Живые не выполняют обещаний

Светлая и уютная комната со старинной мебелью нам очень понравилась: солидный пузатый шкаф, два кресла с резными кривыми ножками, две кровати, около большого окна – длинный узкий стол, за которым мы прекрасно умещались вдвоем, когда делали уроки и рисовали. Обои на стенах были светло-бежевые с розовыми цветами, и к ним в тон оказались покрывала, занавески и обивка на креслах. Из окна открывался сказочный вид на огромный лес – бескрайнее зеленое море, по которому до самой синевы неба иногда пробегали волны перешептывающейся листвы.

После того, как мы разложили вещи, нас с мамой пригласили в кабинет директора.

– Располагайся, Николь, – предложил он мне. – Выбери себе место и посиди тихонько, пока я беседую с твоей мамой. Возможно, мне потребуется узнать твое мнение по некоторым вопросам. Ответишь мне, если я тебя спрошу, ладно?

Я кивнула, потом осмотрелась и выбрала огромное кресло, стоявшее около шкафа с книгами. Мама тем временем присела на стул рядом с темным массивным столом мистера Кроуфорда.

Я не слушала, о чем они разговаривали: количество книг в кабинете вызывало во мне благоговейный трепет, но больше всего в тот момент мне хотелось нарисовать розы, которые меня потрясли настолько, что так и стояли перед глазами. Поэтому уже через несколько минут я осторожно сползла с кресла, подкралась к столу и протянула руку к стопке бумаги.

– Николь! – тихо ахнула мама.

Закусив нижнюю губу, я отвела взгляд сначала в сторону, потом робко, исподлобья, посмотрела на мистера Кроуфорда. Он чуть заметно улыбнулся мне и спросил:

– Уже заскучала? Ты хочешь что-то нарисовать? Тогда бери бумагу. У меня здесь еще и карандаши есть, смотри…

Мама выглядела растерянной. Наверное, она испугалась, что из-за моей выходки меня теперь не возьмут в эту школу.

Мистер Кроуфорд протянул мне коробку с карандашами и несколько листов плотной бумаги:

– Может, из тебя выйдет настоящий художник? Покажешь потом, что у тебя получится?

Именно в этот момент я очень хорошо его рассмотрела. Конечно, девятилетнему ребёнку практически все люди старше тридцати могут показаться древними стариками. Но я благосклонно решила для себя, что этот немолодой уже человек неплохо сохранился: высокий, подтянутый, в черных волосах совсем нет седых ниточек, так же, как на лице нет и морщин, которые в то время я считала верными признаками старости.

– Покажу, – снизошла я до ответа и вернулась в кресло.

Стоило мне только провести карандашом по бумаге, как я тут же забыла и об этом разговоре, и о том, где нахожусь. Это был как раз один из тех случаев, которые мама любила обсуждать со своими подругами. Я словно отключалась от реальности, погружаясь в свои мысли настолько глубоко, что переставала замечать происходившее вокруг. Могла подолгу неподвижно сидеть с открытыми глазами, и мама рассказывала всем, как она боится меня в такие моменты, все чаще называя их припадками.

Сначала я честно отвечала на её расспросы о том, что же я вижу и чувствую, когда так надолго замираю. Я словно смотрела удивительное кино, незримое для окружающих, видела яркие образы, слушала звучание мира, недоступное для других. Это был мир моих фантазий, в котором безобидные плюшевые драконы летали над старинными замками, полуразрушенными и увитыми плющом, а белоснежные единороги паслись на лугах с изумрудной травой… Но эта невероятная сила воображения радовала только меня. Когда я начинала рассказывать об этих снах наяву, мама заметно раздражалась, и постепенно обсуждение свернулось к пустым фразам вроде «Ты опять так делаешь!», «Ну почему ты у меня такая странная? У всех нормальные дети, не то, что ты» или «Прекращай эти глупости, или попадешь в психушку!»

Раньше я об этом не задумывалась, но вполне возможно, что эти «припадки» окончательно вывели её из себя, раз уж она решила пристроить меня в специализированную школу для таких, как я, детей…

Нарисовать розы по памяти у меня не получалось. Я буквально видела их перед собой, старательно повторяя на бумаге все изгибы лепестков, их волнистые края и острые зазубрины листьев. Изображение, во всей красе доступное внутреннему взору, ускользало и не поддавалось моим попыткам перенести его на бумагу.

