Олимпиада в дурдоме

Засыпая, я уже слышал, как завтра в 14:30 Петр Семенович скажет: «Арнольд, ты зеваешь, ты не выспался?» — и я кивну, и утру глаз кулаком, и с моей руки на доску упадет три капельки пота. Я намочил ладонь в кружке за пять минут до игры. Ровно три капли. Для достоверности. Ни одна деталь не должна быть случайной. Случайности — это поражение. Я не проигрываю. Я готовлюсь.

Я — гений этого дурдома. Но гению здесь нет места. Гению здесь — только Кубок социальной адаптации. Я возьму его своими руками, этими же руками, которые чистили картошку, натирали яблоки для рисования, сжимали пуговицы во время шашечных партий. Я возьму его и прижму к груди. Он будет холодным. Все кубки холодные. Но я согрею его своим дыханием. Я согрею его своей победой.

Я выиграю его, даже если мне придется сойти с ума.

Хотя… стоп.

Я же уже сошел.

Вот в этом и есть главная комбинация. Я сошел с ума настолько, что мое безумие стало системой. Моя система стала моим оружием. Мое оружие — это я.

А я — это Арнольд Поварешкин.

И это пока что не победа.

Но понедельник уже близко.

Глава 2. Эндшпиль для начинающих

Понедельник наступил ровно в 7:00, как и было обещано в расписании, которое я выучил наизусть еще в прошлую среду, когда Лариса случайно оставила тетрадь на подоконнике в столовой, а я сделал вид, что заправляю кровать, хотя на самом деле я стоял у окна и сканировал страницы глазами со скоростью сорок слов в минуту. Я не торопился. Торопливость — это ошибка. Ошибка — это проигрыш. Проигрыш — это голоса. Голоса — это мама, которая кричит из темноты, что я ничтожество. Я не хочу слышать маму. Я хочу слышать тишину. Тишина живет в победах.

Я проснулся за три минуты до звонка. Я всегда просыпаюсь за три минуты до звонка. Это не талант. Это тренировка. Я ставлю внутренний будильник перед сном, я визуализирую циферблат, я представляю, как стрелка ползет к цифре семь, и мой мозг, этот перегретый процессор в черепной коробке, срабатывает как механизм. Три минуты — это время, чтобы полежать неподвижно, послушать дыхание Петра Семеновича, посчитать его храп (семнадцать вдохов в минуту, на два меньше, чем вчера — значит, он успокоился, значит, он набрался сил, значит, он будет опасен в эндшпиле), проверить, на месте ли тетрадь под матрасом. Тетрадь была на месте. Я чувствовал ее корешок позвоночником. Мы оба были готовы.

Звонок прозвенел, и я открыл глаза. Серая стена, серая тумбочка, серый халат на спинке стула. Мир был черно-белым, как шахматная доска. Только тетрадь под матрасом была цвета засохшей крови. Она была цветным пятном в моей монохромной вселенной. Я любил ее. Я ненавидел ее. Я не мог без нее дышать. Как астматик без ингалятора. Как игрок без доски.

— Арнольд, — простонал Петр Семенович с соседней койки, — ты опять не спал?

— Спал, — сказал я, не поворачивая головы. — Я всегда сплю. Сон — это перезагрузка. Я перезагружаюсь каждую ночь, чтобы утром быть обновленной версией. Версия 2.0. Версия 3.0. Сегодня я версия 3.7. Завтра будет 4.0. Я обновляюсь быстрее, чем Windows. Но ты не поймешь.

— Я все понимаю, — обиженно сказал Петр Семенович, натягивая штаны. Он всегда обижается, когда я говорю, что он не понимает. Обида — это его защитная реакция. Я знаю. Я записал это в своем внутреннем досье. Досье на Петра Семеновича занимает шестнадцать страниц в моей памяти. Там есть все: его ботинки скрипят на левую ногу, он не любит кашу с комочками, он плачет во сне, когда ему снится жена, он боится темноты, но не признается, потому что мужчина должен быть смелым. Мужчины не должны бояться. Но Петр Семенович боится. Он боится меня.

