Хранитель

— Ты лишь иллюзия моего воображения! Я не стану тебя слушать!

— Если не веришь — оглянись. Где твой любимый? — голос стал строже, будто сталь.

— Он рядом, я знаю! Я проснусь — и буду в его объятиях! — выкрикнула я с отчаянной верой.

— Так проснись… Лакримоза… — прошептал голос, тая, как дым.

Я распахнула глаза. Потолок ослепил своей белизной после беспросветной тьмы. Коснувшись лица, я почувствовала влагу. «Я плакала», — пронеслось в голове. Приподнявшись на кровати, я огляделась: Джеймса рядом не было. «Он ушёл», — кольнула мысль.

— Ты утверждала, что он будет рядом. Так где же он? — голос не отпускал меня и наяву. Я хотела зажать уши, но это было бесполезно: он звучал внутри меня.

— Отстань от меня! — закричала я, хоть и знала — тщетно.

Часы показывали семь пятнадцать утра. Я нехотя побрела в душ, надеясь смыть остатки этого кошмара. К тому же я уснула в той же одежде, в которой гуляла. «Почему он не разбудил меня?» — мелькнуло в мыслях. «Потому что ты для него ничто, всего лишь игрушка», — тут же отозвался голос. «Замолчи!» — выкрикнула я со злостью и усталостью.

Выйдя из душа, я увидела, что уже восемь.

— Я так долго была там? — прошептала я. Пары начинались в десять, так что спешить было некуда. Я подошла к окну и отдёрнула занавеску: за окном — серая, пасмурная мгла. Настроение после сна оставляло желать лучшего, и, заглянув в гардероб, я выбрала чёрную толстовку и рваные джинсы. Это не депрессия — просто хандра.

Я утешала себя мыслью, что скоро увижу Дину. Собравшись, я вышла из дома в восемь пятьдесят. Дорога была привычной: музыка в наушниках, и вот я уже у колледжа — за пятнадцать минут. У входа я стала ждать Дину. Она появилась через пять минут и сразу же обняла меня. В этих объятиях было что-то особенное — только она умела так спокойно и бережно прижать меня к себе.

Мы познакомились на первом курсе. До этого я всегда была одна: дружба и отношения меня не интересовали. В первый учебный день я опаздывала на пару, которая начиналась в восемь. Я шла по коридору, завернула за угол, и тут уронила папку. Наклонившись, чтобы поднять её, я почувствовала резкую боль в левом плече. Развернувшись, увидела девушку, которая тоже морщилась от боли. Она тут же вскочила и подбежала ко мне.

— Ты в порядке? Сильно больно? Прости, я опаздываю на пару, — затараторила она, подхватывая мою папку. — Тебе куда? — спросила она, заметив, что я направляюсь к той же двери. — Раз нам в одну сторону, пойдём вместе. — Она взяла меня за руку, помогла подняться и повела к кабинету.

Постучав, она заглянула внутрь:

— Извините за опоздание, можно войти?

— Войдите, но в следующий раз не опаздывайте, — сухо ответил преподаватель.

Мы кивнули и сели за парту в конце аудитории. Я выбрала место у окна; девушка опустилась рядом. Достав ручку и тетрадь, я начала записывать лекцию. Внезапно передо мной появился маленький красный листок: «Прости за коридор. Как тебя зовут?» Я взяла ручку и вывела в ответ: «Всё в порядке. Я — Элеонора Морте. А ты?»

Отдала листок ей и продолжила писать лекцию. Но не прошло много времени, как передо мной оказался совершенно новый маленький листок, только уже зеленого цвета. «Меня зовут Дина Миллер. Давай после пар пойдем в кафе, я угощаю». Когда я увидела эту записку, я была удивлена: ведь до этого никто не звал меня в кафе и никто не знакомился со мной. Я замешкалась, перед тем как дать ответ. «Почему бы и нет?» — но я не знала, что делать и о чем разговаривать. Набравшись смелости, я написала на бумажке, что согласна. Когда она прочитала, то не смогла скрыть улыбку, точнее, она даже не пыталась.

