Сплетающие Тени 2: Возрождение

Она была крупнее. Её рёбра срослись в подобие брони, а на месте глаз горели не просто дыры, а два тусклых красных огонька. И в пасти у неё... в пасти у неё трепыхались три серебристые искры. Три украденных лица. Одно из них — женское.

— Отдай, — сказал Хосе, и голос его прозвучал ровно, несмотря на бурю внутри. — Отдай лицо моей матери.

Ловчий — а это был именно он — склонил голову набок. Его пасть медленно, с влажным хрустом, сомкнулась, скрыв искры внутри. А потом он заговорил.

Голос Ловчего был похож на звук ломающегося льда — резкий, многослойный, с эхом, которое отдавалось не в ушах, а прямо в костях.

— Мальчик-шаман. Носитель-слов. Ты-опоздал.

— Я как раз вовремя, — ответил Хосе, доставая осколок кристалла Акаша. — Вы ещё не у Разлома. Знание всё ещё здесь.

— Знание-здесь, — согласился Ловчий, и его красные глаза вспыхнули ярче. — Но-и-мы-здесь. Трое-против-одного. Раненый-против-целых. Ты-умрёшь-здесь-мальчик.

Две обычные Гончие начали медленно обходить его с флангов, припадая к земле. Их мышцы перекатывались под голой плотью, когти оставляли борозды в камне.

Хосе лихорадочно перебирал в памяти Истинные Слова. Слово-развоплощение, которое он использовал против первой Гончей, отняло слишком много сил. Повторить его трижды? Он просто рухнет замертво. Нужно что-то другое. Что-то хитрее.

И тут он вспомнил. Не символ — урок. Старый урок Урха, который тот вбивал ему в голову годами.

«Шаман не воин, мальчишка. Шаман — это обманщик. Ты не побеждаешь врагов — ты заставляешь их победить друг друга. Или самих себя. Сила — это последнее, к чему ты прибегаешь. Сначала попробуй хитрость».

Хосе убрал осколок в карман. Вместо этого он вытащил бубен.

— Вы правы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал устало и обречённо. — Я ранен. Сил у меня мало. Троих мне не одолеть.

Ловчий издал звук, похожий на смех — сухое, скрежещущее «ха-ха-ха».

— Мудрость-поздно-пришла.

— Но я могу предложить сделку, — продолжил Хосе. — Знание, которое я получил от Акаша, огромно. Я не успел его весь... переварить. Оно жжёт меня изнутри. Если я просто взорвусь им — вы не получите ничего. Так устроено это знание: оно не переваривается мёртвой плотью.

Это была ложь. Чистая, наглая, отчаянная ложь. Хосе понятия не имел, переваривается ли знание Акаша мёртвой плотью. Но Ловчий этого тоже не знал. А Гончие Бездны, при всей своей чудовищности, были созданиями порядка. Они подчинялись правилам, пусть и извращённым. Им нужна была доставка знания хозяину, а не его уничтожение.

Ловчий замер. Красные огоньки в его глазницах сузились до точек.

— Предлагай.

— Я предлагаю честный обмен, — Хосе поднял бубен. — Вы отдаёте мне лица, которые украли. Все три. А я добровольно отдаю вам часть знания. Ровно столько, сколько весят эти три души.

Гончие переглянулись. Обычным зверям такое поведение было несвойственно, но эти твари, похоже, были связаны чем-то вроде коллективного разума. Ловчий принимал решение за всех.

— Три-жизни-за-три-слова? — в его голосе послышалось сомнение. — Неравноценно.

— Тогда добавлю бонус, — Хосе начал медленно, ритмично постукивать по бубну. Не для того, чтобы открыть проход в мир духов — просто чтобы создать ритм, усыпить бдительность. — Я знаю Имя Глашатая Бездны. Не титул, не прозвище. Настоящее Имя. То, которое даёт власть над ним.

