ХРОНИКИ ПРОСРАNНОГО ПОКОЛЕНИА

Алексей Иф

ХРОНИКИ ПРОСРАNНОГО ПОКОЛЕНИА

О книге. Правда страшнее любой выдумки

Правда часто бывает страшнее любой выдумки. Вымысел ищет логику, а правда — хаос.

Уверен, что родственники мне эту книгу не простят, если её прочтут. Но я её опубликую. Я должен это сделать.

Это не просто путевые заметки «человека, который видел мир». Это исповедь человека, который отчаянно пытался убежать от самого себя.

Алексей пролетел полмира — от шикарных отелей Мальдив до трущоб Доминиканы, от парижских бульваров до кубинских плантаций. Он искал место, где будет спокойно. Но чем дальше он уезжал, тем явственнее слышал голос из прошлого. Голос прадеда Игната — жестокого кулака, колдуна и убийцы, чье проклятие легло на весь род.

«ХРОНИКИ ПРОСРАNНОГО ПОКОЛЕНИА» — это уникальный сплав социальной сатиры, мистического триллера и семейной саги. Здесь нет выдуманных персонажей. Есть только грязь и слава реальной жизни, которые переплетаются в одну захватывающую историю.

Что вас ждёт внутри:

— География души и крови. Почему «райские» острова на поверку оказываются красивыми тюрьмами, а родная Москва, несмотря на весь холод и хаос, остаётся единственным местом, где можно дышать.

— Семейные тайны Утриша. История прадеда, который держал в страхе весь район и передал свою тёмную силу перед смертью. Мистика, от которой бегут мурашки, потому что она — документальна.

— Настоящий дневник бабушки. Впервые публикуются подлинные записи женщины, которая была свидетельницей того, что церковь называет злом, а наука — галлюцинациями. В книгу включена скан-страница, написанная её рукой.

— Правда без купюр. Автор обещает: в следующем издании он выделит жирным шрифтом все слова, которые являются стопроцентной правдой. Вы удивитесь, но самые безумные абзацы этой книги — это не фантазия писателя, а легко проверяемые факты.

Читайте, если вы готовы узнать, почему наше поколение считает себя «просранным», и почему, несмотря на все грабли истории, мы любим нашу страну.

Часть I. Не та география

Москва, 2025 год. За окном — многоуровневые магистрали, залитые неоном, где машины плывут, словно светлячки в гигантском аквариуме. Алексей сидит в полумраке комнаты, наблюдая за этой чуждой жизнью сквозь запотевшее стекло. В его руке — бокал с терпким красным вином. Каждая капля кажется продлением вечера, мостиком в другой мир.

На столе лежит ноутбук. Страницы открытого редактора, белые и стерильные, как операционное поле, ждут. Алексей делает глоток — вино обжигает горло, расслабляет мысли, стирая границы реальности. И тогда начинается магия: на экране проступают строки. Пока он трезв — книга молчит. Она требует податливости сознания, тумана в голове.

То, что он пишет, не укладывается в жанры. Это сборник странных снов, полуночных откровений и пьяных пророчеств. Кто-то назовёт это рассказами, кто-то — гениальной прозой, а кто-то — лишь невнятным бредом человека, нашедшего вдохновение на дне бокала. Но для Алексея это единственный способ услышать самого себя. Чем меньше вина в бутылке, тем больший книга обретает объём.

Я совершенно не могу представить географию жизни моих родственников. Когда я пытаюсь сделать это, у меня в голове не карта СССР, а хаотичное нагромождение точек, выколотых кем-то, иглой на красной ткани напоминающей ландшафт страны. Это не карта, это чёрная дыра.

Прадед по линии мамы, с типично русским, жёстким именем того времени — Игнат. Он приехал с Кубани, с солнечного, благоухающего Малого Утриша. Там сейчас элитные базы отдыха, дельфинарии, сосны, упирающиеся в само небо, и море, тёплое, как материнское молоко. Как его будущее поколение оказалось здесь, в серой, пропитанной выхлопными газами Москве, понять очень сложно. Но если копнуть глубже, может, и не стоит понимать. Может, нам просто нужно было убраться подальше от того берега.