Когда пары наконец выдохлись и растворились в звонке, часы показывали ровно шестнадцать. Как и было обещано, мы направились в кафе. Воздух между нами ещё хранил следы неловкости, и Дина, словно собираясь с духом, первой нарушила тишину:

— Элеонора, ты далеко живёшь от колледжа? — голос её дрожал, как струна, которую слишком долго не решались тронуть. Я чувствовала: этот разговор — её способ разрядить обстановку, повисшую между нами, как тяжёлый занавес. А приглашение в кафе — вовсе не жест щедрости, а извинение, которое она так и не решилась произнести вслух.

— Нет, минут пятнадцать пешком, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты?

— Мой дом тоже недалеко, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько облегчения, будто она сбросила с плеч невидимый груз.

Дальше мы шли молча. Она не задавала вопросов, не роняла фраз — просто шагала рядом, словно собирая осколки своих мыслей. Я тоже молчала. По правде говоря, мне было почти всё равно — словно я наблюдала за этой сценой со стороны, лениво потягиваясь в кресле зрителя.

Через пятнадцать минут мы добрались до кафе. Едва дверь открылась, как в нос ударил пьянящий запах свежезаваренного кофе — густой, тёплый, обволакивающий, — а следом за ним подкрался сладкий, маслянистый аромат круассанов, ещё хранящих хрустящую корочку и нежность внутри.

Осмотревшись, мы отыскали укромный столик у самого окна. Дина, не дожидаясь меня, стремительно направилась туда, а я, слегка растерявшись, поспешила следом. Не прошло и пары минут, как к нам подошёл молодой человек. Белоснежная, словно первый снег, рубашка почти сливалась с его бледной кожей, а тёмные пряди волос загадочно прикрывали глаза. Серебряные кольца поблёскивали на его пальцах, и завершал этот образ чёрный фартук, перекинутый через плечо. Он протянул меню и произнёс ровным, спокойным голосом:

— Добрый вечер! Что желаете?

— Алекс! Мне как обычно, — тут же отозвалась Дина.

Он лишь коротко кивнул и перевёл взгляд на меня. Я застыла, как статуя, и он, конечно же, это заметил. Моё затянувшееся молчание не ускользнуло и от Дины.

— Ой, совсем забыла. Это Алекс… Алекс Брэдли. Мой парень, — выдавила она, смущённо глядя на него.

— Ух ты, круто! Это когда твой парень прямо в кафе работает? — выпалила я первое, что пришло в голову.

— Ну, точнее… — Дина замялась, — это кафе принадлежит его отцу. И он планирует передать его Алексу, как только тот закончит университет.

— Дина, хватит обсуждать мою жизнь со всеми подряд, — перебил её Алекс с лёгким упрёком. — Я пришёл узнать, что вы хотите заказать, а не слушать эти разговоры.

— Ну ладно… Только не ругайся, пожалуйста, — она тихо опустила голову.

Алекс смягчился, шагнул к ней ближе, обнял и нежно поцеловал в лоб:

— Не обижайся, я ведь не со зла.

Дина мгновенно расцвела в улыбке. Затем она повернулась ко мне:

— Мне как обычно. А ты что будешь, Элеонора?

— Мне, пожалуйста, капучино и круассан с шоколадом.

Алекс кивнул и скрылся за стойкой.

Всё время, пока мы ждали заказ, Дина не сводила с него влюблённых глаз. Я видела, как они горят, словно два уголька. Я знала Дину не так давно, но, честно говоря, где-то в глубине души я искренне радовалась за неё.

Заказа был готов через минут десять. Принес нам его так же Алекс. Он поставил заказ на стол перед нами и ушел по своим делам, ведь заказов у него много.