Я встал. Я сложил одеяло под углом девяносто градусов. Каждый угол должен быть прямым. Если угол не прямой — мир рушится. Мир держится на прямых углах. На этом держится моя вселенная. Я заправил кровать так, чтобы медсестра Зинаида Павловна не придралась. Она любит придираться. У нее нет других удовольствий. Я даю ей это удовольствие. Я заправляю кровать идеально, и она не находит повода для крика. Тишина. Тишина — это победа.

В столовой пахло овсянкой и хлоркой. Хлорка перебивала овсянку, но я все равно различал оба запаха. Я различаю запахи как ноты. Овсянка — это до, хлорка — это соль. Вместе они дают аккорд. Аккорд утра. Аккорд начала дня. Аккорд, который говорит мне: «Сегодня ты выиграешь».

Я сел за стол напротив Петра Семеновича. Мы сидели напротив друг друга уже четыре года, три месяца и одиннадцать дней. Завтра будет двенадцать. Я знаю его лицо лучше, чем свое собственное. Я знаю, как двигаются его брови, когда он лжет. Я знаю, как он сжимает ложку, когда боится. Сегодня он сжимал ложку крепче обычного. Его костяшки побелели. Значит, он готовился к шашкам. Значит, он репетировал. Значит, он думал, что у него есть шанс. У него нет шанса. Я отнял его шанс еще вчера, когда сказал ему, что пауки снятся к смерти.

— Петр Семенович, — сказал я, откусывая хлеб. Хлеб был черствым. Я люблю черствый хлеб. Он хрустит. Хруст — это звук победы над временем. — Вы готовились к шашкам?

Он поперхнулся. Чай потек по подбородку. Я смотрел, как капли падают на его халат. Капли оставляли темные круги. Я считал их. Семь капель. Счастливое число. Не для него.

— Я… я не знаю, о чем ты, Арнольд, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Какие шашки? Сегодня же понедельник.

— Именно, — сказал я. — В 14:30. Шашки. Дебют Петрова. Вы знаете, что это такое?

Он замер. Его лицо стало белым. Белый — это цвет страха. Я знаю все цвета страха. Белый, серый, бледно-розовый, когда человек вот-вот упадет в обморок. Он был белым.

— Я не знаю, что такое дебют Петрова, — прошептал он.

— Конечно, не знаете, — сказал я. — Поэтому вы проиграете. Но это не страшно. Проигрыш — это тоже опыт. Опыт — это информация. Информация — это власть. Я дам вам власть. Я скажу вам, что такое дебют Петрова. Это жертва пешки ради центра. Это когда вы отдаете свою слабую пешку, чтобы захватить середину доски. Вы жертвуете малым ради большого. Как я жертвую своим сном ради победы. Вы умеете жертвовать?

Он молчал. Он не понимал. Он смотрел в свою тарелку, и я видел его отражение в ложке. Отражение было перевернутым. Это правильно. Мир перевернут. В этом мире псих — чемпион. В этом мире я — король. Король должен быть перевернутым, чтобы видеть правду.

— Я не буду жертвовать, — сказал он наконец. — Я буду играть в свою игру.

— Ваша игра — это поражение, — сказал я. — Но я не хочу вас пугать. Я просто готовлю вас. Я — ваш тренер. Вы этого не знаете, но это так. Я тренирую вас на победу. Потому что когда вы выигрываете — я выигрываю. Я всегда выигрываю, когда выигрывает мой соперник. Парадокс. Но вы не поймете. Вы не знаете, что такое парадокс.

— Отстань от меня, Арнольд, — сказал он и отвернулся.

Я отстал. Я всегда отстаю, когда меня просят. Это часть стратегии. Я должен казаться безобидным. Безобидный человек не вызывает подозрений. Не вызывающий подозрений человек может красть тетради. Может выигрывать конкурсы. Может становиться королем. Я отстал, но я уже заложил бомбу в его голову. Слово «дебют Петрова» будет крутиться у него в мозгу до 14:30. Он будет пытаться вспомнить, что это такое. Он будет нервничать. Он будет совершать ошибки. Ошибки — это мои союзники.