Сосредоточенно сопя, я настойчиво продолжала выводить непослушные загогулины, чтобы получить удовлетворяющий меня результат. С тихим шуршанием, похожим на горестный вздох, испорченные листы бумаги один за другим слетали с моих колен на пол. Когда они закончились, я подняла голову, вернувшись в реальный мир, и увидела маму, застывшую от ужаса, и гневно сжимавшую губы так, что они побелели.

– Из меня не выйдет настоящий художник, – прошептала я, обращаясь к мистеру Кроуфорду, который все также спокойно сидел за столом, внимательно глядя на меня.

Помню, как я была расстроена своим художественным провалом. Тем не менее я подобрала с пола все листы, сложила в аккуратную стопку и осторожно вернула их директору, вместе с карандашами.

Возможно, цепкий взгляд мистера Кроуфорда смог что-то выхватить из моих каракулей, так как он решил меня подбодрить:

– У тебя все получится, Николь. Я вижу, что ты умная и способная, нужно добавить немного знаний и навыков. Думаю, в нашей школе ты сможешь многому научиться. У нас все детки особенные и талантливые.

Он еще раз изучил мои рисунки. Остановившись на одном, мягко поинтересовался:

– А ты знаешь, зачем розе нужны эти колючки?

Немного помедлив с ответом, я все-таки кивнула, продолжая смотреть в другую сторону.

– Они еще называются шипами и служат розе для защиты от… – он сделал паузу и явно хотел, чтобы я закончила предложение.

Молчать я могла очень долго. Даже зная правильный ответ на вопрос, который мне задают, я не произносила ни слова и этим часто выводила из себя родственников и учителей. Вела себя так не потому, что хотела всех позлить. Я была уверена: что бы я ни сказала, надо мной обязательно будут смеяться. Поэтому лучше молчать, стиснув зубы, и не обращать внимания на любые попытки чего-то от меня добиться.

И всё же, чувствуя, как сводит скулы от напряжения и по шее к ушам поднимается пульсирующая волна удушающего жара, я постаралась взять себя в руки и еле слышно прошептала:

– …от врагов.

– Конечно, – согласился мистер Кроуфорд. – У розы хватает врагов, поэтому она вынуждена отращивать шипы. Без них она беззащитна и беспомощна. Это уникальный цветок, красивый и загадочный. С ним связано много легенд. В нашей библиотеке можно их найти и почитать. Я уверен, в свое время ты до них доберешься. Ну, а теперь ты можешь идти в свою комнату. Устраивайся, знакомься, привыкай. Здесь тебе не понадобятся шипы, как розе, потому что у тебя здесь не будет врагов. Никто и ничто не будет тебе угрожать – это я обещаю.

Мама было привстала, чтобы проводить меня, но директор коротким движением руки её остановил:

– Не беспокойтесь, ваша дочь вполне может справиться сама. Задержитесь немного, мы с вами займемся документами. Иди, Николь, не волнуйся. Мама к тебе зайдет попрощаться.

Какое-то мгновение я колебалась, не зная, что делать: мне очень хотелось броситься к маме, крепко к ней прижаться и никуда не уходить. Но я встретила её недовольный взгляд, и меня точно окатили ледяной водой. Показалось, что она хотела быстрее закончить со всеми делами и уехать. По-видимому, она стеснялась меня, возможно, ей было стыдно, что у неё какой-то неправильный ребенок.

Опустив глаза, я вышла из кабинета в огромный светлый коридор, как будто шагнула совсем в другой мир, бескрайний и совершенно пустой. Стены раздвинулись, потолок уехал высоко вверх, пропали все звуки, словно в доме не было ни единой живой души, и я осталась совсем одна. Потом где-то рядом, почти в ушах, застучал гулкий ритм, быстрый и немного пугающий. Прислушиваясь к нему, я начала озираться по сторонам и постепенно продвигаться по коридору в неизвестном мне направлении.

В какой-то момент я решила, что заблудилась, и тут на меня налетела Линдси – растрепанное рыжее чудо с огромными глазищами. Она схватила меня за руку и потащила за собой, без умолку тараторя на ходу.