Капучино мы потягивали в гордом одиночестве. Когда я допила последний глоток, мой взгляд упал на Дину. Она уплетала торт за обе щеки — шоколадный, царственно-влажный, и, разумеется, к финалу этой эпической трапезы все её нубы превратились в шоколадные скульптуры. Я уже было потянулась за салфеткой, но не успела даже дрогнуть рукой, как из ниоткуда, словно джинн из бутылки, вынырнул Алекс. Он галантно вручил ей салфетку, а затем принялся стирать шоколадные улики с её лица с таким трепетом, будто реставрировал полотно Леонардо. Дина лишь смотрела на него с глуповатой, но абсолютно счастливой улыбкой. Это было мило до невозможности — их отношения источали столько сладкой ваты, что хоть ложкой черпай.

— Если не секрет, давно вы вместе? — не удержалась я.

— С самого детства, — без тени колебаний ответила Дина.

— Круто. Я тогда, пожалуй, пойду домой. Уже поздно, мама наверняка потеряла меня в списке пропавших без вести, — быстро проговорила я, вскакивая.

— Пойти с тобой? — предложила Дина.

— Спасибо, не надо. Мой дом недалеко, так что дойду сама, не съедят же меня на полпути, — отмахнулась я.

Я поднялась и направилась к выходу. Уже за дверью, оглянувшись через стекло, я увидела, как Дина прильнула к Алексу, тот мягко обнял её и поцеловал в лоб. После этого действа на её лице вспыхнула такая ослепительная улыбка, что можно было в ней загорать.

С тех пор поход в кафе превратился для неё в ежедневный ритуал: она садилась рядом со мной и без умолку щебетала, а я сидела, как партизан на допросе, молча слушая её водопад слов.

— Элеонора! — резкий, но приглушённый крик прямо над ухом. Я вздрогнула и очнулась: Дина нервно трясла меня за плечо. — Тебе педагог вопрос задал! — выпалила она, кивнув в сторону преподавателя.

— Элеонора! — строго прогремел педагог. Я мгновенно подняла глаза и утонула в его облике: строгий серый костюм сидел на нём как вторая кожа, чёрные туфли сияли так, будто в них встроили прожекторы — любой луч света отражался с эффектом неоновой вывески. Тёмные короткие волосы были аккуратно уложены на левый бок, словно их причесывал ветер-модельер. Бледное лицо, розовые губы, а завершал весь этот портрет тонкие очки — явно не для зрения, а для того, чтобы добавлять образу загадочности. Ирония: он смотрел на меня сквозь них, а я видела его насквозь.

— Скажи мне, что ты сделаешь, когда увидишь, что у человека случился нервный срыв? — этот вопрос пронзил меня врасплох, словно ледяная игла. Я ведь никогда не сталкивалась с таким… Моя жизнь — тихое озеро без ряби, без бурь, без сюрпризов.

— Я не знаю… — голос дрогнул, и это была чистая правда.

— Вот представь! У Дины случился нервный срыв. Твои действия? — голос педагога стал жёстче, взгляд — прикован ко мне, как хищник к добыче.

— Я буду рядом с ней в этот момент. Обниму, если она позволит. Принесу воды — всё, что угодно, но точно не брошу! — ответила я, и в этих словах не было ни капли сомнения.

— Хорошо… С Диной ты бы поступила так. А если бы приступ начался у Марии? — он повернулся к ней, и его взгляд скользнул по её лицу. Она вспыхнула, опустив голову, словно цветок под тяжёлым ветром, а затем подняла на меня глаза — и в них полыхнула злоба. Будь я способна видеть лишь её лицо, я бы содрогнулась, но то, что я услышала, оказалось куда страшнее.

«Учитель посмотрел на меня! Какой же он красивый! Хочу с ним встречаться!» — её мысли были липкими, как паутина. Но стоило ей перевести взгляд на меня, как всё перевернулось на сто восемьдесят градусов. «Снова эта Элеонора! Как же она меня бесит! Почему мой любимый учитель смотрит на неё? Чем она лучше меня? Она тихоня, скучная и некрасивая! Учитель, смотрите только на меня!»

