Сплетающие Тени 2: Возрождение

Лицо снова застыло.

В глубине корней, там, где темнота становилась абсолютной, Хосе начал свой спуск к тем, кто ждал его с начала времен.

Глава 4: Корневые Глубины

Темнота в проходе заполнялась всё больше и больше. Это была особая, живая тьма — густая, как патока, и такая же липкая. Хосе чувствовал, как она обволакивает его, пробует на вкус, забирается под одежду холодными щупальцами. Он шел, выставив руки вперед, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он брел по дну реки против течения.

Воздух становился все более спертым, пропитанным запахом сырой земли и чего-то металлического — так пахнет кровь, когда ее много и она старая. Звуки здесь искажались: его собственное дыхание возвращалось к нему эхом, но с задержкой, будто звуку требовалось время, чтобы обогнуть невидимые препятствия.

— Значит так, — прошептал Хосе, чтобы хоть как-то нарушить гнетущую тишину. — Я внутри корневой системы мира. Иду в гости к покойникам, которые знают язык творения. Один. Без проводника. Без оружия, которое работает в этом месте.

Он проверил нож. Обсидиановое лезвие, обычно холодное и чуть вибрирующее в присутствии духов, сейчас было теплым и совершенно инертным. Как обычный камень. Это пугало больше всего — его единственное ритуальное оружие здесь было бесполезно.

Проход начал сужаться. Корни, образующие стены, сдвигались все ближе, и вскоре Хосе уже не шел, а протискивался боком, чувствуя, как шершавая кора царапает щеку. Паника — старая знакомая — зашевелилась где-то в животе, но он загнал ее глубже. Паника здесь была смерти подобна. В мире духов эмоции имели запах, и хищники шли на этот запах, как акулы на кровь.

А потом проход кончился.

Хосе буквально выпал из него, кубарем покатившись по наклонной поверхности. Он остановился, ударившись плечом обо что-то твердое, и замер, переводя дыхание.

Здесь был свет.

Тусклый, призрачный, он исходил от самих стен — если это можно было назвать стенами. Хосе находился в огромной пещере, потолок которой терялся в вышине, а пол был усеян... костями. Но не человеческими. Это были кости существ, которых он никогда не видел: ребра, изогнутые спиралью, черепа с тремя глазницами, позвонки размером с колесо телеги. Кости лежали слоями, одни на других, образуя причудливый ландшафт — холмы и впадины, гребни и ущелья из останков.

— Костяные горы, — выдохнул Хосе. — Мы прямо под ними. Это их фундамент.

Он поднялся на ноги, отряхивая с пончо костяную пыль, и огляделся. Пещера уходила вдаль насколько хватало глаз. Где-то в центре этого жуткого кладбища что-то мерцало — мягкий, пульсирующий золотистый свет, похожий на биение сердца. Оно было далеко, возможно, в часе ходьбы, но другого ориентира не было.

— Иди на свет, — сказал он себе. — Потому что в историях, где герой идет во тьму, обычно съедают.

Путь через костяное поле был долгим и нервным. Кости под ногами крошились и проваливались, иногда Хосе по колено уходил в костяную крошку. Пару раз из груд останков выскакивали мелкие духи-падальщики — полупрозрачные существа, похожие на многоножек, — и тут же прятались обратно. Они не нападали, только наблюдали. Но Хосе знал: если падальщики здесь, значит, есть и кто-то крупнее.

Чем ближе он подходил к источнику света, тем громче становился звук. Сначала он принял его за шум крови в ушах, но потом понял — это дыхание. Медленное, размеренное, как океанский прилив. Кто-то впереди дышал. И этот кто-то был огромен.

Свет теперь был виден отчетливо. Он исходил от гигантского кристалла, воткнутого в центр костяного кургана. Кристалл был высотой с двухэтажный дом, его грани переливались золотом, и внутри него что-то двигалось — силуэт, скрученный в позе эмбриона.

— Просыпайся, — прошептал Хосе, узнав это слово. Оно всплыло из тех же глубин памяти, что и песня для Больной Земли. — Просыпайся. Я пришел.