– Я приехала сюда раньше тебя, так что я здесь дольше, чем ты, поэтому я тут уже все-все знаю! – восторженной скороговоркой говорила Линдси. – Я тут все-все тебе покажу и расскажу. И все комнаты, и классы для занятий, и блибли… пибли… блибитеку! Она такая огромная, там столько книг!!! И лестницы, там даже есть лестницы! По ним можно лазить, чтобы книги достать, они так закручены смешно! Не книги, лестницы закручены! Здесь вообще все такое красивое, как в сказке! А еда какая вкусная! М-м-м! Ты любишь липкие плюшки с мокрицей? Ой, я их просто обожаю, они такие сладкие и так пахнут!.. Самые вкусные на свете!

От её болтовни почти на бегу и от мельтешения стен, дверей и окон у меня закружилась голова. Это уже позже я узнала, что озадачившие меня тогда не на шутку «липкие плюшки с мокрицей» – ужас! здесь кормят жуками! – не что иное, как булочки с корицей, похожие на те, которые пекли в нашей пекарне.

Прорваться через этот словесный поток, чтобы что-то сказать самой, было невероятно сложно, но мне не хотелось вот так сразу, сломя голову, бежать исследовать дом. Так что я просто резко остановилась и, вырвав руку, в которую вцепилась Линдси, попросила проводить меня в нашу комнату.

Порой несколько слов, сказанные молчаливым человеком, оказываются намного весомее, чем целая тысяча, произнесенная болтливым. Неожиданно рыжее чудо послушалось, и уже через несколько минут я сидела на своей кровати и рассматривала вид из окна.

На следующий день мама уехала, пообещав навещать меня каждую субботу.

Глава 2. Смерть как оправдание

«Я обязательно приеду!»

Я сошла с поезда на небольшой незнакомой станции, совершенно не понимая, зачем это делаю. Вроде бы просто сидела, наблюдала через окно, как приближается здание вокзала и поезд замедляет ход, как вдруг почувствовала, что мне обязательно нужно выйти именно здесь. Подхватила сумку и ринулась к выходу, неловко протискиваясь сквозь группу пассажиров, так некстати заполнивших коридор, и не обращая внимания на их недовольные реплики в мой адрес.

Уже оказавшись на перроне и вдыхая запахи чужой местности, я осознала, что вырвалась на свободу. Здание вокзала сверкало ярко-желтой краской и выглядело ослепительно новым и чистым. Именно такой должна быть и моя новая жизнь – чистая, яркая и ослепительная! По-видимому, заметив это жёлтое великолепие, я расценила его как хороший знак, как некий сигнальный флажок, давший команду «на старт».

Удивительно, но именно в такие моменты, когда я действовала импульсивно, я чувствовала себя живой и настоящей. Всё остальное время мне казалось, будто я нахожусь в голове у робота, смотрю на мир через его глазницы, управляю его конечностями и голосом. Словно я никогда не жила осознанно, и всё вокруг происходило не со мной, и уж точно не по моей воле.

В этот раз, когда за моей спиной закрылась дверь вагона, я испытала знакомое ощущение, что пространство вокруг меня увеличивается, становится шире, просторнее и светлее. И это мой осознанный выбор, моя свобода решать и поступать так, как я считаю нужным. От этого словно крылья за спиной вырастают!

Правда, ненадолго. Вернулась неуверенность и абсолютное непонимание – а что же делать дальше? Куда идти? Определенно, я не готова сама отвечать за свою жизнь. Я просто этому не научилась. Как моллюск, я ненадолго выглянула наружу, ощупала почву и снова спряталась в свою раковину.

Ну что же, полюбуюсь немного на жёлтый вокзал, хоть он уже и не кажется таким ярким: цвет потускнел, как будто на здание набежала тень от облака, за которым спряталось солнце.

Я нашла лавочку, опустила на неё сумку и устроилась рядом, откинувшись на спинку. Посижу немного и, может быть, приведу в порядок свои разбежавшиеся в разные стороны мысли…

Первый восторг прошел, но, оглядываясь по сторонам, я поймала себя на мысли, что мне нравится всё попавшее в поле зрения. Маленькие аккуратные домишки, зелень деревьев, птицы в небе, по которому легкой дымкой плывут облака, люди с добрыми и приветливыми лицами. Не такие, как Джарет. У него лицо словно высечено из камня. Красивое, с тонкими чертами, но жестокое. На своего отца – директора нашей школы – он был похож только угольно-черными глазами и такой же иссиня-черной шевелюрой.