От этих мыслей меня охватил холод, пробежавший по коже мурашками. Я знала, что моё лицо не смогло скрыть отвращения — оно, словно зеркало, отразило весь этот мрак. И лишь голос педагога, резкий и требовательный, вырвал меня из липкой трясины чужих страстей.

— Элеонора, хватит витать в облаках! Ну же, как бы ты поступила? — спросил он строго, и его голос резанул тишину, как лезвие.

— Я… не знаю. Мы с ней не дружим, она мне никто. Но если с ней правда случится беда, и рядом не окажется ни души, если она останется совсем одна, — я подойду. — ответила я, и в этих словах дрогнула нерешительность, но не жалость.

— Хорошо, я принимаю твой ответ, — спокойно обронил он и продолжил лекцию, словно и не было этой короткой паузы.

Я так и не поняла, к чему был этот вопрос. Пытаясь заглянуть в его мысли, я ловила лишь обрывки того, что звучало вслух, — его внутренний голос был глух ко мне, как стена. Лекция, которую он читал нам, эхом отдавалась в его голове, но не пускала меня за порог. Поэтому я просто перестала вслушиваться. Надела свои белые проводные наушники, прохладные на ощупь, и мир сразу отодвинулся на шаг. Музыка полилась мягкая, обволакивающая, как тёплый дождь. Я опустила голову на стол, уткнувшись в скрещённые руки, и отдалась этому тихому течению, растворяясь в нём без остатка.

Я не заметила, как уснула. Очнулась оттого, что в аудитории стало тихо — лекция закончилась, и студенты, шурша куртками и сумками, потянулись к выходу. Он всё ещё стоял у доски, перебирая листы конспекта, и, когда наши взгляды встретились, коротко кивнул мне. Я поспешно сняла наушники, чувствуя, как щеки заливает краска от неловкости, но он ничего не сказал — просто вышел следом за остальными.

Вечером я зашла в библиотеку, чтобы взять учебник, и увидела его за дальним столом — в очках, с карандашом в руке, он что-то помечал на полях. Я хотела тихо уйти, но он поднял голову и спросил: «Тебе понравилась та композиция, что ты слушала?» Я растерялась. Оказалось, он заметил, что я смотрела на плеер. «Ты не переживай, — добавил он, — иногда полезно отключиться, чтобы потом включиться снова».

Мы проговорили почти час — о музыке, о том, как мы слышим текст, о паузах между словами. Он оказался совсем не таким, каким казался на лекциях: живым, чуть ироничным, с мягким смехом. Я поняла, что его вопрос тогда был не проверкой, а попыткой увидеть, умею ли я слышать тишину. И только теперь, когда он замолчал, я смогла расслышать её сама.

Как выяснилось, Дина сбежала сразу после пары у Алекса. Ему стало дурно. Я узнала об этом, лишь когда открыла телефон и увидела её сообщение. Дина написала, что я уснула, и она не решилась будить меня, поэтому оставила весточку текстом. Я тут же ответила, осведомившись о самочувствии Алекса. Ответ не заставил себя ждать: она написала, что его увезли в больницу с отравлением, и там он пробудет до самого утра.

Я решила не тревожить Дину и передумала звонить, хотя её номер уже был готов сорваться с моих пальцев. Я была у себя в комнате, переоделась и ушла в душ, где провела от силы минут пятнадцать, а может, двадцать — кто их там считает, эти минуты, когда тёплая вода смывает весь день. Вернувшись в комнату, я замерла: тёмная женская фигура стояла ко мне спиной и тихо смотрела в окно. Я шагнула к ней, и она заговорила первой.

— Ты серьёзно веришь этому человеку? — спокойно спросила она. Голос я узнала мгновенно. Это была она — та, что живёт в моей голове и приходит ко мне в сны.