Он подошел ближе, и дыхание спящего изменилось. Оно стало чаще, прерывистее. Кристалл засветился ярче, и Хосе наконец смог разглядеть, что внутри. Это был человек. Или не совсем человек. Тело его было покрыто символами, вырезанными прямо на коже, и символы эти слабо светились в такт дыханию. У него не было волос, а глаза были закрыты так плотно, что веки, казалось, срослись. Но самое страшное — у него не было рта. Только гладкая кожа там, где должны были быть губы.

— Как же ты говоришь? — спросил Хосе, не ожидая ответа.

Ответ пришел не в виде звука. В его голове вдруг раздался голос — низкий, рокочущий, как камнепад в горах. Это была даже не речь, а поток образов, эмоций и понятий, втиснутых в его сознание без спроса.

«Мальчик-шаман. Мальчик-без-учителя. Ты пришел за словами, которые нельзя сказать.»

Хосе схватился за голову. Ощущение было такое, словно в череп залили кипящее масло. Перед глазами заплясали огоньки, ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в костяную пыль.

— Да, — прохрипел он. — Я пришел за Истинными Словами. Глашатай Бездны скоро вырвется. Мне нужно запечатать его снова.

Спящий дернулся. Внутри кристалла пошли трещины, и Хосе на мгновение показалось, что тот сейчас разобьется. Но трещины затянулись так же быстро, как появились.

«Глашатай...» — в голосе послышалась боль. «Я помню его. Я помню всех. В этом мое проклятие. Я — Первое Слово. Я — Акаш. Я был первым, кто произнес Имя мира, и меня за это лишили речи. Теперь я только помню. Бесконечно помню.»

Хосе поднял голову. Акаш. Это имя он слышал. Урх упоминал его лишь раз, шепотом, и то в ночь, когда они пили настойку из грибов-говорунов. «Первое Слово, мальчишка. Не трепли это имя без нужды. Оно тяжелое.»

— Ты можешь дать мне знание? — спросил он. — Хотя бы часть? Достаточную, чтобы остановить Бездну?

Акаш шевельнулся в своем кристальном коконе. Символы на его коже вспыхнули ярче, и Хосе увидел их отчетливо. Это были буквы. Неизвестного алфавита, изломанные, угловатые, как следы птичьих лап на снегу. Но он их понимал. Понимание приходило не через ум, а через боль — каждая буква врезалась в его сознание, оставляя шрамы на самой душе.

«Знание не дается. Знание берется. Ты должен взять его сам. Но предупреждаю: каждое слово, которое ты узнаешь, сотрет часть тебя. Твои воспоминания. Твои чувства. Твою... суть. Ты готов платить такую цену?»

Хосе замер. Это было не предупреждение. Это была констатация факта, произнесенная с безразличием существа, которое видело, как сотни таких же самонадеянных шаманов приходили сюда и навсегда теряли себя среди этих костей.

Он подумал об Урхе. О том, как старик, даже горя заживо, не переставал ухмыляться, потому что знал — его жертва купит время. Он подумал о своей деревне, о матери, чье лицо осталось висеть на Древе Памяти. О той твари, Глашатае Бездны, которая почти вырвалась и которая вырвется полностью, если он сейчас струсит.

— Цена — это часть сделки, — сказал он, вставая с колен. Голос его дрожал, но он стоял прямо. — Урх заплатил жизнью. Я готов заплатить памятью. Давай свои слова, Акаш Первое Слово.

Кристалл засветился ослепительным светом. Трещины побежали по его поверхности, уже не затягиваясь. Спящий внутри начал разворачиваться, и Хосе увидел, что его глаза открыты. Вернее, на их месте были две черные дыры, в которых клубилась та же самая живая тьма, что и в проходе.

«Тогда смотри.»

Хосе закричал.

В его сознание хлынул поток. Слова, буквы, символы, понятия — миллионы, миллиарды обрывков знания, которое было старым еще до того, как мир стал твердым. Он видел рождение звезд и их смерть. Он видел, как духи сшивали реальность из пустоты, используя именно эти звуки. Он видел Имена всего сущего — камня, ветра, боли, любви, страха. У каждого было Имя. У каждого был способ его позвать.

Но вместе со знанием приходила пустота.

Он забыл, как пахнет дождь. Забыл вкус кукурузных лепешек, которые пекла мать. Забыл лицо Урха — нет, не совсем, но черты его расплывались, таяли, как дым. Свое собственное имя на мгновение стало чужим — просто набор звуков, лишенный смысла.

