Сердце дракона

Передо мной был молодой человек. Ему вряд ли было больше тридцати. Он сидел в высоком кресле, но не откинувшись, а собранно, позвоночник прямой, плечи расправлены под темным, строгим камзолом, более похожим на военный мундир, чем на академическую рясу. Он был высок – это читалось даже в сидячем положении, с резкими, четкими чертами лица: высокие скулы, прямой нос с легкой горбинкой, твердый, точно высеченный подбородок. Его волосы, черные как смоль, были коротко и практично острижены, открывая высокий, мыслительный лоб.

Но главное – его взгляд. Темные, почти черные глаза, лишенные видимой эмоции, смотрели на меня с безмятежной, леденившей душу интенсивностью. Он не улыбался, не хмурился. Он изучал. Впитывал каждую деталь – от неуверенности в моей позе до, вероятно, отблеска огня в моих глазах. Он сидел совершенно неподвижно, и эта неподвижность была пугающе неестественной, словно он был не человеком, а прекрасной, ожившей статуей, наделенной сознанием. Он молча наблюдал, как я осматриваюсь, давая мне время прийти в себя, оценить обстановку, понять, в чьем присутствии нахожусь. Это была не любезность, а стратегическая пауза, позволяющая ему оценить мою реакцию.

Поняв, что мой беглый, потрясенный осмотр окончен и взгляд наконец остановился на нем, он сделал одно-единственное движение. Не встал. Не наклонился. Лишь слегка, почти неприметно, поднял кисть правой руки с длинными, тонкими пальцами и указательным жестом, точным и экономным, как удар шпаги, обозначил высокий стул из темного дерева с прямой спинкой, стоящий напротив его стола.

– Присаживайтесь, – прозвучал его голос.

Голос был низким, ровным, бархатистым, но лишенным какого-либо тепла или личной заинтересованности. В нем не было и неприязни – лишь абсолютная, отполированная нейтральность. Это был голос, привыкший к тому, что его не просто слышат, но внимают каждой интонации. Голос, который не спрашивал, а констатировал, превращая вежливое предложение в неоспоримую директиву. В этом коротком слове заключалась вся суть его власти – тихой, уверенной и не допускающей возражений.

Я послушно опустилась на стул, сложив руки на коленях в зеркальном отражении позы Мурасы накануне. Сердце колотилось где-то в горле. Я приготовилась слушать. Слушать приговор, объяснение, свою новую судьбу.

Глава 5

Итак, – начал он, сложив пальцы перед собой на столешнице. Его взгляд был направлен прямо на меня, оценивающий и лишенный сантиментов. – Меня зовут ректор Ревус. Поздравляю, вы зачислены в Академию Стихий.

Он сделал небольшую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.

– Правда, обучение началось месяц назад, но раз уж так получилось… нагоните. Этот год все студенты первого курса учатся вместе общеакадемическим дисциплинам. Со второго курса происходит разделение по факультетам. А так как вы прибыли к нам через Портал Огненной Глубины, ваш факультет предопределен – Огненный.

Ревус говорил четко, по делу, будто зачитывал устав. В его голосе не было ни капли приветствия или попытки смягчить удар новизны. Это был набор фактов, которые мне надлежало принять как данность.

– Если будете хорошо учиться, стипендия будет повышенной. Ее вам будет хватать более чем. График стандартный: пять дней учебы, два дня выходных. В выходные разрешено посещать город в долине. Постарайтесь, – он чуть заметно выделил это слово, – без происшествий.

Он сделал паузу и посмотрел на меня таким взглядом, будто я сама по себе являлась ходячим происшествием, требующим особого надзора. Меня, не скрою, покоробило, и на лице, видимо, отразилась обида. Он заметил и, почти незаметно, чуть отвел взгляд.

– Не обижайтесь, – продолжил он, и в его низком голосе прозвучала легкая, усталая укоризна. – Но характер огненных, как правило, вздорный. Там всегда что-то происходит.

Он как-то кисло, одним уголком рта, улыбнулся. Словно от одной мысли о выходках студентов-пироманов у него начинала болеть голова. Видимо, от моего факультета у него и правда было много хлопот.