* * *

Казалось бы, когда восемь лет назад я осталась одна в чужом для меня месте и среди совершенно незнакомых людей, я должна была испугаться. Но я с пятилетнего возраста подолгу не видела своих родителей, которые оставляли меня то у одних родственников, то у других, и привыкла к постоянным переменам. Правда, лет до шести я была общительным ребенком, потом уже закрылась от всех, хоть это и не мешало мне молча знакомиться с новой обстановкой.

Меня смущало и не давало покоя одно обстоятельство, которое я очень долго не могла понять: что же это за странная школа такая, которая находится так далеко от дома, и в которой мне надо жить? Может быть, это и есть та самая «психушка», куда мама так часто грозилась меня отдать? Непонимание и неведение только укрепляло меня в мысли, что я – плохой, неправильный ребенок, раз от меня решили избавиться. И это несмотря на то, что директор школы, мистер Кроуфорд, показался мне добрым и внимательным. Он вроде бы даже сумел расположить к себе остальных детей и их родителей. Наверное, он всё же хороший человек, и ничего страшного и зловещего здесь не происходит – успокаивала я себя. Намного позже, когда я повзрослела, у меня стали появляться и другие вопросы, как например, кто оплачивает моё длительное пребывание в этом заведении, или до каких пор будет продолжаться обучение? Но к этому моменту ответить на них мог только Джарет, которого я ужасно боялась.

После отъезда мамы мистер Кроуфорд заходил к нам с Линдси и спрашивал, как я устроилась и всё ли у меня в порядке. Привычно задавив в себе бурю эмоций, я тогда коротко ответила, что всё хорошо, и он ушел.

Занятия начались не сразу, а только через неделю. За это время детей познакомили друг с другом и с персоналом школы. Не думаю, что кто-то из нас сразу запомнил имена и лица шестерых взрослых, у кого-то на это ушло несколько месяцев. Сам директор со своей пожилой помощницей, миссис Андерс, провел для нас настоящую экскурсию по дому и его окрестностям, каждый раз обращая наше внимание на огромные памятки с распорядком всех дней недели, которые появились на стенах коридоров.

Первый же урок оказался абсолютно не таким, как в обычной школе, в которой я всё-таки успела проучиться два года. Учеников собрали в общей классной комнате и по одному рассадили за небольшие столики, на которые Джарет раскладывал кубики, головоломки, альбомы и краски. Всего в классе было десять детей, разного возраста, и каждому из нас давалось свое задание.

Мне все это казалось очень странным и не соответствующим моему возрасту и развитию, ведь к девяти годам я уже бегло читала и знала таблицу умножения, хоть и не стремилась этого демонстрировать. Поэтому поначалу я исподлобья присматривалась к остальным и пыталась понять, почему взрослые считают нас такими глупыми? Через несколько дней моих наблюдений я сделала вывод: все дети здесь настолько разные, что мистер Кроуфорд старается к каждому найти свой подход.

Например, Линдси была торопыгой. Она наспех выполняла свое задание и устремлялась на помощь другим, чья медлительность была для неё непостижима. Больше, чем остальным, от неё доставалось Шону, очень трогательному щуплому белобрысому мальчику, который долго и задумчиво держал в руке каждую фигурку, прежде чем положить её обратно на стол. Он даже не пытался искать какие-то соответствия. Мне казалось, что он на самом деле забывает о задании в процессе столь продолжительного созерцания. Линдси же просто взрывалась от нетерпения: она вскакивала с места и мчалась к Шону, сгребала всё с его стола и подбрасывала вверх. Фигурки разлетались в разные стороны и, падая, задевали кого-нибудь из сидящих рядом. Порой кто-то пугался и начинал плакать, тогда на помощь спешила миссис Андерс, до этого скромно сидящая в уголке с постоянным вязанием в руках. Она успокаивала детей, Джарет в это время молча стоял в стороне, равнодушно отвернувшись к окну, а директору приходилось возвращать Линдси на место и разбирать с ней её ошибки. Но он никогда не повышал на неё голос. Ни на неё, ни на кого бы то ни было ещё. Я вообще ни разу не слышала, чтобы он разговаривал слишком громко.