— Ты о ком? — тут же выпалила я, делая шаг за шагом в её сторону.

— О том парнишке… — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от окна. Я подошла ближе и увидела Джеймса: он стоял под окном и смотрел на меня с такой надеждой, словно я была его самым заветным желанием. Я потянулась к ручке, чтобы открыть окно и поздороваться, но тень мягко, но твёрдо остановила мою руку — ещё до того, как я успела коснуться холодного металла.

— Что ты в нём нашла? — спросила она, и в её голосе не было ни капли любопытства. Просто констатация факта.

— Не знаю. Просто мне хорошо рядом с ним, — выпалила я первое, что пришло в голову. Но если честно, я действительно не знаю. Почему он мне нравится? Почему с ним тепло? Я никогда не думала, что кто-то спросит меня об этом вслух, и вот — вопрос повис в воздухе, как гром среди ясного неба.

— Ты сама не понимаешь, почему именно он, — отчеканила она, как приговор. — Так зачем он тебе нужен?! — её голос стал ледяным, она резко развернулась ко мне лицом. В её взгляде сначала мелькнул страх — настоящий, дикий, звериный, — а потом снова вспыхнула сталь.

— Но почему ты так против него? Объясни! — я вскинула брови, чувствуя, как внутри закипает недоумение. Её реакция на Джеймса была не просто странной — она была безумной, словно он был ей личным проклятием.

— Его мысли ужасны… — выдохнула она и отвернулась к окну, словно пряча лицо от самой правды.

— Но я не слышу его мысли… Почему? Ведь это ты дала мне эту силу, — я не удержалась от вопроса, голос дрогнул от обиды.

— Эта сила всегда была в тебе… Ты просто не веришь в себя. Ты боишься её, — ответила она ровно, почти безмятежно, как будто говорила о погоде. Я промолчала, просто опустилась на кровать за её спиной, уронив голову на руки. Мысли разбегались, как тараканы от света. Мне было непонятно одно: почему такая лютая ненависть к человеку, которого я едва знаю? И кто она вообще такая?

Я подняла голову, собрав остатки смелости:

— Как мне стать сильнее?

Но когда я обернулась туда, где она стояла, — пустота. Лишь тёмный дым таял в воздухе, как последний выдох ночи.

Я не знаю, почему, но её слова осели во мне, как тяжёлые камни на дно. Я не знала, кто она, но чувствовала: она не враг. От неё веяло той же тьмой, тем же страхом и ужасом, что приходили ко мне во снах, — и в этом было что-то родное, почти как зеркало, в которое я боялась смотреть.

Тишина в комнате стала плотной, как вода. Я смотрела на место, где она только что стояла, и в груди разрасталась холодная пустота. Её слова не уходили: «эта сила всегда была в тебе». Но если так, почему я чувствовала себя щенком, который нашёл дверь в тёмный лес, но боится переступить порог?

Я провела пальцами по одеялу, пытаясь найти хоть какую-то опору в реальности. Джеймс. Его лицо всплыло в памяти — обычное, почти скучное, но в его взгляде пряталась какая-то невысказанная тяжесть. Может, она чувствовала то же, что и я, только острее? Или, наоборот, видела то, что я пока не могу разглядеть?

Я встала, подошла к окну. За стеклом — серый город, мокрый асфальт, редкие фонари. Ничего жуткого, но по коже пробежал озноб. Я прижала ладони к стеклу, и в отражении увидела не своё лицо, а её — с той же ледяной маской и тонкими губами. Моргнула — и это снова была я, только глаза казались темнее.

Сердце стучало ровно, но внутри что-то щёлкнуло. Я поняла: она не просто ушла — она оставила мне ключ. И этот ключ был не в словах, а в том страхе, который я так старательно хоронила. Я вдохнула, сжала кулаки и прошептала в пустоту: «Я не боюсь. Я просто ещё не знаю, кем становлюсь». И впервые за долгое время мне показалось, что ночь слушает меня в ответ.