– Жить вы будете в общежитии. Первая башня справа от главного входа. Комендант определит вас в свободную комнату и объяснит правила. Учебники – в библиотеке на первом этаже. Обучение длится пять лет. Если проявите себя, после выпуска проблем с трудоустройством не будет.

Я согласно кивала, впитывая информацию. Большая часть этого была уже известна от Мурасы. В остальном, как я думала, разберусь по ходу. Но внутри все сжималось в тугой узел в ожидании возможности задать главный, единственно важный вопрос.

Наконец, он закончил свой краткий инструктаж.

– Вопросы?

Я собралась с духом.

– Мне все понятно, ректор Ревус. Часть этого мне уже сообщили. Но… мне сказали, что я могу передать весточку родным. Чтобы они хотя бы не переживали так сильно.

– Да, – подтвердил он без лишних слов. – Могу отправить письмо. Но один раз.

– Да, да, я знаю, – поспешно согласилась я. – Когда это можно сделать?

Он молча протянул мне через стол лист плотной, слегка шероховатой бумаги и предмет, похожий на нашу ручку по форме, но не по сути. Это была гладкая палочка из темного дерева с металлическим наконечником. Чернил в привычном понимании не было, но когда я взяла ее, кончик начал испускать ровную, насыщенно-черную линию, которая ложилась на бумагу невероятно плавно и мягко. Писать ею было удивительно приятно как потом выяснилось.

Как начать? Что написать, чтобы успокоить их, когда сама я успокоиться не могу? Это было невыносимо трудно. Ректор, к его чести, дал мне время, занявшись бумагами на столе, чтобы не смущать своим взглядом. За что ему огромное спасибо.

Чистый лист плотной, слегка шероховатой бумаги лежал передо мной, безмолвный и осуждающе пустой. Металлический наконечник странной ручки в моей дрожащей руке казался невероятно тяжелым. Как начать? Какими словами можно описать катастрофу, которая не является катастрофой? Как сказать о невозможном, не сломав сердце тому, кто будет это читать?

Я закрыла глаза на мгновение, вдохнула запах старого дерева и воска из кабинета ректора и представила ее лицо. Мамино лицо. Уставшее после смены, но всегда освещенное внутренним светом, когда она смотрела на меня. Я услышала в памяти ее голос: «Бесенок ты мой…»

И ручка сама потянулась к бумаге. Чернила, скорее – темная, самоизлучающаяся субстанция – ложилась на лист плавно и беззвучно, буква за буквой выстраиваясь в строчку, полную невыразимой тоски и любви.

«Мамочка моя, привет.»

Первая строчка вышла простой, почти будничной. Словно я просто пишу из другого города. Но в этой простоте уже таилась бездна. Не «мама», а «мамочка моя» – уменьшительно-ласкательное, которое я позволяла себе редко, только в моменты особой нежности или вины. Сейчас было и то, и другое.

«Это я, твой бесенок.»

Слово «бесенок» заставило мои глаза снова наполниться влагой. Это было наше, домашнее, ее прозвище для меня, полное снисходительной любви к моей неугомонности. Я подписывалась им, как печатью, как паролем, подтверждающим: да, это твоя дочь, та самая, несмотря на все невероятное, что будет дальше. Это был крик: «Узнай меня! Верь, что это я!»

«Это очень трудно, и я не знаю, как все объяснить.»

Признание собственного бессилия. Попытка подготовить, смягчить удар. Я писала не как уверенная в себе Лара, а как потерянный, испуганный ребенок, который сам не до конца понимает, что произошло. Фраза дрогнула на бумаге, буквы в слове «трудно» сжались, будто от холода.

«Меня тянуло в Карпаты не просто так.»

Здесь я пыталась дать логику, корень, причину. Чтобы у нее не осталось мысли, что это был просто несчастный случай на глупом приключении. Чтобы она поняла – в этом был рок, предначертание, некая высшая причина, которую я не могла игнорировать. Это была попытка оправдать свой уход, свой выбор.

«Там был портал, и меня перенесло в этот мир, из которого я не смогу вернуться назад.»