Родственники шепчутся об Игнате, крестятся, когда вспоминают его имя. Он был сложным собственником, очень жестоким. Нынешние «бизнесмены» по сравнению с ним — легкомысленные дети. Игнат был зажиточным кулаком, и к своим работникам относился… скажем так, специфически. Он загонял свою жену — мою прабабку — до смерти. По семейной легенде.

Думаю, в архивах того маленького городка хранятся дела, которые не раскрыты до сих пор. Мистические события. Смерти работников при загадочных обстоятельствах, падёж скота, бесследные исчезновения дальних родственников, которые имели наглость попросить у Игната в долг. Одним словом, мой прадед был далеко не ангел, а совсем наоборот. Он был тем, кто держал в страхе весь район, и на его совести — столько крови, что ей можно было бы полить все виноградники Утриша.

Когда он умирал, в доме стоял такой вой, что собаки с соседних хуторов разбегались. К нему не пускали детей — моего деда и его братьев и сестёр. Была уверенность, старинная крестьянская вера, что он передаст своё колдовство, а, соответственно, и судьбу своим внукам. Смотришь в его глаза — и видишь там дно преисподней. Коснёшься его руки — станешь таким же монстром.

Он умирал долго и мучительно. Бился в кровати, хрипел, рвал на себе рубаху. Говорили, что на том свете он никому был не нужен с такими знаниями. Даже чёрт боялся брать его в ад, видимо, конкуренции боялся. Но Игнат был хитёр. Он смог выполнить последнюю наложенную на него миссию дьяволом.

В то время в доме жила старушка. Безродная, нищая, она не имела дома и семьи, её просто приютили мои родственники из жалости. Она мыла полы, чистила картошку. Она была никем. И именно поэтому её не ждало ни возмездие, ни слежка. В предсмертной агонии Игнат успел-таки передать свою злую силу ей. Бабушка рассказывала — прадед вдруг затих, повернул голову к стене, где сидела старуха, что-то прошептал сквозь пену у рта, и она вздрогнула, словно её ударили током. Вся злость, вся магия хулигана, вся сила убийцы перетекла в это беззащитное тело. Старуха прожила долго, и после её смерти в семье началась череда неудач. Эстафета проклятия была принята.

Конечно, никто не знает точной цепочки, по которой передавалось это зло. Тёмная энергия, как электричество, всегда ищет проводник с наименьшим сопротивлением. Старушка умерла, забрав с собой в могилу проклятие Игната? Или успела переплавить его в другую душу? Родственники шепчутся, крестятся, опуская глаза, когда заходит речь о младшем Александре.

Поговаривают, что именно ему достался этот «дар» деда. Если судить по его жизни, по тем следам, которые он оставил на телах и судьбах окружающих, люди не врут. Он стал идеальным сосудом для скопившейся веками грязи.

Его жестокость не имела причин. Это была не злость на обиду, не месть за ворованный рубль. Это была холодная, бессмысленная жестокость, как лютый мороз в январе. Жизнь его была пуста, она не имела ни цели, ни высоты. Он просто занимал пространство, потребляя еду и кислород, выдыхая страх. И в конце концов его последние шаги в этом мире, его кончина — всё это полностью подтверждало: он был не человек. Он был бес. Бес во плоти, застрявший между мирами.

Его взгляд я помню с детства. Он до сих пор преследует меня в ночных кошмарах. Это был взгляд полоумного, больного, бешеного психа. Глаза, в которых не отражалось небо, не было солнца, а только дно болота. Когда он смотрел на тебя, тебе хотелось спрятаться, ползти в нору, закрыться шваброй от этого пустого, жадного блеска.

Я помню один случай, от которого до сих пор стынет кровь в жилах. Лето. Жара, такая, что асфальт плавился. Он, наш дядька Александр, повёл нас, своих племянников, на пруд купаться. Мы были детьми. Маленькими, беззащитными, доверчивыми.

Пруд был тихим, мутным, с кувшинками и плавающими жуками. Мы плескались у берега, смех звенел над водой. И вдруг ему пришла в голову идея — соревнования.

— Плывите наперегонки! — крикнул он. Кто первый до того буйка, тот молодец.

Мы стартовали. Ребятишки, весёлые, резвые. Я помню, как я грёб, как хотел победить. И я обогнал его. Я его обогнал, этот финиш был для меня победой в олимпиаде. Но для Александра это стало триггером. Спусковым крючком.