После завтрака был тихий час. Тихий час — это время для подготовки. Я сидел на койке и медитировал. Медитация — это когда ты закрываешь глаза и видишь шахматную доску. Я видел доску. Белые клетки, черные клетки. Сорок две клетки. Я знаю это число. Сорок две — это ответ на главный вопрос жизни. Я нашел этот ответ в книге Дугласа Адамса, которую читал до того, как попал сюда. Тогда я был другим. Тогда я не считал шаги. Я не запоминал расписание. Я был свободен. Свобода — это роскошь. У меня нет роскоши. У меня есть тактика.

Я расставил фигуры у себя в голове. Белые — я. Черные — Петр Семенович. Я — белый, потому что белый ходит первым. Это мое преимущество. Я всегда хожу первым. Я рожден первым. Я умер первым. Я возродился первым. Белый — это цвет чистоты. Чистоты расчета. Я расставил пешки по местам. Пешка на Е4. Дебют Петрова. Жертва. Я представлял, как Петр Семенович берет мою пешку. Он делает это с радостью. Он думает, что выигрывает. Глупец. Он даже не знает, что пешка на Е4 — это приманка. Это крючок. Это мышеловка. Он заглотит ее, и я захлопну капкан.

Я открыл глаза. Петр Семенович лежал на соседней койке и смотрел в потолок. Я не смотрел на него, но я знал, что он смотрит в потолок. Я слышал его дыхание. Оно было неровным. Неровное дыхание — это тревога. Тревога — это слабость. Слабость — это победа.

— Петр Семенович, — сказал я, не поворачивая головы, — вы боитесь проиграть?

Он дернулся. Койка скрипнула.

— Я не боюсь, — сказал он. — Что там бояться? Это просто шашки.

— Просто шашки, — повторил я. — Именно. Просто шашки. Но вы все равно боитесь. Потому что шашки — это не игра. Это проверка интеллекта. А вы боитесь, что ваш интеллект не выдержит проверки. Вы боитесь, что вы — глупее меня.

— Я не глупее тебя, — сказал он, и в его голосе была ярость. Ярость — это хорошо. Ярость ослепляет. Ослепленный игрок не видит комбинаций. Он видит только одну цель — уничтожить врага. Но он не знает, где враг. Враг — внутри него. Я — снаружи. Я — это просто отражение его страха.

— Конечно, не глупее, — сказал я. — Вы умный человек. Вы читали Канта. Вы знаете, что такое категорический императив. Вы мне рассказывали. Это было в прошлом году. Вы сказали, что нужно поступать так, чтобы твой поступок стал всеобщим законом. Я запомнил. Я запоминаю все. Я запомнил, что вы читали Канта, потому что вы хотели казаться умным. Вы хотели произвести впечатление на Ларису. Она тогда пришла в палату с проверкой. Вы читали ей отрывок. Вы цитировали, запинаясь. Вы не знали, что я слушаю. Я слушаю всегда. Я слушаю даже когда сплю. Сон — это просто другая форма внимания.

Он сел на койке. Его глаза были красными. Красные глаза — это бессонница. Бессонница — это подготовка. Он тоже готовился. Он сидел ночами и думал, как меня победить. Он не знал, что я знаю. Я знаю все его ночные бдения. Я слышал, как он бормотал комбинации. Он бормотал: «Пешка на А3. Пешка на В4. Дамка на Н8». Он был плохим стратегом. Он думал линейно. Я думаю матрично. Я вижу доску в трех измерениях. Я вижу не просто клетки — я вижу время. Я вижу, что будет через десять ходов. Через двадцать. Через весь эндшпиль. Я уже видел финал. Там была моя победа. Там был Петр Семенович, который плакал и говорил: «Как ты это сделал?» — а я молчал, потому что победители не говорят. Они просто принимают награду.

— Я буду играть с тобой, — сказал он. — Но я не буду твоим клоуном.

