях, чтобы пасти скотину, чтобы просто не умереть от голода в неурожайный год, нужно много рук. Ручной труд и сельскохозяйственный уклад жизни обязывали содержать большие семьи, сажать много пшеницы для хлеба и держать много скотины. Игнат, зажиточный кулак, понимал это лучше других. У него было всё, кроме души. И была семья из пяти детей: Галина, Прокофия, Лада, Сергей и Василий. Три девочки и два мальчика.

Пять сосудов, в которые он перелил свою отравленную кровь. У всех у них была трагическая судьба. Все они прошли не простой жизненный путь. Каждый пытался вырваться из лап отца, но проклятие цеплялось за подол платья или за гимнастёрку.

Галина. Старшая. Та, которая первой попыталась смыть клеймо Утриша. Она уехала жить в город, в Московской области, в Ступино. Выбор этот показателен. Город Ступино в Советские времена специально адаптировали под предприятия для слепых. Там сделали особые улицы с рифлёным покрытием, где люди с плохим зрением могли передвигаться свободно, создали рабочие места для слабо видящих. Галина нашла себе суженого — Бориса. Он учил слепых читать, писать и работать. Он был добрым человеком, тем самым светом, которого так не хватало в доме Игната.

Ступино при Союзе было не просто городом у Московской кольцевой, это был своеобразный закрытый карман. Город-контраст. С одной стороны — гигантский металлургический завод (СМЗ), который дышал огнём и дымом, куя броню для танков и детали для ракет. Это был город военных, заводчан, людей с твёрдым стержнем. Но у Ступино было и другое, скрытое лицо. Это был один из немногих городов в стране, специально перепланированный под слепых и слабовидящих людей. Здесь для них создали целую вселенную: со звуковой светофорной сигнализацией, тактильной плиткой на тротуарах, которая щекочет подошвы, и специализированными производствами, где инвалиды не были обузой, а были элитой труда. Это был город-утопия, где хрупкость человеческого тела компенсировалась продуманностью бетона. Здесь Галина с Борисом могли чувствовать себя не изгоями, а полноценными гражданами великой империи. Современное Ступино — это город, который, кажется, немного стыдится своего прошлого. Завод ещё работает, краснея трубами на горизонте, но былой пафос оборонной промышленности поутих, превратившись в обычную рутину «Ростеха». Город стал безликой «спальницей» Москвы, глотая выхлопы фур и потоков личного транспорта. Та самая забота о слепых где-то растворилась в рыночной экономике: таблички Брайле остались, но они выглядят теперь как памятники самому себе, немного потрёпанные временем и равнодушием. Улицы, когда-то считавшиеся образцом доступности, теперь просто ломятся под натиском торговых центров и рекламных щитов. Это красивый, чистый, но какой-то потерянный городок, в котором потомки тех, ради кого его перестраивали, теперь просто сидят в «Ленте» или «Пятерочке», задумываясь о том, как уехать подальше — в самую Москву. Ступино времён СССР Ступино сегодня

Отъезд её произошёл стремительно, почти сразу после родов. Вот здесь начинается та самая мистика, от которой бегут мурашки. Говорят, что она родила двух детей в поле. Просто в поле. Среди колосьев и неба. Говорят, что на этом поле рожали многие монашки, хотя никакого женского монастыря в округе не было. Никто не знает, кто был отец тех детей, что делали монахини в степи и где взялись те роды. Думаю, это слухи, бредни пьяных баб у забора. Или нет? Кто знает теперь правду?

У Галины с Борисом детей не было. Те двое, из поля, исчезли. Может, умерли, может, отданы. Думаю, что после их отъезда у них всё сложилось хорошо. Они пытались построить мир, где не видят зла, где есть только тактильность и доброта. Но уехала ли она от проклятия? Или просто унесла его дальше, на север, в подмосковные сугробы?

Прокофия. Вторая дочь. Её судьба — это гимн человеческому упрямству и одновременно приговор. Прокофия заболела очень редкой болезнью того времени — у неё отнялись ноги в 11 лет. Представьте: деревня, начало века, девочка-калека. Обычно таких прятали в сенях, стыдились. Но Прокофия получила образование. Она уехала в Новосибирск, в Академгородок. Это было чудо. Она, не в силах встать на ноги, встала на ум.