Это была правда. Среди символов, вложенных Акашем в его разум, было одно слово, которое сияло ярче всех остальных. Оно было таким огромным и страшным, что Хосе боялся даже мысленно смотреть на него. Имя того, кто стоял за Глашатаем. Или, возможно, имя самого Глашатая. Он пока не разобрался.

Но эффект на Ловчего это произвело ошеломляющий. Тварь отпрянула, прижалась к земле, из её пасти вырвался звук, похожий на скулёж.

— Имя-Хозяина? Ты-знаешь-Имя?

— Знаю, — соврал Хосе. — И я отдам его вам вместе с частью знания. В обмен на лица.

Ловчий колебался. Его красные глаза то вспыхивали, то гасли. Где-то на периферии сознания Хосе чувствовал, как тварь лихорадочно просчитывает варианты. С одной стороны — прямой приказ Глашатая: доставить знание любой ценой. С другой — возможность узнать Имя, которое даст им власть над самим хозяином. Для существ Бездны, лишённых души, но не лишённых амбиций, это был слишком лакомый кусок.

— Докажи, — проскрежетал Ловчий. — Скажи-Имя. Тогда-отдадим-лица.

— Нет, — Хосе покачал головой. — Сначала лица. Я кладу знание в бубен. Вы отдаёте лица. Я забираю лица — вы забираете бубен. Вместе с Именем. Размен у Разлома, где сама реальность подтвердит честность сделки.

Он указал на сияющую трещину позади себя. Разлом был идеальным местом для заключения договора — на границе миров любое слово обретало силу, а любая ложь становилась смертельно опасной. Ловчий знал это.

— Согласен, — выдохнул он после долгой паузы. — Но-если-обманешь...

— То Разлом поглотит меня раньше, чем вы успеете меня разорвать, — закончил Хосе. — Идём.

Он повернулся спиной к тварям — жест либо глупого, либо очень уверенного в себе человека — и начал спускаться к Разлому. За спиной он слышал мягкую поступь лап по камню. Гончие шли за ним.

Бубен в его руках едва заметно дрожал. Внутри него уже пульсировала частица знания — небольшой фрагмент, который Хосе вырвал из своего сознания и вложил в инструмент. Этого хватит, чтобы сделка выглядела настоящей. Что касается Имени... его он в бубен не вкладывал. Потому что даже если бы он знал его наверняка, отдавать такую силу в лапы Бездны было бы безумием.

Он обманывал их. И если Разлом почует ложь...

— Риск — наше ремесло, — прошептал он слова Урха и ступил на край сияющей бездны.

Разлом ответил ему низким, утробным гулом.

Глава 7: Сделка

Это было первое, что ощутил Хосе, когда остановился в шаге от сияющей бездны. Земля под ногами не просто дрожала — она вздымалась и опадала, как грудь спящего великана. Воздух здесь был густым от просачивающейся из трещины энергии, и каждый вдох отдавался в лёгких странным покалыванием, по ощущениям будто он вдыхал не кислород, а крошечные осколки звёзд.

Разлом простирался в обе стороны до самого горизонта — извилистая, пульсирующая рана на теле мира. Его края светились всеми цветами, которые только можно вообразить, и некоторыми, которым не было названия. Глубина его была непостижима: Хосе видел, как клубится там, внизу, первозданный хаос — та самая субстанция, из которой духи творения когда-то вылепили реальность. Она была прекрасна. И она была смертельна.

Но самое страшное было не в этом.

Над Разломом, раскинув руки, висел человек. Или то, что когда-то было человеком. Его тело было полупрозрачным, сотканным из того же разноцветного света, что сочился из трещины. Одежды его — длинный балахон, расшитый символами древнее самого Акаша — колыхались в несуществующем ветре. Глаза его были закрыты, лицо безмятежно, но Хосе знал: это не сон. Это бдение.

— Страж Разлома, — прошептал он, и колени его сами собой подогнулись.