Взбесило его. Потрясло, как старый, дырявый котёл. Тот факт, что ребёнок оказался быстрее, сильнее, ловчее его — взрослого мужчины — вывело его из себя. Он перестал плыть. Он начал орать. Не просто кричать, а выть, рычать, брызгать водой, пытаясь меня захлестнуть, сбить с ритма, затопить.

Я вижу это лицо сейчас, разделённое рябью воды на части. Оскаленный рот, налитые кровью глаза. Это был не дядя, играющий с племянниками. Это был хищник, которого обманули в охоте.

Слава богу, что никто из нас не плыл рядом в тот момент. Если бы я был ближе, если бы я подался к его рукам — он бы меня утопил. Я чувствую это каждой клеткой тела. Это не было бы несчастным случаем. Это была бы убийственная ярость. Он бы держал меня под водой, пока из лёгких не вышел последний пузырёк воздуха. И да, конечно, он был пьян.

Мы тогда выбрались на берег, дрожащие, испуганные, притворившись, что ничего не произошло. Что это просто такая игра. Но мы знали. Мы видели зверя в человеческой обёртке.

Посмотрите на детские фотографии маньяков. Возьмите в руки фотоальбом Андрея Чикатило или посмотрите видео Битцевского маньяка. Они там — божьи одуванчики. Весёлые, пухлые щёки, светлые чёлки. Играют с детьми, счастливы, улыбаются во весь рот.

Но если вглядеться, если снять фильтр — глаза выдают. Глаза — это зеркало души, а если души нет, в них отражается небытие.

Как-то в жёлтой телевизионной прессе, в какой-то передаче про криминал, показали кадры хроники Битцевского маньяка — кажется Пичушкина. Он стоит на дне рождения, у семейного стола. И он берёт на руки маленькую девочку. Думаю, это была его родственница, племянница, соседка. Он держит её бережно, даже нежно, улыбается камере.

И в этот момент сквозь экран телевизора пробивается животный, физический ужас. Холодный пот выступает на лбу. Страх за эту девочку становится осязаемым, его можно резать ножом. Ты сидишь в мягком кресле, в безопасности, но тебе хочется крикнуть ей: «Беги! Беги от него! Он тебя убьёт!».

Ты видишь в его руках не ребёнка, а куклу, которую он может случайно сломать, чтобы посмотреть, что у неё внутри. Это тот же взгляд, что был у моего дяди Александра на том проклятом пруду. Это взгляд существа, для которого жизнь другого — это просто ресурс, песчинка, которую можно смахнуть.

Таких людей много. Они прячутся среди нас. Они работают в магазинах, водят автобусы, сидят в парламенте. Иногда они — твои родственники. И страшнее всего то, что они не считают себя монстрами. Для них мы — просто скотина, которую забили не вовремя или не тем способом.

Александр прожил свою жизнь, так и не узнав, что в нём живет демон. Или зная, и наслаждаясь этим. Его смерть не стала очищением. Это было просто выключение рубильника. Но страх, который он внушил нам, тот, детский страх на мутном пруду, остался. Он сидит в подкорке, маленький холодный паразит, напоминающий: зло не исчезает. Оно просто меняет лица.

Про Александра напишу немного поздней подробно, вернёмся к географии.

Сам Игнат до Москвы, конечно, не доехал. Я — третье поколение после него, и я — первый москвич, не считая моего брата и сестры. Мы убежали от греха.

Дед, сын палача, осел в Курске. Быть может, он пытался спрятаться в российской глуши. Потом был репрессирован и долго жил незнамо где — его след просто тонет в архивной пыли, в бесконечных списках расстрелянных и пропавших без вести. Возможно, он сам пошёл в НКВД, чтобы отмыть кровавый грех отца чужой кровью. Кто знает?

По линии папы история не менее безумная, но уж совсем без мистики. Бабушка тоже до Москвы не доехала. Она каким-то чудом, вероятно, по этапу или по распределению, оказалась в Иркутске. В этом суровом сибирском холоде, где минус сорок — это просто «сухая погода». Но большую часть жизни она прожила в Саратовской области.

И кстати, она тоже была репрессирована. Только не за колдовство и не за убийства. Она просидела один год в тюрьме за… какие-то краденые пирожки.