В те годы на селе диагнозы не писали в карты, их шептали через забор или выкрикивали в молитвах. Но если копнуть в суть того медицинского ужаса, диагноз проступает сквозь время с пугающей чёткостью. Скорее всего, это был полиомиелит. «Детский спинальный паралич». Врачей рядом не было, а если бы и были, они бы лишь развели руками, глядя на умирающие нервные клетки. Она не сломала ноги. Она их потеряла в одну ночь, и именно это страшнее, чем перелом. Сначала — жар. Безумный, бредовый, тело горит как в печи. Ребёнок кричит, не может найти места, мать мочит платок в уксусе, отпаивает травами, молится иконам. А внутри, в глубине спинного мозга, идет настоящая, но невидимая война. Вирус, не больше пылинки, штурмует передние рога серого вещества. Он пожирает двигательные нейроны — те самые проводники, которые связывают мозг с мышцами. «Шагай», — приказывает голова. А ноги — глухие, чужие, мёртвые. Это могло случиться за пару дней. Один день она бегала босиком по траве, гонялась за цыплятами, а через неделю — уже не могла встать с лавки. Не от боли в костях, а от пустоты. Связь была обрублена. В деревнях это называли «сглаз» или «мёртвая вода». Игнат, глядя на это, наверное, усмехался. Он, человек, любивший контроль над живым, видел здесь высшую справедливость или свои тёмные дела. Но на самом деле это была холодная, равнодушная биология. Отёк, некроз, и — финал. Ноги, ставшие посохами, но не для ходьбы, а для самой себя. Тяжёлые, холодные, налитые свинцом мешки, которые приходится таскать за собой по жизни. В 11 лет это приговор. Это когда мир вдруг делится на «до» и «после». Когда ты понимаешь, что бежать за уходящим поездом больше не придётся. Поезд ушёл, а ты остался на перроне вместе со своими ногами, которые теперь принадлежат только тишине и неподвижности. Полиомиелит

Во время второй мировой войны, когда снега был по колено, а холод останавливал сердца, она влезала на санки. И её Галина (ещё до отъезда в Ступино) каждый день, каждое утро возила на учёбу. Через морозы, через боль, через войну.

После учёбы её отправили в Москву. Она долго работала с Туполевым, создавала самолёты. Железные птицы, которые должны были отрывать людей от земли, — делала девушка, прикованная к ней. Её взяли в космическую программу. Она была конструктором и создавала топливную систему орбитальной станции «МИР». В то время как Игнат колдовал на земле, внука его заставляли летать в небо.

Это был не просто кусок металла, болтающийся над нашими головами. Это был первый в истории человечества обитаемый орбитальный комплекс модульного типа. Говоря проще — первый настоящий «космический дом», который строили по частям, как огромный конструктор, год за годом наращивая его живую массу. Запущенная в 1986 году, «Мир» прослужила 15 лет — вечность по меркам космической техники. За это время станция, весившая более 130 тонн, совершила около 86 тысяч оборотов вокруг Земли. Это был гигант, лаборатория и дом одновременно. На ней побывали 104 космонавта из 12 стран, включая тех, кто проводил там по месяцу, а кто и по годам, отрываясь от Земли не только физически, но и ментально. Станция состояла из нескольких модулей: базового блока и специализированных отсеков для науки и стыковки. Но сердце любой такой машины — это системы жизнеобеспечения и ориентации. Чтобы этот «летающий дом» не сгорел в атмосфере и не замерз, ему нужен «кров» и «дыхание». Топливная система станции — это сложнейшая сеть труб, клапанов и баков, питающая двигатели, которые удерживали «Мир» на орбите, защищая её от падения. Инженерам, которые её проектировали, приходилось считать каждый грамм топлива и каждый миллиметр шланга. Ошибка здесь стоила миллиарды рублей и десятки жизней. Эпопея закончилась в 2001 году. Станцию, которую планировали эксплуатировать ещё долго, «амортизировали» из-за устаревания и недостатка средств. Точнее, специально утопили. 23 марта 2001 года «Мир» вошла в плотные слои атмосферы и, сгорая в пламени, упала в Тихий океан, в так называемое «кладбище космических кораблей». По телевизору это показывали, как красивый фейерверк, но для тех, кто её строил, это были похороны близкого человека. Орбитальная станция «Мир»

В Москве у неё была маленькая квартира, с гаражом для инвалидной коляски. Прокофия научилась жить самостоятельно, никогда никому не позволяла себе помогать. Она была страшной в своей независимости. Один раз даже заехала костылём одному из помощников, который попытался подать ей пальто. Ей выделили служебную машину, которая возила её на работу и обратно. В квартире у неё была возможность передвигаться при помощи табуреток. Переставляла их: шлёп, шлёп, шлёп. Так как квартира была маленькая, она перемещалась, опираясь на стены, как паук в углу паутины. Она построила свой мир, недоступный для других, и умерла в нём, вероятно, чувствуя себя королевой.

Я написал, что она жила одна и никому не позволяла себе помогать. Это была лишь половина правды. Настоящая правда в том, как она закончила. Она не умерла своей смертью. Она не стала гнить в постели, ожидая, когда Бог или дьявол решат забрать её. Она ушла по своей воле. Инженерный расчёт до последнего. Жизнь — это хитрая штука. Она отнимает всё по кусочкам. Сначала забрала ноги в 11 лет. Прокофия сказала: «Ничего, у меня есть голова и руки». И она победила. Она создала топливную систему для «Мира», пока другие ходили на двух ногах и толком не знали, чем заняться. Но годы брали своё. В один ужасный день отказала рука. Та самая рука, которая чертила чертежи, которой она передвигалась, опиралась на стены. Рука, которая была её последним мостиком в мир независимости.