Он падал. Или ему казалось, что падает. Костяное поле ушло из-под ног, кристалл исчез, остался только бесконечный поток света и информации, который проносился сквозь него, вымывая его личность.

А потом все кончилось.

Хосе обнаружил себя лежащим на спине. Голова раскалывалась, перед глазами плавали черные круги. Но что-то изменилось. Он чувствовал это всем своим существом. Мир вокруг стал... прозрачнее. Он видел кости, но теперь он знал их имена. Он видел тени в углах пещеры, и теперь он понимал их шепот.

Он сел, с трудом опираясь на локти. Кристалл перед ним был пуст и темен. Акаш исчез. Или, возможно, он просто перестал его видеть. Но на коленях у Хосе лежал предмет, которого раньше не было — осколок кристалла, размером с ладонь, все еще теплый и слегка светящийся.

— Я запомнил не все, — прохрипел он. Голос звучал чужим, словно принадлежал другому человеку. — Я не могу помнить все. Но я знаю достаточно.

Он поднял осколок. В нем, как в зеркале, отражались символы — те самые, что были вырезаны на коже Акаша. Ключ. Не полный, но ключ.

— Спасибо, — сказал он пустоте.

Ответа не было, но ему показалось, что костяное поле на мгновение осветилось мягким золотым светом, словно кто-то улыбнулся.

Хосе поднялся на ноги, пошатываясь. Ему нужно было возвращаться. Наверх, через корни, мимо Карги, мимо Древа Памяти. Наружу, где его ждал Глашатай и еще одиннадцать месяцев до часа расплаты.

Он сделал шаг. Потом еще один. И еще.

Знание пульсировало в крови, требуя выхода. Истинные Слова ждали своего часа. А где-то глубоко под корнями мира, в темноте более древней, чем сама тьма, что-то услышало эхо его шагов и начало медленно подниматься.

Глава 5: Кровь на корнях

Пещера не хотела его отпускать.

Кости под ногами стали словно подвижнее. Они сдвигались, стоило ему отвести взгляд, меняли своё положение, перегораживали путь. Пару раз он ловил себя на том, что идёт по кругу, хотя был уверен, что движется строго прямо.

— Территориальный инстинкт, — пробормотал он, вспоминая уроки Урха. — Место силы не любит, когда из него что-то выносят.

Осколок кристалла в его кармане запульсировал теплом, словно подтверждая догадку. Хосе достал его и поднял над головой. Золотистый свет разлился вокруг, и кости немедленно замерли. Иллюзия кругового движения рассеялась: проход был прямо перед ним, в двадцати шагах.

— Спасибо, Акаш, — прошептал он и, не теряя времени, нырнул в темноту.

Путь наверх дался легче. То ли знание Истинных Слов меняло его восприятие, то ли пещера смирилась с кражей, но стены больше не сжимались, а тьма не пыталась задушить. Он поднимался быстро, почти бежал, перепрыгивая через выступы корней, и где-то через час перед ним забрезжил знакомый фосфорический свет.

Галерея Корней. Древо Памяти. Карга.

Но что-то было не так.

Хосе замедлил шаг, ещё находясь в проходе. Свет в зале был другим — более красным, пульсирующим. И пахло... гарью. Свежей гарью, не той древней, что въелась в его одежду после погребального костра Урха, а новой, с примесью сладковатого запаха горящей плоти.

Он прижался спиной к корню и осторожно выглянул.

Древо Памяти горело.

Серебристые листья скручивались, чернели и осыпались пеплом. Лица на ветвях кричали — беззвучно, одними губами, но Хосе слышал этот крик где-то на границе сознания, тонкий, как комариный писк. Ветви корчились, словно живые руки, пытающиеся сбросить с себя пламя. Но самое страшное было в другом.

У подножия дерева лежала Карга.

Её посох был сломан пополам, череп-навершие расколот и разбросан осколками по земле. Сама Хранительница Корней лежала на боку, из её груди торчало что-то длинное, чёрное и дымящееся — не то копьё, не то шип какого-то чудовищного растения. Её чёрные глаза были открыты, но свет в них угасал.

— Карга! — Хосе выскочил из укрытия и бросился к ней, забыв об осторожности.

Она пошевелилась. Её рука, скрюченная, с длинными ногтями, похожими на когти, дёрнулась и схватила его за запястье. Хватка была стальной — предсмертная сила агонии.