Представь этот масштаб. С одной стороны — Игнат, душитель жён, колдун, стоящий над рекой крови. С другой — бабушка, которая в голодный год стащила с подоконника пирожки. Оба — «враги народа». Оба — вычеркнуты из жизни.

Мои родственники жили и живут во многих городах нашей родины.

Саратов, Балашиха, Тамбов, Рязань — и тысяча городов нашей необъятной, не обрядной, а просто «не той» страны. Люди двигались, как перекати-поле, гоняемые ветрами истории, войн и голода.

А я, чёрт возьми, москвич.

Ничего не подумайте дурного. Это не хейт, не нытьё человека, который потерял корни и проклинает воздух, которым дышит. Я очень люблю свою страну. Я жить не могу без своей родины, и поверьте, мне есть с чем сравнивать.

За свою недолгую жизнь — а мне ещё нет и тридцати пяти — я исходил и изъездил полмира. Мои глаза видели Венгрию, я дышал свободой Кубы, терялся в лабиринтах Парижа, растворялся в лазури Мальдивских островов. Мои ноги ступали по земле Беларуси, я гостил у самого океана на Республике Маврикий, пил чай на шумных базарах Узбекистана, грелся под палящим солнцем Доминиканы, тонул в искусственной роскоши Турции и ОАЭ. Ах да, ещё Таиланд, фруктовая идиллия и нищета местного населения.

Я веду своего рода журнал — летопись моих скитаний, если хотите. Уже десятки отметок в паспорте и памяти: 59 городов и 9 стран. Это немного для кого-то, но для меня — это карта того, как я бежал от самого себя, пытаясь найти место, где мне будет спокойно.

Раз уж эта глава про географию, давайте коснёмся других стран. Попробуем сравнить мои впечатления о стране пребывания с нашей страной. Я делаю это не для того, чтобы хвалить Запад или ругать Восток. Я хочу, чтобы читающие эту книгу понимали, в какой уникальной и очень хорошей стране они живут. Стране, которая, несмотря на все грабли, на которые мы наступаем, всегда будет прекрасна.

Опять же, я прекрасно понимаю, что туризм с миграцией путать нельзя, это совершенно разные истории. Можно приехать в Барселону или Дубай, очень хорошо отдохнуть, выпить коктейль у бассейна, и сказать: «Вот тут жизнь!». Но настоящая жизнь — это другое. Жизнь — это когда ты просыпаешься в понедельник и идёшь на работу. Элементарное отсутствие хлеба в магазине или его низкое качество будет бесить так, что невозможно будет жить, даже если за окном пальмы и +30.

Начнём с Венгрии.

Я там был в служебной командировке. Компания IBM, этот колосс IT-мира, пригласила на местное мероприятие сотрудников компаний, которым они хотели впаривать свои продукты. Нас собрали под видом обучения в Будапеште. Красивая легенда: «Обмен опытом», «Европейские стандарты», «Нетворкинг». А по сути — обычные продажи, просто с видом на Дунай.

История с потерей началась глупо, как всегда, в кино. Уезжая туда, я потерял в автобусе планшет и компьютер. Не просто железо, не просто инструмент. На компьютере были фотографии моих детей, моей свадьбы, первые шаги, дни рождения, записки — вся моя история, оцифрованная жизнь. Терминал, к которому я подключен каждый день.

Я понял потерю, уже когда мы прибыли в аэропорт Шереметьево. Когда я прилетел, то даже пришёл в полицию, думал кто-то нашёл и принёс им. На меня посмотрели с таким сочувствием, которое говорит: «Милый, забудь». В Москве, в этом муравейнике, пропасть без вести двум гаджетам с личными данными — плёвое дело. Я уже смирился с тем, что моя история утеряна с концами, что фото детей увидят какие-то мародёры с Авито, а я так и не узнаю, куда делся кусочек моей души.

Но чудо случилось. Не то чтобы ангел спустился с небес, но что-то близкое к этому.

Прилетев в Москву из командировки, пришёл на работу и мне всё вернули. Да, всё вернули.

Оказывается, мужчина ехал со мной в автобусе. Увидел забытый планшет и ноут, открыл крышку. А там — рабочий стол: мой телефон в электронной почте, контакты, а также логотип компании, где я работал. Он не пошёл по лёгкому пути — не отнёс в ломбард, не продал на запчасти. Он нашёл компанию в интернете. Позвонил, объяснил, оставил технику моему коллеге, который и передал её мне.