Главный приговор. Самое страшное. Я выписала слова «портал» и «перенесло» четко, почти сухо, боясь, что если вложу в них эмоцию, они покажутся бредом. Но фраза «не смогу вернуться назад» вышла с нажимом, чернила там легли гуще, бумага чуть продавилась. Это была линия, которую я подводила. Окончательная. Без вариантов. После нее в письме повисла незримая пауза – место для ее тихого крика, для стула, отодвинутого в ужасе, для руки, вцепившейся в сердце.

«Но я жива, и у меня все хорошо.»

Срочная, поспешная прививка против отчаяния. Я впихнула в эту строчку всю свою показную, натянутую бодрость. «Жива» – главное. Все остальное вторично. «Все хорошо» – самое большое и необходимое вранье в моей жизни. Оно должно было стать щитом для нее. Если у меня «все хорошо», значит, она может не рвать на себе волосы от беспомощности. Значит, у нее есть хоть какая-то опора.

«Меня зачислили в академию и дали хорошую стипендию.»

Попытка показать, что жизнь здесь имеет структуру, смысл, перспективу. Что я не бродяга в чужом мире, а студентка. Что обо мне позаботились. «Стипендия» – такое земное, понятное слово, символ стабильности. Я вписала его, как гвоздь, которым прибивала к земле эту невероятную реальность, пытаясь сделать ее осязаемой и приемлемой.

«Не переживай за меня.»

Тихое, беспомощное, детское упрашивание. Зная, что она будет переживать каждую секунду. Зная, что эта просьба тщетна. Но я должна была это написать. Должна была дать ей хоть какую-то команду, инструкцию к выживанию в этой новой реальности, где ее дочь существует за пределами досягаемости.

«Я найду способ связаться с вами. Ну или хотя бы писать вам.»

Бросок в темноту. Обещание без гарантий. Соломинка надежды не только для нее, но и для меня самой. Если я пишу, что найду способ, значит, я верю, что он есть. Значит, эта связь – не окончательный разрыв. Слово «хотя бы» выдавало всю шаткость этой надежды, но я оставила его – как честность перед самой собой.

«Люблю вас.»

«Вас» – потому что там был и папа, и сестра. Это была общая, всеохватывающая любовь, мой последний, самый сильный щит, который я могла им отправить. Коротко, без красивостей. По-солдатски. Потому что больше слов уже не было.

«Ваша Лариса.»

И подпись. Не «Лара», к которой я так стремилась, а данное ими имя – Лариса. Полное, настоящее. Возвращение к истокам. В этой подписи была вся капитуляция, вся тоска и вся правда. Это была я – их дочь, какой они меня знали и любили, прощаясь с ними из другого мира.

Я оторвала кончик пера от бумаги. Написанное дышало на столе, живое и ранимое. Каждое слово было выстрадано, каждая буква стоила мне сил. Это был не просто текст. Это была часть моей души, упакованная в строки и отправляемая домой в виде последней, невозможной весточки.

Закончив, я сжала губы, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Не удержавшись, я тихо шмыгнула носом. Ревус поднял на меня глаза. Он ничего не сказал, но что-то в его жестком взгляде на мгновение смягчилось, стало почти человечным.

– Вы закончили?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Тогда мне нужна ваша кровь. – Я округлила глаза.

– Немного, – продолжил он, как будто это было самым обычным делом. – Чтобы найти канал, по которому смогу перебросить письмо.

Ректор Ревус, не говоря больше ни слова, отодвинул один из ящиков своего монументального стола. Движение было точным и привычным. Ящик открылся беззвучно, скользя на салазках из полированного дерева, и из его темной глубины он извлек небольшой нож.

Предмет этот был не просто инструментом. Он был произведением искусства, мрачным и прекрасным. Ножны были из той же черной, отполированной до зеркального блеска древесины, что и стол, и украшены серебряной насечкой. Но когда он извлек клинок, я задержала дыхание.

Рукоять была из черного дерева, холодного и тяжелого на вид, инкрустированного серебром. Узоры не были просто геометрическими линиями – это были извивающиеся, динамичные языки пламени. Они бежали по рукояти снизу вверх, то сливаясь, то расходясь, и казалось, будто свет в кабинете заставляет серебро мерцать, создавая иллюзию живого огня, застывшего в металле. В основании рукояти, у гарды, пламя образовывало стилизованную букву «R» – вензель, вероятно, самого ректора.