— Мальчишка... — прохрипела она. Голос её был похож на шорох осенних листьев. — Глупый, глупый мальчишка. Ты привёл их за собой.

— Кого? — Хосе попытался осмотреть рану, но шип в груди Карги вдруг зашевелился, пульсируя, и она закричала — страшно, нечеловечески.

— Гончих Бездны, — выдохнула она, когда спазм прошёл. — Ты спускался в глубину, и твой след... твой запах... Глашатай почуял тебя. Он выслал их. Они ждали здесь.

Хосе похолодел. Гончие Бездны. Урх упоминал их лишь раз, и то нехотя. «Если когда-нибудь увидишь пса без шкуры, с глазами как дыры в никуда — не беги. Бежать бесполезно. Стой и дерись. И молись, чтобы их был всего один». Судя по следам вокруг — глубоким бороздам в корнях, опалённым участкам мха и разбросанным костям, которых раньше здесь не было, — гончих было несколько.

— Я не знал, — сказал он, понимая, как жалко это звучит.

— Конечно, не знал, — Карга усмехнулась, и из уголка её рта потекла тёмная, почти чёрная кровь. — Ты ещё жив, а значит, глуп. Мудрые шаманы умирают рано. Урх был исключением. Слушай...

Она дёрнула его за руку, притягивая ближе. Её дыхание пахло сырой землёй и тленом.

— Они забрали лица. Четыре лица с Древа. Они вырывают память и несут её хозяину. Глашатай хочет знать, что ты получил внизу. Хочет знать слова, которые тебе дал Акаш.

Хосе поднял взгляд на горящее дерево. Теперь он заметил: на ветвях зияли пустоты, словно кто-то вырвал куски самой реальности. Лицо матери — он искал его глазами, но не находил.

— Чьи лица они забрали? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Не знаю имён. Но одно из них... женское. Молодое. Пахло травами. Оно сопротивлялось больше всех. Почти вырвалось.

Сердце Хосе пропустило удар. Мама. Они забрали отпечаток его матери.

— Как их остановить? — он сжал кулаки. — Как вернуть лица?

— Никак, — Карга закашлялась. — Их уже не вернуть. Но ты можешь не дать им доставить добычу. Гончие ушли на восток, к Разлому. Там граница между мирами тонка, и они смогут передать знание Глашатаю напрямую. Если ты опередишь их и запечатаешь Разлом раньше, чем они доберутся... знание останется здесь. В мире живых.

— Сколько у меня времени?

— Мало. — Карга вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от прежней жутковатой насмешницы. — Но ты теперь носитель Истинных Слов. Ты можешь больше, чем думаешь. Просто не бойся заплатить цену.

Она отпустила его запястье. Её рука упала на землю и начала рассыпаться — сначала пальцы, потом ладонь, потом предплечье. Труха, смешанная с пеплом.

— Ты умираешь, — прошептал Хосе.

— Я — Хранительница Корней, — её голос звучал уже откуда-то издалека, словно эхо. — Я не могу умереть, пока жив хоть один корень. Но эта форма... отслужила своё. Мы ещё встретимся, мальчишка. В другой галерее. В другом сне. А теперь иди. И будь осторожен: одна из гончих, кажется, осталась здесь. Ждала тебя.

Она рассыпалась полностью, оставив после себя лишь горсть земли, сломанный посох и чёрный шип, который всё ещё пульсировал, как живой.

Хосе поднялся с колен. В висках стучало, в груди клокотала ярость — на себя, на Глашатая, на весь этот проклятый мир духов, который забирал у него всё, что он любил. Но ярость была сейчас плохим советчиком. Он знал это. Урх вбивал ему это в голову годами. «Эмоции — это еда для духов. Ты злишься — ты кормишь их. Ты боишься — ты кормишь их ещё больше. Будь пустым, как барабан перед ударом».

Он заставил себя дышать ровно.

Гончая. Одна осталась здесь. Где-то в галерее. Ждёт его.

Хосе медленно обвёл взглядом зал. Горящее дерево отбрасывало пляшущие тени, и в этих тенях легко было спрятаться. Но теперь у него было преимущество. Он знал Истинные Слова. Не все, но достаточно, чтобы видеть скрытое.