Я до настоящего момента вспоминаю этого мужчину и жалею, что так и не поблагодарил его лично. Я не знаю его имени, не знаю его лица. Знаю только, что он был в возрасте, он не был богат, по описанию моего коллеги — обычный человек.

Если в этих строчках вы увидели себя или узнали историю своего знакомого, пожалуйста, свяжитесь со мной. Конечно, если вы его знаете, и вы не из просранного поколения. На моё поколение надежды нет. Мои сверстники бы продали ноутбук, чтобы купить очередную неделю в прокате или новый айфон, не задумываясь, что там внутри. А это, кстати, тоже характеризует мою страну. В этом автобусе ехал человек из другого времени.

Я отвлёкся. Венгрия, Будапешт. Лето. Жарко, душно, Дунай несёт свои мутные воды, отражая в себе купола парламента.

Будапешт — очень красивый город, который потерялся в своём прошлом и настоящем. Это город с раздвоением личности. Представьте: вы едете в экскурсионном автобусе, кондиционер гудит, за окном мелькают фасады в стиле барокко и модерна. Экскурсия записана на носитель, и каждый раз, когда вы проезжаете какой-нибудь участок или памятник, включается разный текст, рассказывающий о событиях и истории. Громкий голос диктора борется с шумом улиц.

Вы едете в центре, и вам экскурсовод в наушник, с пафосом в голосе, говорит:

«Господа, обратите внимание! Слева стоит памятник. Обратите внимание, он стоит спиной к Российскому посольству и лицом к месту, где доблестные солдаты немецкого вермахта совместно с венграми в период с 1941 по 1945 год защищали свою родину».

Я замер. Повернул голову. Точнее, повернул бы, если бы мог повернуть голову на сто восемьдесят градусов внутри автобуса. Защищали родину? От кого? От тех самых русских, чье посольство стоит за спиной?

Едете дальше. В наушниках тишина, потом снова щелчок:

«А теперь, слева от нас памятник венграм, которые совместно с солдатами армии Советского Союза защищали нашу родину от фашистов».

Ну дурдом же, правда? Один и тот же народ, одна и та же земля, но история разорвана пополам. С одной стороны — герои, с другой — оккупанты. Венгры пытаются угодить всем сразу, и получается эта страшная карикатура на память.

Кстати, когда я пишу про поколения, речь не идёт о конкретных гражданах нашей страны. Речь идёт о поколениях нашей планеты. Неважно, какой страны — венгры, русские, американцы — поколение просрано везде. Люди забыли, как мыслить критически, они проглатывают бред, если он подан под соусом официальной экскурсии.

Есть ещё один неприятный факт, я бы назвал его новой главой, порностудия на Дунае, но он слишком короткий.

Возвращаясь к Будапешту и его ночам. Мы там обучались дня четыре. Честное слово, обучение было не самым важным событием.

Каждый день по несколько раз в день нам предлагали зайти в стриптиз-клуб или взять девушку на ночь, на обед, на завтрак. На улице, в ресторанах, на развязках. Было ощущение, что весь город — это один огромный, дорогостоящий порнофильм.

И туристы, боже мой, эти туристы! Они приезжают в Будапешт не за Бартоком, не за архитектурой, не за историей Габсбургов. Они приезжают сюда, чтобы трахаться и развлекаться. Днём они ходят с камерами, снимая исторические здания, а ночью город превращается в сплошную порностудию. Дешёвый секс, дешёвое вино, дешёвые эмоции. И эта фальшь висит в воздухе плотнее, чем смог.

Куба. Скажите, что это коммунизм с человеческим лицом, а я скажу, без него.

Куба. Остров свободы. Остров Свободы с большой буквы, но если приглядеться, то это скорее Острог свободы. Я сидел на террасе отеля, построенного испанцами ещё в те времена, когда слово «революция» означало лишь смену цветов на флаге, а не образ жизни, и пытался сопоставить легенды с реальностью.