Но главное – лезвие. Оно было не таким, как у обычных ножей. Узкое, как лезвие стилета, не больше сантиметра в самой широкой части, оно сужалось к острию с математической, хирургической точностью. Металл был темным, матовым, поглощающим свет, а не отражающим его, лишь по самому лезвию бежала тончайшая, острая как бритва полоска сияющего серебра. Оно не сверкало – оно обещало. Обещало абсолютную, чистую остроту, способную разделить материю без усилия и боли. Сам клинок казался не куском заточенного металла, а скорее воплощенной идеей разреза, воплощением понятия «острота».

Ревус держал его с небрежной, но полной уважения уверенностью человека, знающего каждую зазубрину и каждый грамм веса своего инструмента. Его пальцы легли точно на насечки между серебряными языками пламени, не закрывая красоты узора.

Затем он поднял на меня свой непроницаемый взгляд и, не произнося больше слов, протянул ко мне другую руку. Не та, что держала нож. Левую. Он протянул ее ладонью вверх. Жест был одновременно и повелительным, и странно открытым. Его ладонь была широкой, с длинными пальцами и четкими линиями, лишенная каких-либо украшений или следов грубого труда, но излучающая скрытую силу. Она лежала между нами как безмолвный алтарь, ожидающий жертвы. Он не схватил мою руку, не попытался силой. Он предложил. Давал мне последний шанс проявить волю, согласиться на этот древний и пугающий ритуал добровольно. И в этой его сдержанной, холодной вежливости было что-то более устрашающее, чем любое принуждение.

– Дайте свою руку.

Я, завороженная, протянула ему указательный палец. Он осторожно взял его своими прохладными, сухими пальцами и легчайшим, точным движением проткнул подушечку лезвием. Оно было настолько острым, что я не почувствовала ничего, кроме легкого давления, а затем – теплой струйки крови, побежавшей по пальцу.

Ректор взял небольшой хрустальный сосуд, который я раньше не замечала, и собрал в него несколько капель моей крови. Затем, держа сосуд перед собой, он начал тихо и быстро произносить слова на языке, который я никогда не слышала. Звуки были низкими, гортанными, полными внутренней силы. Наблюдать за этим было одновременно жутко и завораживающе. Это было так необычно, так далеко от всего, что я знала.

Спустя пару минут из сосуда потянулся тонкий фиолетовый дымок, завивающийся в причудливые спирали. Ревус поднес к этому дымку мое письмо. Бумага не загорелась, а словно начала растворяться, таять на глазах, впитываясь в дым, пока не исчезла без следа.

Я, завороженная, смотрела на его теперь пустую руку.

– Как… как узнать, что они его получили? – выдохнула я.

Ректор не ответил сразу. Я уже решила, что он проигнорирует мой вопрос, но он тихо сказал:

– Они его уже получили.

– Как вы узнали? Вы знаете их реакцию? Что с ними? – вопросы посыпались из меня один за другим, смесь надежды и новой тревоги.

Ректор выставил руку ладонью ко мне в спокойном, останавливающем жесте.

– Я не могу ответить вам конкретно на все вопросы. Так как я создал канал перехода, я чувствую и второй его конец. Отдаленно, конечно. Я чувствую… облегчение на той стороне. Волнение и переживания стихли. Вам удалось успокоить своих родных.

Он откинулся на спинку кресла, его лицо снова стало непроницаемым.

– Теперь можете идти обустраиваться. А то не успеете на ужин. Столовая, кстати, тоже на первом этаже.

Я молча кивнула в знак благодарности, встала и вышла. В приемной секретарь подняла на меня взгляд.

– Уже все? – спросила она деловым тоном и протянула мне несколько листов. – Вот ваше расписание и список необходимого для начала обучения.

Я взяла бумаги. Она тут же вернулась к своей работе, а я отправилась на поиски своей башни. К слову, плутать не пришлось. Я спустилась на первый этаж и пошла направо. Дойдя до конца коридора, увидела развилку: направо и налево. Вспомнив указание ректора, я выбрала правый проход.

Зайдя в башню, я оказалась в просторном круглом холле. В центре, за массивным столом, восседала женщина средних лет с усталым, но бдительным лицом и пучком седеющих волос, собранным в тугой узел. Она подняла на меня взгляд поверх очков.