Он произнёс одно из них — короткое, как выдох, слово, которое значило примерно «покажись-тем-кто-прячется-во-тьме». Звук получился нечеловеческий — гортанный, с присвистом, от которого у самого Хосе заныли зубы.

Тени в зале вздрогнули. И одна из них, в дальнем углу, за толстым корнем, осталась на месте. Она не колебалась вместе с пламенем, она была статичной, плотной, как сгусток чернил.

И у неё были глаза. Две дыры в никуда.

Гончая вышла на свет.

Это было существо размером с крупную собаку, но лишённое шкуры. Его мышцы, сухожилия и кости были видны как на ладони, влажно поблёскивая в свете горящего дерева. Голову венчала пасть, которая открывалась не вверх-вниз, а в четыре стороны, как цветок-трупоед. Из пасти свисали обрывки чего-то серебристого — остатки украденного лица, понял Хосе. Они уже начали переваривать добычу.

— Значит так, — прошептал Хосе, вытаскивая обсидиановый нож. Теперь лезвие пело — оно снова ожило, почуяв близость врага. — Ты забрала лицо моей матери. Я заберу твою жизнь. Размен равноценный.

Гончая издала звук. Это был не рык, не вой, а что-то среднее между скрежетом металла и детским плачем. Она бросилась.

Хосе не побежал. Он стоял и дрался.

Первый удар он пропустил — тварь оказалась быстрее, чем он ожидал. Когти полоснули его по рёбрам, разрывая пончо и рубаху, оставляя четыре глубокие борозды. Боль была дикая, но он заставил себя не обращать на неё внимания. Он перекатился в сторону, уходя от пасти-цветка, и вогнал нож в бок твари.

Обсидиан вошёл в плоть с чавкающим звуком. Гончая взвыла и крутанулась на месте, вырывая рукоять из его пальцев. Нож остался торчать в её боку, но, кажется, не причинил особого вреда. Твари Бездны не умирали от обычного оружия.

— Ну давай, — прохрипел Хосе, отползая. — Ты хотела слов? Я дам тебе слово.

Он сосредоточился, несмотря на боль, на усталость, на страх. Вспомнил символы на коже Акаша. Нашёл нужное — слово, которое значило «развоплотись». Не убить, нет. Просто перестать быть. Вернуться в состояние до творения.

Он произнёс его.

Воздух в зале сгустился. Пламя на Древе Памяти на мгновение замерло, словно нарисованное. А потом Гончая начала распадаться. Не гореть, не взрываться — просто терять форму, как рисунок мелом под дождём. Её плоть, кости, когти — всё это истончалось, становилось прозрачным, а потом и вовсе исчезло, оставив после себя только облачко серого дыма и...

И серебристую искру.

Она висела в воздухе там, где только что была пасть твари — крошечный огонёк, дрожащий и испуганный. Хосе, превозмогая боль, подполз к нему и подставил ладонь. Искра опустилась на неё, и он почувствовал тепло. Родное, знакомое тепло.

— Мама, — прошептал он.

Искра запульсировала в ответ.

Он не знал, можно ли вернуть её на Древо. Он вообще мало что знал. Но пока она здесь, пока у него в кармане лежит осколок кристалла Акаша, а в жилах течёт боль и ярость пополам с древним знанием, — он будет идти. На восток. К Разлому. Наперегонки со стаей Гончих, которые несут Глашатаю ключи к его гибели.

Хосе поднялся, зажимая рану на боку. Кровь текла сквозь пальцы, капала на корни, и там, где она падала, мох становился алым.

— Восток, — сказал он вслух. — Опять восток. Мог бы и разнообразить маршрут, Урх.

Ответа не было, но где-то в глубине его сознания, среди шрамов, оставленных знанием Акаша, что-то шевельнулось — то ли смех, то ли одобрение. А может, просто ветер.

Он пошёл. Галерея Корней провожала его тихим треском догорающего Древа Памяти.

Глава 6: Преследование

Хосе шёл по галерее корней, прижимая левую руку к боку, и чувствовал, как тёплая влага просачивается сквозь пальцы, стекает по пончо, оставляя на корнях тёмные капли. Рана от когтей Гончей была глубже, чем он думал. Каждое движение отдавалось болью, и перед глазами то и дело вспыхивали белые искры.

— Кровотечение, — пробормотал он, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Шаман, который не может оказать себе первую помощь. Урх был бы в ярости.