Я надеялась, что сон, котоый я так ждала, положит конец этому дню, но как на зло его не было. Я крутилась и вертелась, но так и не могла уснуть. Я не придумала ничего лучше, как пойти гулять.

Я быстро оделась и вышла на улицу. Сырость и промозглый холод, казалось, подстроились под моё настроение — такие же неприятные, как и всё, что творилось у меня внутри. Я шла, не думая о цели, просто отдавшись на волю ногам, которые сами несли меня вперёд. Слова той девушки никак не выходили из головы. Я не знала, как поступить и что вообще делать. Ведь если прислушаться к её словам и отбросить страх, то становится ясно: это далеко не вся сила, что во мне есть. Может быть, за этой преградой скрывается нечто гораздо большее, чем я сейчас способна осознать. А может, это не вся тьма, что мне подвластна.

Я огляделась, ища уединённое место, и заметила небольшой лес, похожий на парк. Я остановилась посреди деревьев так, чтобы никто из случайных прохожих не мог меня заметить. Я расслабилась, позволив силе взять контроль над моим телом. Я представила, как тьма протекает сквозь меня, какой у неё цвет, как она покидает мои пределы. Я вообразила, чего именно хочу от неё, — и это начало сбываться. Впервые за долгое время я ощутила ту свободу, которой не знала с самого дня, когда эта сила пробудилась во мне.

Тьма стекала с моих пальцев, собираясь в плотные сгустки у ног. Я не видела их, но чувствовала — тяжёлые, тёплые, живые. Они ждали моего слова, как верные псы. Я мысленно очертила круг, и воздух вокруг задрожал, становясь непроницаемым для чужих глаз.

Свобода пришла не как вспышка, а как медленное дыхание. Я перестала прятаться от собственной сущности. Каждое движение теперь было точным — я больше не тратила силы на сдерживание, а направляла их. Тьма слушалась без сопротивления, словно давно знала, что я её хозяйка.

Я подняла руку, и тень от деревьев вытянулась, ложась на землю густым ковром. Под моими пальцами она загустела, стала осязаемой. Я могла бы коснуться её, но не стала — теперь это было не нужно. Впервые я не боялась, что сила захлестнёт меня.

Ветер стих, когда я отпустила контроль. Тьма сама знала, что делать: она окутала меня, но не сдавила, а лишь спрятала от мира. Я стояла посреди леса, невидимая, но не потерянная. И в этой тишине я наконец услышала себя — ту, что не боится.

Я отдалась этой свободе, как тёплой воде, что обнимает всё тело, но внезапный крик — резкий, колючий — вонзился в тишину и разорвал её в клочья. Я дёрнулась так, будто меня укусила молния, и в ту же секунду позабыла о своей силе: паника захлестнула, я испугалась, что меня заметили. А потом я увидела её — маленькую девочку, хрупкую, как стеклянная фигурка, и её глаза смотрели на меня с таким чистым, первобытным страхом, что у меня внутри всё перевернулось.

Моя рука дрогнула, и вся тьма, что до этого лишь обволакивала меня, вдруг ожила и ринулась к ней, как свора голодных псов. Я кричала себе мысленно: «Беги! Просто беги и забудь меня!» — но вместо этого тьма окружила её, и вокруг девочки начали проступать силуэты, один за другим. Я прищурилась, вгляделась — и чуть не рассмеялась от абсурда: это были клоуны. Да, клоуны! Но почему? Откуда? Я тонула в вопросах, пока в моей голове не зазвучал шёпот, тонкий, как паутина:

«Клоуны… я их так боюсь… почему они здесь?» — повторяла она, и с каждым разом голос становился всё громче, наливаясь истерикой, пока не превратился в вой.