Это было существо из легенд. Не дух, не бог, не демон — нечто совершенно иное. Говорили, что когда-то Страж был шаманом, который вызвался добровольно стать замком на двери между мирами. Он отказался от жизни, от смерти, от перерождения — от всего, кроме своей бесконечной вахты. Никто не знал его имени. Никто не знал, сколько тысяч лет он здесь висит. Но каждый, кто приближался к Разлому, чувствовал его присутствие — тяжёлое, как взгляд самой вечности.

И сейчас этот взгляд был устремлён на Хосе.

— Сделка, — произнёс Страж, и голос его прозвучал не снаружи, а внутри — в самой сердцевине существа Хосе. — На границе миров предложена сделка. Я — свидетель. Я — судья.

Ловчий и две Гончие остановились в десяти шагах позади Хосе, не решаясь приблизиться к краю. Даже твари Бездны боялись Стража Разлома. Но отступать они не собирались — их красные глаза горели голодом и жадностью.

— шаман предложил обмен, — проскрежетал Ловчий. — Три украденных лица в обмен на знание Первого Слова. И на Имя Хозяина.

Страж медленно, величественно повернул голову. Его закрытые глаза, казалось, видели всё — каждую мысль, каждое намерение, каждую крупицу лжи.

— Это так, Хосе, сын Мары-травницы, ученик Урха-Без-Тела?

Хосе сглотнул. Лгать под взглядом Стража было невозможно. Но и говорить правду означало умереть — либо от когтей Гончих, либо от потери лиц, которые они унесут Глашатаю.

— Это так, Страж, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Я предложил обмен. Три лица в обмен на знание. И на Имя.

— Знание в бубне, — подтвердил Страж, и Хосе похолодел: он не показывал бубен, но Страж уже знал. — Частица мудрости Акаша, вырванная из твоей собственной души. Это подлинно.

Ловчий издал довольный клёкот.

— Но, — продолжил Страж, и голос его стал на тон ниже, — Имени в бубне нет.

Повисла тишина. Такая глубокая, что Хосе слышал, как кровь пульсирует в висках.

— Ложь? — Ловчий оскалился всеми четырьмя створками пасти. — Он солгал? Сделка расторгнута!

Гончие прыгнули.

Но Страж поднял руку — медленное, плавное движение, от которого само время, казалось, загустело, как мёд. Твари замерли в воздухе, схваченные невидимой силой, их когти зависли в дюйме от горла Хосе.

— Сделка не расторгнута, пока я не вынесу решение, — произнёс Страж. — Обвинение в обмане выдвинуто. Обвиняемый имеет право на защиту.

Он повернулся к Хосе, и тот почувствовал, как его поднимает в воздух — мягко, но неумолимо, словно он стал пушинкой на ладони великана. Через мгновение он уже парил над Разломом, лицом к лицу со Стражем.

— Говори, Хосе, Почему ты предложил то, чего не имеешь?

В голове у Хосе пронеслась тысяча мыслей. Можно было солгать, сказать, что он собирался выучить Имя по дороге. Можно было молить о пощаде. Можно было попытаться сбежать — безнадёжно, но хотя бы умереть в движении.

Он выбрал другое.

— Потому что они забрали лицо моей матери, — сказал он, и голос его зазвенел сталью. — Потому что они убили Каргу, Хранительницу Корней, которая никому не делала зла. Потому что их хозяин — Глашатай Бездны — хочет разорвать ткань мира и ввергнуть всё сущее в хаос. А я — всего лишь человек. У меня нет армии. У меня нет великой силы. У меня есть только мой ум, моё знание и моя готовность умереть, чтобы остановить их.

Он перевёл дыхание и посмотрел прямо в закрытые глаза Стража.