Он прислонился спиной к тёплому корню и заставил себя осмотреть рану. Четыре параллельные борозды тянулись от нижнего ребра до бедра. Края ран были неровными, рваными — когти Гончей не резали, а раздирали плоть, как тупые ножи. Хуже всего было то, что в ранах виднелся какой-то чёрный налёт, похожий на плесень. Яд Бездны. Медленный, но верный.

— Думай, — сказал он себе. — Ты теперь знаешь Истинные Слова. Должно быть что-то для исцеления.

Он закрыл глаза и начал перебирать в памяти символы, которые вложил в него Акаш. Их были сотни, и каждый раз, когда он прикасался к одному из них, часть его воспоминаний блёкла. Это было похоже на то, как если бы он шёл по библиотеке, где каждая прочитанная книга вырывала страницу из его собственной биографии. Но выбора не было.

Нужное слово нашлось — оно пульсировало тёплым золотистым светом среди холодных синих символов. «Затянись-края-раны-плоть-вспомни-себя».

Хосе произнёс его шёпотом, и по телу пробежала судорога. Боль на мгновение стала невыносимой — словно кто-то зашивал его изнутри раскалённой иглой. А потом отпустила.

Он посмотрел на рану. Края её действительно стянулись, кровотечение остановилось. Но чёрный налёт остался — тонкая паутина, въевшаяся в кожу. Слово исцелило плоть, но не изгнало яд.

— Ладно. С этим разберусь позже.

Хосе оторвался от корня и пошёл дальше. Галерея постепенно менялась: корни становились тоньше, светлее, в них появились просветы, сквозь которые пробивался настоящий, дневной свет. Он приближался к поверхности. К Разлому.

Но чем ближе был выход, тем больше он ощущал чужое присутствие. Не впереди — впереди была пустота, — а где-то сбоку, в параллельных галереях, за стенками из сплетённых корней. Там что-то двигалось. Несколько существ. Они не приближались и не отдалялись, а шли тем же темпом, что и он. Сопровождали. Или загоняли.

— Гончие, — понял Хосе. — Они знают, что одна из них мертва. Теперь они осторожничают.

Это было плохо. Если Гончие изменили тактику, значит, у них был вожак. А вожак стаи Бездны — это уже не зверь, а нечто гораздо более опасное. Урх называл их Ловчими — разумные твари, способные планировать, устраивать засады и, что самое страшное, говорить.

Говорить на языке, который сводил людей с ума.

Хосе ускорил шаг, насколько позволяла ноющая рана. Он должен добраться до Разлома первым.

Через час галерея вывела его к крутому подъёму. Корни здесь образовывали что-то вроде лестницы — гигантские ступени, уходящие вертикально вверх, к ослепительно яркому свету. Хосе начал карабкаться, цепляясь за выступы коры, и с каждым метром чувствовал, как воздух становится суше и холоднее.

Когда он наконец выбрался наружу, то зажмурился от яркого солнца. После часов, проведённых в полумраке подземелий, дневной свет резал глаза, как нож. Он стоял на каменистом склоне, усыпанном мелким щебнем. Позади возвышались Костяные горы — их вершины действительно напоминали рёбра исполинского скелета, торчащие из земли. А впереди...

Впереди был Разлом.

Хосе видел его впервые, но сразу понял, что это он. Огромная трещина в реальности, протянувшаяся через пустыню на много миль. Она не была похожа на обычный каньон или расщелину. Её края светились — то мягким голубым, то ядовито-зелёным, то болезненно-фиолетовым. Цвета сменяли друг друга, как в калейдоскопе, и от этого зрелища кружилась голова. Из Разлома поднимался пар, но это был не горячий пар — он был ледяным, и там, где он касался камней, те покрывались инеем.

Граница между мирами. Тонкая, как паутина, и рваная, как старая рана.

— Успел, — выдохнул Хосе.

Он начал спускаться по склону, но не сделал и десяти шагов, как земля под ногами задрожала. Из-за скального выступа слева вылетели три тени — стремительные, бесшумные, как выпущенные из лука стрелы. Гончие.

Они окружили его полукольцом, прижимая к обрыву, за которым начинался спуск к Разлому. Три твари без шкур, с глазами-дырами и пастями, открывающимися в четыре стороны. Но одна из них отличалась от остальных.