Подобная история повторилась несколько раз, прежде чем миссис Андерс пересела поближе к Линдси, чтобы успевать реагировать на её порывы и останавливать девочку до её импульсивных подскакиваний с места.

Что же до меня – я никуда не спешила. Не испытывая затруднений в том, как правильно сложить пирамидку или подобрать нужную фигурку к отверстию в горшочке с улыбающейся рожицей, я специально замедляла процесс, чтобы понаблюдать за тем, что происходит вокруг.

Мистер Кроуфорд очень быстро это понял. Когда он подходил ко мне, чтобы проверить, как я справляюсь, на его лице появлялась едва заметная улыбка, в глазах зажигались весёлые искорки, и он заговорщицки мне подмигивал.

Глупую на мой взгляд стадию несуразных и бесполезных кубиков я прошла достаточно быстро. Начали появляться сложные и интересные задания, и я перестала обращать внимание на других детей, сосредоточившись только на себе.

Джарет всегда присутствовал на этих занятиях и помогал отцу. Мне тогда казалось, что он тоже учится, так внимательно он слушал мистера Кроуфорда и так пристально следил за всеми его действиями. И каждый вечер он обязательно приходил и проверял, как мы выполнили внеклассные задания. Немногословный и очень сдержанный, Джарет никогда не проявлял в отношении нас никаких эмоций. Он никого не хвалил за успехи и не ругал за провалы, отмечал что-то в своем журнале и молча уходил. Высокий, худощавый, черноволосый молодой человек. Слишком серьёзный, даже мрачный, его вид постоянно вызывал во мне одно воспоминание: огромный чёрный ворон, деловито расхаживающий по веранде нашего дома незадолго до того, как взорвался мотоцикл отца.

– Как доктор в больнице, ага, – быстро кивая, важно говорила Линдси, кусая при этом карандаш и провожая взглядом выходящего из комнаты Джарета. – Он делает вечерний заход. Я знаю, я лежала в больнице, мне что-то вырезали из живота. Доктор меня проверял, утром и вечером. Он заходил во все палаты, ко всем больным. Это так и называлось: утренний и вечерний заход. Я знаю!

Итак, мы постепенно привыкали. К новой обстановке, друг к другу, к чужим людям, которые заботились о нас, к режиму и процессу обучения. Жизнь становилась обычной и размеренной. Вот только мама приезжала гораздо реже, чем обещала.

Возможно, поначалу она всё-таки волновалась за меня, даже скучала. Потом убедилась, что со мной всё в порядке: здесь меня никто не морит голодом, не наказывает за промахи, а наоборот, хвалят. Наверное, спустя пару недель она успокоилась, или же устала от регулярных поездок ко мне. Думаю, скорее всего, она просто осознала, насколько свободнее стала после того, как избавилась от своего странного ребенка. Конечно, теперь она могла посвятить гораздо больше времени общению с подругами, походам по магазинам с ними же, и другим развлечениям, которым я только мешала, находясь с ней в одном доме. Следить же за моим развитием и слишком мелкими шажками к успеху оказалось довольно скучным занятием, да и мотаться каждые выходные туда-сюда, конечно же, становилось утомительно и накладно. Вполне вероятно, она не раз пожалела о своем опрометчивом обещании навещать меня каждую субботу. В любом случае, промежуток времени между её визитами в школу вырос сначала до трёх недель, а потом и до месяца.

Но однажды она не приехала.

Я жила в школе почти год. Приближался мой день рождения, и я надеялась, что она вспомнит обо мне и у нее появится желание меня увидеть. И может быть, она всё-таки найдёт возможность отложить другие дела, сможет примчаться и остаться со мной чуть подольше, хотя бы на пару дней. Помню переполнявшее меня волнение и трепетную надежду, когда я часами торчала в холле, глядя в окно, из которого видны были ворота. Я ждала, когда они распахнутся, и я увижу мамин старенький автомобиль, въезжающий во двор…

В один из таких дней Джарет, как обычно проверив вечером нашу с Линдси внеклассную работу и уже собираясь уходить, вдруг повернулся ко мне и непривычно участливо сказал:

– Ники, я заметил, как ты ждёшь свою маму. Поэтому позвонил ей и напомнил о твоём дне рождения. Хочу тебя обрадовать: она обещала, что обязательно приедет.

Мы почти никогда не видели, как он улыбается. А тут на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, словно он меня подбадривал.