— Да, я солгал им. Я не знаю Имени Глашатая. Вернее, знаю, но не полностью — оно скрыто в моей памяти, и я пока не могу его достать, не уничтожив себя. Но я знаю достаточно, чтобы найти его. И когда я найду — я произнесу это Имя здесь, у Разлома, и запечатаю Бездну навсегда. В этом моя истинная сделка. Не с ними. С миром.

Страж молчал. Долго. Так долго, что Хосе начал думать, не обратился ли он в камень. Гончие всё так же висели в воздухе, застывшие, как насекомые в янтаре.

А потом Страж открыл глаза.

Это было невыносимо. Хосе закричал —но он не мог не кричать, потому что глаза Стража вмещали в себя всё: рождение галактик и их гибель, первый крик жизни и последний вздох смерти, все истины, когда-либо познанные, и все тайны, которые никогда не будут раскрыты. Он увидел себя со стороны — крошечную фигурку, стоящую на краю бездны, — и вдруг понял, насколько он мал. И насколько, одновременно, велик.

— Твоя сделка, — произнёс Страж, и каждое его слово впечатывалось в реальность, меняя её, — принимается.

— ЧТО?! — взревел Ловчий. — Он солгал! Сделка ложна!

— Сделка была предложена не им, — Страж перевёл взгляд на тварей, и те съёжились, словно от удара. — Сделка была предложена мной. В тот момент, когда Урх-Без-Тела отдал свою жизнь за этого мальчика, он заключил со мной договор. Его жертва купила не только год отсрочки. Она купила право на один суд. И я этот суд провёл.

Хосе замер. Урх. Даже мёртвый, даже испепелённый, старик продолжал плести свои интриги. Он знал, что Хосе придёт к Разлому. Знал, что Гончие будут преследовать его. И заранее, ценой своей жизни, обеспечил ему защиту.

— Гончие Бездны, — голос Стража загремел, и небо над Разломом потемнело, — вы обвиняетесь в краже душ с Древа Памяти. В убийстве Хранительницы Корней. В служении силе, стремящейся разрушить ткань мироздания. Ваш приговор — изгнание.

Он взмахнул рукой.

Двух обычных Гончих разорвало в клочья — без крови, без крика, просто развеяло, как дым на ветру. Серебристые искры, которые они несли в пастях, вырвались на свободу и закружились в воздухе, прежде чем устремиться обратно к Костяным горам — домой, на Древо Памяти.

Ловчий остался. Он висел в воздухе, всё ещё скованный волей Стража, и его красные глаза горели ненавистью.

— Ты, — Страж обратился к нему, — вернёшься к своему хозяину. Вернёшься с пустыми руками и с моим посланием.

Он наклонился к Ловчему и прошептал что-то — тихо, но от этого шёпота содрогнулись Костяные горы. Что именно он сказал, Хосе не расслышал. Но Ловчий издал такой вопль ужаса, что камни под ногами пошли трещинами. А потом он исчез — просто провалился сквозь землю, словно его и не было.

Всё стихло.

Хосе всё ещё парил над Разломом, глядя на Стража, который снова закрыл глаза и, казалось, погрузился в свою вечную дремоту. Но одна деталь изменилась: в руке Стража появилось что-то маленькое, светящееся, серебристое.

— Держи, — сказал Страж, и лицо его — впервые за тысячелетия — тронула тень улыбки. — Она ждала тебя.

Искра поплыла к Хосе — медленно, торжественно. Он протянул ладонь, и она опустилась на неё, тёплая, как летний вечер, знакомая, как собственное сердцебиение.

Лицо матери.

Он посмотрел на него — не на отпечаток с Древа, а на живое лицо, которое на мгновение проступило в искре. Мара-травница улыбнулась ему. Впервые за пятнадцать лет он увидел её улыбку.

— Она не может говорить, — произнёс Страж. — Она — только память. Но память — это тоже форма жизни. Храни её.

Хосе прижал искру к груди, туда, где всё ещё саднила рана от когтей Гончей. И почувствовал, как холодная паутина яда Бездны, въевшаяся в его плоть, начала таять. Материнское тепло изгоняло тьму. Медленно, но верно.

— Спасибо, — прошептал он Стражу.

— Не благодари. Твой путь только начинается. Страж поднял голову к небу, которое уже начало светлеть — занимался рассвет. — Ловчий доставит послание. Глашатай узнает, что ты — угроза. Он бросит против тебя всё, что у него есть. Тени, которые старше гор. Шепоты, которые сводят с ума. И кое-что похуже.

— Я готов, — сказал Хосе, хотя это было не совсем правдой.

— Нет, — Страж впервые посмотрел на него почти по-человечески. — Ты не готов. Но у тебя нет выбора. А это почти одно и то же.

Он начал таять — медленно растворяться в воздухе, возвращаясь в своё вечное бдение между мирами.

— Когда найдёшь Имя, возвращайся к Разлому. Здесь ты произнесёшь его. И здесь закончится эта война. Или начнётся новая.

Последние слова прозвучали уже как эхо, а потом Страж исчез, оставив Хосе одного на краю бездны.

Солнце поднималось над горизонтом, заливая пустошь золотым светом. Где-то вдалеке кричала одинокая птица — живая, настоящая, не имеющая отношения к духам. Хосе стоял, прижимая к сердцу искру, и чувствовал, как внутри него — в том потаённом чулане, куда Акаш вложил свои дары, — зажигается новое слово. На этот раз не украденное, не вырванное ценой боли. Своё.

Он ещё не знал, что оно значит. Но он знал, что это — начало.

Разлом позади него мягко гудел, словно напевая колыбельную. Или, может быть, боевой гимн.

Глава 8: Картографы

Он отошёл от Разлома на несколько миль, туда, где пустошь сменялась чахлым кустарником, а воздух переставал звенеть от остаточной энергии Стража. Здесь, в тени одинокого скального выступа, он рухнул на землю, прислонился спиной к нагретому камню и закрыл глаза.

Искра матери всё ещё пульсировала у его груди — он спрятал её в тот самый осколок кристалла Акаша, и теперь она мерцала там, как светлячок в банке. Живая. Тёплая. Родная.

— Я сделал это — прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я провёл их. Я выжил.

Ответа не было, но искра на мгновение вспыхнула ярче. Хосе позволил себе слабую улыбку.

Он вытащил из мешка бубен — тот самый, что был частью сорванной сделки, — и осмотрел его. Знание, которое он вложил в инструмент, всё ещё пульсировало внутри: фрагмент мудрости Акаша, вырванный из его собственной души. Теперь, когда Гончие были мертвы, а Ловчий изгнан, знание можно было вернуть обратно. Но Хосе колебался.

Что-то изменилось в нём самом. С тех пор как он вышел из пещеры Первого Слова, его сознание работало иначе. Он замечал детали, которые раньше ускользали: узоры ветра на песке, перекличку духов в верхних слоях атмосферы, тонкую дрожь реальности там, где она была особенно тонкой. И сейчас, глядя на бубен, он увидел кое-что ещё.

Знание в бубне было не просто фрагментом. Оно было... маркером. Маяком.

— О нет, — прошептал он.

В тот же миг тени вокруг него начали сгущаться.

Это происходило незаметно, исподволь — просто солнечный свет стал чуть менее ярким, а пространство между кустарниками — чуть более глубоким. Потом из этих сгустившихся теней выступили фигуры. Пять. Десять. Двадцать.

Они были гуманоидными, но лишь отдалённо. Их тела состояли из чистой тьмы — не той живой тьмы подземелий, а другой, более холодной и расчётливой. У них были лица, но эти лица постоянно менялись: мужские, женские, старые, молодые, человеческие и не очень. Они перетекали одно в другое, как вода, не задерживаясь ни на одном облике дольше секунды. Одежды их напоминали длинные плащи с капюшонами, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: это не одежда. Это их кожа.