– Новенькая? – спросила она сипловатым голосом.

Я кивнула.

– Ну что ж, новенькая, получай необходимое.

Госпожа Шалле, тяжело вздохнув, как будто выполняя сию обязанность в тысячный раз за долгую карьеру, встала со своего скрипящего кресла. Её массивная фигура в простом темном платье скрылась за дверью в подсобное помещение прямо за её столом. Дверца была низкой, и ей пришлось слегка пригнуться.

Через мгновение оттуда послышался лязг, шуршание и невнятное ворчание, а затем она начала появляться в проеме, вытаскивая за собой целую гору вещей. Это не было организованной выдачей. Это походило на извержение вулкана, извергающего не лаву, а предметы первой академической необходимости.

Я стояла, как вкопанная, и смотрела на растущую на столе передо мной кучу с нарастающим, легким ужасом. Мысли путались: «Куда это всё? Как я это донесу до комнаты? У них тут, что, носильщиков нет?» Вещи формировали хаотичный, но впечатляющий по объему ассортимент.

Сперва на стол легло нечто знакомое – еще один кожаный комплект, точь-в-точь как тот, что был на мне. Его положили с глухим стуком, и я мысленно назвала его «сменным боевым костюмом». Рядом, контрастируя мягкостью, оказался хлопковый комплект для сна: широкие, удобные брюки серого цвета и свободная рубашка-оверсайз из небеленого полотна, пахнущая свежестью и сушкой на ветру.

Затем пошли банки и склянки. Их было с полдюжины, разных размеров и форм, из непрозрачного матового стекла или глазурованной керамики. На одних были вытиснены непонятные символы, на других – крошечные, аккуратные этикетки. Они звенели, соприкасаясь, обещая внутри гели для душа, мыла или что-то более загадочное.

Сверху шлепнулись две «ручки» – точнее, те же изящные деревянные палочки с металлическим наконечником, что давал Ревус. Они лежали, как драгоценные инструменты, рядом со стопкой тетрадей.

А тетради… они были особенными. Их обложки были не из картона или кожи, а из какого-то плотного, слегка упругого материала, отливающего перламутровыми переливами. Цвет менялся в зависимости от угла зрения: с изумрудно-зеленого на сине-фиолетовый, с фиолетового на медный. Будто внутри застыли и переливались масляные пятна. На каждой обложке в углу был вытиснен символ – стилизованное пламя в круге, мой новый факультетный герб.

Завершали комплектацию два больших, грубоватых, но мягких полотенца из того же качественного хлопка и комплект постельного белья. Простыня и наволочки были из плотного, приятного на ощупь льна, а стеганое одеяло в пододеяльнике – легкое, но на удивление теплое, набитое, как позже выяснится, пухом местных птиц, похожих на гусей.

Всё это вместе образовывало не просто «приличный комплект», а целый грузовик личного имущества, которое теперь предстояло как-то унести, обустроить и освоить. Я смотрела на эту кучу, чувствуя, как ответственность и некоторая доля отчаяния тяжелеют у меня на плечах буквально и метафорически. Это был мой стартовый капитал в новом мире. И его физический вес был первым практическим испытанием.

Когда она закончила, то тяжело вздохнула:

– Меня зовут госпожа Шалле. Подходи, как что-то из выданного закончится. Постель меняем раз в неделю, полотенца – тоже. Комната твоя на третьем этаже, номер 306. Живете по двое. В столовую не опаздывать – кормят по графику. Всё поняла?

Я закивала, чувствуя себя перегруженной информацией.

– Спасибо большое.

– Ну, ступай, – буркнула она. – До ужина всего час, а тебе еще книги получить.

Собрав все выданное в неловкую, громоздкую охапку, я потащилась к каменной винтовой лестнице, ведущей вверх, в башню. Вещи были разные по форме и размеру: тюк с бельём пытался выскользнуть из-под подбородка, банки в сумке позванивали, тетради угрожающе скользили по гладкой коже куртки. Идти было тяжело даже мне, привыкшей к походным рюкзакам и длинным переходам. Но тяжесть была особая – не ровная нагрузка на плечи, а эта неудобная, разбалансированная ноша, которая тянула в разные стороны и заслоняла обзор.