Конечно, от радости я запрыгала по комнате, потом ко мне подскочила Линдси, и мы закружились, взявшись за руки. Как закрылась дверь за Джаретом никто из нас и не заметил.

Накануне моего праздника разразилась страшная гроза. Тучи, закрывавшие небо и уже пролившиеся дождём, не расходились и на следующий день. Они окрасили всё вокруг в мрачные призрачные цвета, поблекли даже зелень деревьев и мои любимые розы.

По субботам у каждого из воспитанников были свои внеклассные занятия. На этот раз меня от них освободили, и в честь моего дня рождения во время обеда всех угощали тортом и разными вкусностями, которые специально для таких случаев готовила школьная повариха. Мне совсем не хотелось есть, но пришлось заставить себя и попробовать хотя бы торт. Иначе, я бы обидела довольную своими кулинарными изысками добрую толстуху, которую неимоверно радовал вид детей, поглощавших любую её стряпню. Этому меня всегда учила мама: ни в коем случае нельзя обижать людей, которые старались и что-то для тебя делали.

Потом я сидела у окна в холле до глубокого вечера, до тех пор, пока за стеклом не начала сгущаться темнота, мягко и неумолимо обволакивающая окрестности. Зажглись фонари в саду, но их свет как будто тонул в подступавшей мгле. Ещё немного – и сад почти исчез, а оконное стекло превратилось в зеркало, в котором отражалась только бледная девочка с тоскливым взглядом, одиноко сидевшая в огромном холле. Тогда я прижалась лбом и носом к холодному окну и загородила глаза ладонями, чтобы лампы позади меня не мешали мне всматриваться в ночной пейзаж.

«Мне нужно ещё немного продержаться, – уговаривала я себя, стараясь меньше дышать на стекло, чтобы оно не запотело. – Ещё чуть-чуть, и мама приедет… Джарет ведь сказал, что она обещала, значит, так и будет! Она приедет, приедет, приедет…»

Я слушала только свои мысли, повторяя их в снова и снова, видела только размытые пятна света от фонарей в ночном саду.

Вдруг на моё плечо легла чья-то рука. Она была даже холоднее, чем оконное стекло, остужавшее мой пылающий лоб. От неожиданности я подпрыгнула, задохнувшись криком.

– Это я, Ники, – тихо и далеко, как из-под одеяла, прозвучал голос Джарета. – Хватит тут сидеть, не изводи себя напрасным ожиданием. Это бесполезно. Твоя мама не приедет.

Застыв на месте, я разглядывала отражение Джарета, стараясь догадаться по выражению его лица о том, что же он ещё скажет. Он, в свою очередь, какое-то время наблюдал за мной. Молчание слишком затянулось, и я с волнением и обидой спросила:

– Почему? Она ведь обещала!

Лицо Джарета дернулось, но он ответил мне совершенно без эмоций:

– Иногда люди обманывают, обещая невыполнимое, хотя заранее знают, что не смогут сделать то, о чем говорят. А иногда обстоятельства складываются против них.

– Мама меня обманула? – не поверила я.

– Скорее второе. Обстоятельства. Единственное оправдание, которое заслуживает прощения.

– Какое же?

– Смерть… Ливень размыл дорогу, и машина твоей мамы сорвалась в ущелье. По-видимому, она не справилась с управлением.

Как смерть? Что значит «не справилась»? Мне казалось, что Джарет говорит на каком-то неизвестном мне языке, настолько странно звучали его слова. Разум отказывался понимать их смысл и, тем более, в него верить. Я больше ничего не видела вокруг себя. Внутри меня словно что-то заледенело и с треском раскололось. Руки задрожали, а ноги стали какими-то ватными и совсем чужими. Странно, но тогда я не проронила ни одной слезинки. Просто окаменела и перестала что-либо воспринимать.

Так я узнала, что мамы больше нет. Линдси мне потом рассказала, что Джарет сам принес меня в комнату на руках, положил на кровать и ушел. Вскоре прибежала наша добрая миссис Андерс и развела какую-то деятельность вокруг меня. А я просто лежала в постели и молча смотрела в потолок.

Не помню, что происходило вокруг меня, тогда мне до этого не было никакого дела. В голове звучали слова Джарета: «Твоя мама не приедет» и «Единственное оправдание, которое заслуживает прощения, – это смерть».