Я рванула к ней, но что я могла сделать? Моё присутствие — как зонт от урагана: бесполезно, но я всё равно махала руками перед этими тенями, будто это был обычный дым, который можно разогнать. Увы, это был не дым. Это была живая, липкая, хищная тьма, и, глядя на её страх, я вдруг ощутила, как холод ползёт по моей спине. Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Я видела, как она оседает на колени, как её прижимает к земле — невидимая лапа ужаса. Я хотела просто сесть рядом, обнять её, стать ей щитом. Но стоило мне сделать шаг — тени клоунов, эти безликие стражи, отшвырнули меня назад, как щенка, который суётся не в своё дело. Я осталась смотреть, как она теряет сознание от чистого, концентрированного ужаса. Через пару мгновений её тело обмякло, и она безжизненно осела на землю.

Я рухнула на колени рядом, и в ту же секунду — словно по щелчку — все тени исчезли. Пустота. Тишина. И я, как дура, сижу и не знаю, что делать. Просидев так пару секунд, я подползла к ней, похлопала по щекам — но она не открыла глаза, не очнулась. Тогда я набрала скорую, и через пятнадцать минут (которые тянулись, как вечность) она приехала. Врач — молодой, смущённый, с чемоданчиком — быстро сориентировался: ватка с нашатырём, и она распахнула глаза, как после кошмара. Когда её спросили, что случилось, она пожала плечами и сказала, что ничего не помнит. Я выдохнула так облегчённо, что, кажется, чуть не сдула свой собственный затылок.

Скорая уехала, и я предложила проводить её домой. Она согласилась — и мы шли по пустым улицам минут тридцать, потому что её дом оказался в другом конце района. Когда она зашла за свою дверь, я развернулась и зашагала в сторону своего жилья, чувствуя, как внутри меня всё ещё дрожит этот дурацкий, липкий страх, но теперь — с привкусом облегчения.

– Вернувшись домой, я рухнула на кровать без сил — просто свалилась, не в силах даже раздеться. Свернулась колачиком, уткнувшись в подушку, и не заметила, как провалилась в сон.

– Тишина… Это первое, что встретило меня. А после — тяжесть и боль внутри, словно я несла их с собой из мира живых. Когда я открыла глаза, в них сразу бросился белый замок — огромный, холодный, словно высеченный из льда. Я осмотрелась вокруг, но не увидела ни души. Опустив голову, я устремила взгляд на белый мрамор, и вдруг почувствовала, как что-то тянет меня вперёд. Я не знала почему, но знала — мне туда надо. Я пошла вперёд, и пока шла, успела разглядеть всё вокруг. Коридор был пустым и ледяным, вокруг не было ничего, кроме белых стен из мрамора, холодных, как зимнее утро. Проходя мимо окна, я увидела в одном из них девушку — ту самую, что являлась мне в снах прежде. Она, как и тогда, сидела одна на ступенях, опустив голову вниз. Когда я вышла из коридора, я сразу увидела её — она была повернута ко мне спиной, и я не могла видеть её лица. Я подошла к ней вплотную и положила руку на её плечо. Она тотчас задала вопрос.

– — Почему они не сказали правду? — спросила она, не поднимая головы.

– Я не знала, что ответить, и потому спросила её:

– — Какую правду?

– Она подняла голову и посмотрела вперёд, словно там кто-то стоял. Я проследила за её взглядом и увидела ту тень — ту самую девушку. Она смотрела на неё грустными глазами, словно ей было её жаль. Присмотревшись, я увидела в её взгляде жалость и презрение. Я хотела позвать ту тень, но не успела — заговорила девушка в белом платье.

– — Мое рождение… — сказала она, и при этих словах мой взгляд был устремлён на неё.

– — Что ты имеешь в виду? Прошу, скажи мне! — но ответа не последовало. Я посмотрела на тень, но она уже смотрела на меня. В её глазах я прочитала лишь упрёк, словно на меня смотрел строгий наставник, словно я совершила ошибку и стою на наказании.