Мы ездили в Тринидад. Этот город — застывший в янтаре кадр из прошлого века. Колониальная архитектура, мощёные улицы, старушки в цветных платьях, сидящие на порогах. Красиво? До одури. Но как только ты пытаешься заглянуть за этот декоративный фасад, понимаешь: свободы здесь нет. В буквальном смысле. Она выдавлена, регламентирована и спрятана за семью печатями партийных указов. Люди зажаты в тиски такие, что кровь стынет в жилах. Вспоминается утопия Джорджа Оруэлла — «1984», но только под палящим тропическим солнцем. В Оруэлле было холодно и серо, здесь — жарко и ярко, но суть та же: Большой Брат видит тебя, и Большой Брат решает, сколько тебе сегодня положено риса, а свобода не свобода.

Прекрасная страна, не поспоришь. Там воздух густой, пьянящий, пахнет дорогим ромом, солью моря и гниющей экзотикой. Пальмы встают стражами — такие высокие, что, задрав голову, хочется плакать от восторга и от какого-то безотчётного ужаса перед величием природы. Но эта страна наивна до безобразия. В своей наивности она напоминает ребёнка, который играет со спичками, не представляя, что такое огонь.

Кстати, я много думал о поколениях. Нельзя сказать, что Куба потеряла своё поколение, как это случилось у нас в девяностые. Она его просто не успела вырастить. Они застряли где-то в 1960-х. Смотрят на мир широко открытыми, ничего не подозревающими глазами, и верят в сказки. Сказки о равенстве, о светлом будущем, которое почему-то уже шестьдесят лет наступает, но всё никак не наступит окончательно.

На Кубе, чёрт возьми, построен коммунизм с человеческим лицом. Но лицо это почему-то серое, измождённое и голодное. На Кубе колхозные коровы выглядят как скелеты из Апокалипсиса. Это не метафора, не художественный преувеличение ради красного словца. Это физическая реальность. Едешь на автобусе, на экскурсию, видишь у обочины костлявую животину, торчащие ребра, провисшую шкуру. Первая мысль: «Бедное животное, наверное, больное». Но для местных жителей это нормальная корова кубинской системы.

Это логика тотального отчуждения. «Не своё, колхозное — а значит, не жалко». Да, у нас было то же самое. Мы проходили через этот ад, когда трактора гибли, а поля зарастали сорняками. Но мы ушли оттуда. Мы пережили ломку системы, мы вылезли из этой болотной трясины, а они всё там. По уши в иле, который называют «преимуществами социализма».

У людей здесь глаза наивные, детские. Это пугает больше, чем руины. Встречаешься с ними, разговариваешь о жизни, и они рассказывают про Фиделя Кастро. И при этом у них в глазах стоят слёзы подлинного благоговения. Они не лицемерят, они не подыгрывают туристу с долларом. Они верят. Искренне, фанатично верят в то, что Фидель — их спаситель и он вёл их в рай. Что этот дефицит, эти развалины, эти 20 долларов в месяц зарплаты — это временные трудности на пути к всеобщему счастью.

Наш экскурсовод, мужчина средних лет с интеллигентным лицом, рассказывал нам историю, как Фидель лично дал старт строительству дороги, которая ведёт от реального мира в нашу «зону». На полуострове Варадеро, где стояли наши отели, там начиналась другая реальность.

— Фидель приехал сюда, — говорил он, чуть повышая голос, — и сказал: «Чтобы построить эту дорогу, нужно бросить первый камень». Это была его идея, его детище. А отдыхают так капиталисты, которые могут это себе позволить.

Мы молчали, глядя на золотой песок и роскошные лужайки, куда кубинцу въехать с простой проверкой документов сложнее, чем русскому туристу получить визу в космос. Райская зона для туристов, отгороженная от народа колючей проволокой пропаганды и пропускным режимом.

И вот здесь возникает самый интересный феномен — кубинская двойная мораль, которую они сами же не замечают. Кубинцы, которые служат в отелях, на самом деле не признают, что они обслуживающий персонал. Они искренне убеждены в ином, и этот самообман работает против них же.

— Мы твои друзья! — с горящими глазами говорил мне бармен, поднося «Мохито». — Мы не официанты, мы братья!

И в этом кроется трагедия. Из-за этой «братской» логики им давали чаевые меньше, чем в той же Доминикане. Там берут деньги, кланяются, говорят «Gracias» и счастливы. А здесь ты протягиваешь пару песо, а в ответ видишь обиженные глаза.

— Ой, какой плохой тон, — говорит он, отстраняясь. — Ты же мне друг, а не барин. Друзья не платят друзьям за то, что они им напиток налили.