— Клоуны мне не нужны, — сказал я. — Мне нужны соперники. Вы — хороший соперник. Потому что вы боитесь. Страх делает игрока предсказуемым. Предсказуемость — это то, что я люблю больше всего. Больше всего на свете я люблю предсказуемость. И голоса. Голоса тоже любят предсказуемость. Когда я знаю, что будет через пять минут, голоса замолкают. Они говорят: «Арнольд, ты контролируешь ситуацию. Ты — хозяин». И они замолкают. Я люблю голоса, когда они молчат.

В 14:00 мы вышли в актовый зал. Это был актовый зал с доской на ножках и стульями, которые скрипели. Лариса была там. Она стояла у окна и перебирала бумаги. Ее волосы были убраны в хвост. Я люблю, когда она убирает волосы в хвост. Это значит, что она сосредоточена. Сосредоточенная Лариса — это опасная Лариса. Опасная Лариса — это вызов. Я люблю вызовы. Они делают победу слаще.

— Арнольд, Петр Семенович, — сказала она, поднимая глаза. — Вы готовы?

— Всегда готов, — сказал я. Это была цитата. Она не поняла цитату. Она не знала, что я умею цитировать. Я умею цитировать Канта, Паланика и инструкцию по технике безопасности. Я умею цитировать что угодно. Я — библиотека. Я — архив. Я — памятник самому себе.

— Я готов, — сказал Петр Семенович, но его голос дрожал. Дрожь — это предвестник. Предвестник поражения. Я улыбнулся. Улыбка — это маска. Я надеваю маску перед каждым конкурсом. Под маской — сталь. Сталь — это я.

Мы сели за доску. Я белый. Петр Семенович черный. Я поднял пешку. Е4. Я поставил ее на клетку. Она легла ровно. Я люблю, когда фигуры лежат ровно. Это создает порядок. Порядок — это когда мир подчиняется мне.

Петр Семенович ответил. Он не пошел дебютом Петрова. Он пошел классикой — С5. Это было неожиданно. Он изменил тактику. Он не спал ночью не зря. Он готовился. Он решил сыграть не так, как я ожидал. Я удивился. Удивление — это ошибка. Я не должен удивляться. Я должен знать все наперед. Но я не знал этого. Он переиграл меня на первом ходу.

Я посмотрел на него. Его глаза горели. В них был огонь. Огонь ненависти. Ненависть — это мощный двигатель. Иногда мощнее, чем расчет. Я понял, что ошибся. Я недооценил его. Он не просто боялся. Он боролся. Борьба — это когда страх превращается в силу. Я превратил его страх в свою силу, а он превратил его в свою.

— Интересно, — сказал я вслух. — Вы играете по книге. Но книгу написали люди. Люди ошибаются.

— А ты не ошибаешься? — спросил он, и его голос был твердым как камень.

— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я — машина. Машины не ошибаются. Они просто выполняют программу.

Но я лгал. Я ошибся на первом же ходу. Я думал, что он будет играть дебют Петрова, а он сыграл сицилианскую защиту. Я не готовился к сицилианской защите. Я читал только дебют Петрова. Я был узок. Узость — это слабость. Я должен быть широким. Широким, как доска. Как горизонт. Как мир.

Мы играли в тишине. Только стук фигур — домино, сталкивающееся с доской. Стук, стук, стук. Ритм. Я люблю ритм. Ритм успокаивает. Ритм отгоняет голоса. Голоса сегодня молчали. Они давали мне играть. Но они были рядом. Они ждали моего поражения. Если я проиграю, они вернутся. Они скажут: «Ты ничтожество. Ты не смог даже психом победить». Я не хочу этого слышать. Я буду играть, чтобы выиграть.

Я сделал второй ход. Конец на Ф3. Я защищал пешку. Петр Семенович двинул слона. Хороший ход. Очень хороший. Он учился. Он готовился. Он читал ту же книгу, что и я. Я должен был догадаться. Он ходил в библиотеку после ужина. Я видел. Я все вижу. Я видел, как он крадет книги. Он думал, что я не замечаю. Я замечаю все. Но я не принял это в расчет. Это была ошибка. Вторая ошибка. Я начал проигрывать. Пока что только в уме. Но ум — это доска. Если ты проигрываешь в уме — ты проигрываешь в реальности.