Я так сосредоточилась на том, чтобы не уронить всё к чертям, и одновременно задумалась о предстоящем: о чужой комнате, о соседке, о тысяче непонятных правил, об учёбе в магической академии, – что пропустила высоту одной из ступенек. Нога, ожидавшая привычного подъёма, наткнулась на каменный выступ, и я резко, нелепо, пошатнулась вперёд. Из-под руки выскользнули и с глухим шлёпком полетели вниз по лестнице две тетради в переливающихся обложках. Я инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая неминуемого и болезненного падения вместе со всей своей новой жизнью в виде этой охапки хлама.

Но падение не состоялось. Чья-то сильная, уверенная рука вдруг схватила меня под локоть – не грубо, а точно и крепко, как железный захват. Другая рука легла мне на спину, помогая выровнять центр тяжести и откинуться назад, на устойчивую ступень. Это была поддержка, в которой не было ни секунды колебаний. Я замерла, сбив дыхание, всё ещё не видя спасителя из-за груды вещей перед лицом.

Потом я осторожно наклонила голову, пытаясь заглянуть за баррикаду из тюков. И увидела его.

Спасителем оказался парень. Симпатичный. Лет двадцати с небольшим, не выше меня намного. Его лицо с открытыми, добрыми чертами было теперь на одном уровне с моим. Но больше всего привлекали внимание волосы. Они были русые, цвета спелой пшеницы, коротко стрижены по бокам, но на макушке целая прядь – или даже несколько – непослушно и задорно торчала вверх, будто её только что взъерошил ветер или статическое электричество. Она создавала впечатление лёгкой, немного небрежной энергии. «Наверное, мода такая здесь», – мелькнула у меня быстрая, отвлечённая мысль, пока мозг перезагружался после испуга.

И тогда он улыбнулся. Улыбка появилась не сразу – сначала в его карих, тёплых, как осенний дуб, глазах мелькнула озабоченность: «Всё в порядке?». А потом, убедившись, что я не рухну, а просто стою в ступоре, его губы растянулись в открытой, доброжелательной, чуть смущённой за себя улыбке. В ней не было ни намёка на снисхождение или попытку блеснуть геройством. Была простая, искренняя готовность помочь и лёгкое облегчение, что всё обошлось. Улыбка, от которой вокруг глаз собрались лучики мелких морщинок – знак того, что улыбается он часто и охотно. В этой улыбке, в этом непосредственном взгляде было что-то настолько простое и человечное после ледяной сдержанности Ревуса и усталой деловитости Шалле, что внутри у меня что-то дрогнуло и невольно расслабилось.

– Осторожнее. Ты новенькая? Давай, помогу?

Я, с облегчением, согласилась. Тащить все это еще целый этаж не хотелось.

– Меня зовут Крис. А тебя?

– Лара, – ответила я, наконец переложив часть вещей в его протянутые руки.

– Здорово, Лара! Значит, будем вместе учиться. Я тоже на первом курсе. Спрашивай, если что – помогу, – его улыбка была такой искренне доброй, что отталкивать его помощь не было резона. Все же, тут нужно с кем-то общаться.

– Да, хорошо. Спасибо. Моя комната 306.

Мы дотащили вещи до двери. Я снова поблагодарила его.

– А то мне еще в библиотеку надо успеть, – вздохнула я, глядя на список.

– Ой, давай я тебе принесу, если хочешь, конечно, – тут же предложил Крис. – А ты пока располагайся.

Я почти сразу согласилась. Тянуть еще и стопку книг не было никаких сил. Я дала ему список из расписания, и он, весело кивнув, убежал, пообещав вернуться через полчаса.

Ну, а я, наконец, вздохнула полной грудью и открыла дверь в комнату 306. Пришло время осваиваться.

Глава 6

Дверь за мной закрылась, и я замерла на пороге, ошеломленная открывшимся видом. В комнате царил такой хаос, что первое мгновение я подумала, не ворвался ли сюда мини-торнадо.

Вещи лежали, сидели и висели везде, где только можно было представить: на обеих кроватях, на стульях, даже часть нарядных тканей примостилась на спинке кресла у окна. Девушка с облаком белых кудряшек металась между шкафом и зеркалом, держа в руках то одно платье, то другое, оживленно бормоча себе под нос: