Сердце дракона

Тропа сузилась, превратившись в каменистую ленту, петляющую между замшелыми валунами, будто разбросанными древним великаном. Корни деревьев, толстые, как удавы, переплелись под ногами, то образуя естественные ступени, то хитрые петли, за которые так и норовил зацепиться носок ботинка. Приходилось смотреть под ноги, но я все равно ловила себя на том, что то и дело поднимаю голову, завороженная.

Стволы буков, покрытые гладкой серебристо-серой корой, напоминали колонны забытого храма. Мох обволакивал их с одной стороны – мягкий, изумрудный, бархатный. Казалось, если прикоснуться, рука утонет по локоть. Вокруг царил полумрак, зеленоватый и живой. Тишина здесь была иной – не пустой, а наполненной. Она состояла из капели влаги с листа где-то наверху, из далекого стука дятла, из собственного стука сердца в ушах. Воздух был настолько чист, что им почти можно было напиться, и с каждым глотком чувствовалась легкая сладость, словно от горных трав.

Иногда лес расступался, и мы выходили на солнечные полянки, где трава по пояс была усыпана полевыми цветами – синими колокольчиками, белыми ромашками, розовым иван-чаем. Здесь было тепло, жужжали пчелы, и открывался вид на уходящие вдаль, волна за волной, сизо-голубые хребты, теряющиеся в дымке. А потом тропа снова ныряла в прохладный, сумрачный тоннель из деревьев.

Под ногами хрустел мелкий щебень, скользила глина после недавнего дождя в низинах. Тропа то взбиралась круто вверх, заставляя учащенно биться сердца и глубже вдыхать прохладный воздух, то плавно спускалась в седловину, где стояла особенная, болотистая тишина и папоротники раскидывали свои огромные, резные вайи, словно зеленые фонтаны.

Шли мы цепочкой, растянувшись. Где-то впереди слышался смех и болтовня Кати с кем-то, позади – тяжелое дыхание тех, кому давался нелегко подъем. Я шла где-то посередине, нащупывая свой ритм – не слишком быстро, чтобы не выдохнуться, но и не медленно, чтобы не терять динамику. Этот ритм, стук сердца, шуршание рюкзака за спиной и гипнотическая красота леса вокруг постепенно сливались в одно медитативное состояние. Мысли утихали, оставалось только тело, движущееся вперед, и взгляд, впитывающий эту древнюю, мудрую, бесконечно сложную и прекрасную жизнь леса, которая шла своим чередом за века и тысячелетия до нас и будет идти еще долго после.

И сквозь всю эту физическую усталость и красоту, сквозь шелест листвы и пение птиц, нарастало то самое странное чувство. Будто эти тропы, эти камни, покрытые мхом, этот воздух – не просто пейзаж. Будто они меня ждут.

С каждым шагом мое сердце билось все чаще и настойчивее, будто у влюбленной дурочки перед свиданием. «Что происходит со мной?» – никак не могла я понять это странное, щемящее волнение.

Мы сделали привал на живописной поляне с видом на долину. Открывавшаяся панорама была настолько прекрасной, что не хотелось уходить. Но гид успокоил, сказав, что место, где мы остановимся на ночлег будет, куда краше чем это. Перекусив, мы двинулись дальше. Гид, не уставая, продолжал свои рассказы – об истории, мифах, местной флоре и фауне. Катя, идя рядом, вторила ему своим непрекращающимся потоком слов. Я же старалась экономить силы, отвечая в основном кивками или односложно.

К вечеру идиллическая картина похода начала давать трещины. Солнце, еще теплое, но уже не такое яростное, косилось сквозь деревья, а вместе с его мягкими лучами из травы и сумерек поднялась настоящая туча гнуса – мелкого, назойливого, звенящего облаком вокруг каждого путника.

Именно тогда «дискотечный дуэт», как мысленно окрестила я девушек в мини-шортах и топиках, – Света и Алина – окончательно сдулся. Их бодрый смех и кокетливые пересмешки, звучавшие все утро, сменились сначала раздраженным шлепаньем по открытым ногам и плечам, а затем и откровенными капризами.

– Ой, ну что это за жужало такое! Оно повсюду! – визгливо воскликнула Света, отчаянно маша руками перед лицом, словно отбивалась от роя пчел, а не от пары комаров. – Я вся искусана! У меня аллергия!

– У меня тоже! – тут же подхватила Алина, с отвращением разглядывая свою идеально загорелую, а теперь покрытую розовыми пятнами голень. – И чесаться уже начинает! Где-нибудь поблизости есть речка? Мне надо смыть эту гадость.

Гид, Павел, обернулся, его спокойное лицо выражало легкое утомление.

– До ближайшего ручья еще минут сорок хода. И он ледяной. Лучше просто не чесать и использовать репеллент. У кого-то есть?

Катя, добрая душа, тут же полезла в свой рюкзак. Но Света только брезгливо сморщила нос:

– Фу, от вашей химии потом волосы вонять будут. Я натуральными маслами пользуюсь.

– Ну и как, помогают? – не удержалась я, кивнув на свежую, аленькую точку у нее на ключице.

Света лишь обиженно фыркнула и отвернулась.

Но главной проблемой стала усталость. Девушки явно не рассчитывали на такие расстояния. Их легкие балетки, идеальные для фотосессии на фоне леса, оказались совершенно бесполезны на каменистой тропе. Каблуки (да, на крохотных балетках тоже были каблуки!) скользили, мелкие камушки забивались внутрь.

– Я больше не могу, – заныла Алина, опускаясь на первый попавшийся валун, не обращая внимания на влажный мох. – У меня ноги отваливаются. Мы вообще скоро придем? Вы нам еще утром говорили, что «совсем недолго»!

Павел вздохнул, сверяясь с картой на GPS-часах.

– До места стоянки осталось чуть больше километра. По прямой. Но тропа идет в горку. Если сейчас сядем надолго, мышцы закостенеют, и идти будет еще тяжелее.

– А не могли вы маршрут попроще выбрать? – вступила Света, снимая одну туфельку и с драматизмом разглядывая натертый мизинец. – Я думала, мы просто погуляем по красивому лесу, а не в скалолазание играть! Посмотрите, у меня уже мозоль!

Они стали серьезной помехой для всей группы. Наш ровный, медитативный ритм распался на череду бесконечных остановок: то «перевести дух», то «камешек вытряхнуть», то просто поныть, глядя на уходящую вверх тропу. Их рюкзаки, набитые, как выяснилось, не термосами и едой, а дополнительной косметикой, одеждой и power-банками для селфи, теперь нес Андрей и еще один парень, Костя, чье рыцарское начало перевесило здравый смысл. Лица у «носильщиков» стали заметно менее восторженными.

Самое нелепое произошло, когда мы пересекали мелкий, но довольно бурный ручей по скользким, шатким камням. Света, требуя помощи, уцепилась за руку Андрея, который и так балансировал с двумя рюкзаками. В итоге он поскользнулся, одним сапогом грохнулся в ледяную воду, а Света, вскрикнув, уронила в тот же ручей свою сумочку. Поднялся короткий, но оглушительный скандал с взаимными обвинениями, пока Катя, хихикая, не выловила палкой мокрый, но драгоценный клатч.

После этого инцидента в группе воцарилось тяжелое, раздраженное молчание. Веселый треп Кати стих. Даже Павел перестал рассказывать легенды. Мы просто шли, и каждый звук – их тяжелое, прерывистое дыхание, всхлипы, шуршание целлофана от шоколадки, которую они ели, не поделившись ни с кем, – резал уши, нарушая священную тишину гор.

Я шла, глядя под ноги, и ловила себя на жесткой, нехарактерной мысли: «Зачем они вообще сюда приехали?» Это была не злость, а скорее горькое недоумение. Они не видели, как играет свет в кронах буков, не слышали переливчатой трели какой-то невидимой птицы. Они пришли не к горам, а на готовую декорацию для своих историй в соцсетях, и теперь искренне страдали, потому что декорация оказалась живой, требовательной и абсолютно равнодушной к их мейкапу и новым шортам. Их капризы были жалобой на эту реальность, которая отказалась под них подстраиваться. А горы, как и лес вокруг, молчали и ждали, когда же наконец эти странные, хрупкие существа пройдут свою дистанцию и оставят их в покое.

Наконец мы добрались до места ночевки. И гид не обманул – вид был потрясающий. Мы стояли на высокой поляне, и весь мир лежал у наших ног как на ладони. Внизу, в сумеречной дымке, мерцал огнями далекий город, склоны были укутаны бархатной зеленью, а небо, еще хранящее следы заката, зажигало первые, самые яркие звезды. Атмосфера была волшебной, нереальной.

В центре поляны было оборудовано место для костра с лавочками. Мы жарили сосиски, делились впечатлениями, а гид снова рассказывал сказки. К полуночи все начали расходиться по палаткам. Я задержалась у потухающего костра одной из последних – мне было слишком хорошо, чтобы уходить.

И вот, подходя к своей палатке, я увидела нечто странное. По краю поляны, как будто солнечный зайчик, промелькнул огонек. Но сейчас же глубокая ночь. «Показалось», – решила я. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько шагов в ту сторону, за свою палатку, и оказалась на самом краю обрыва, под которым, в кромешной тьме, мерцали какие-то странные, бледно-голубоватые огоньки. Их было штук пять или шесть.

«Что за…?» – не успела я закончить мысль, как один из огоньков вдруг отделился от остальных и стремительно, по дуге, ринулся прямо на меня.

Инстинктивно я вскинула руки, чтобы отмахнуться от этого несуразного светящегося шара. И в этот момент, отступив на шаг назад, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Край обрыва, подточенный дождями, осыпался.

«Боже, какая глупая смерть», – успела пронестись в голове леденящая мысль. Я полетела вниз, в темноту, хватаясь за воздух. И тут тот самый огонек, будто настигнув меня, врезался прямо в грудь. Не было ни боли, ни удара – только ослепительная вспышка холодного света перед глазами и чувство невесомого, бесконечного падения.

А потом – только тишина и мрак.

Глава 3

Сознание возвращалось обманчиво мягко, без резких толчков и ярких вспышек. Оно подкрадывалось, как первый туман над водой – бесшумно, почти невесомо, растворяя границы между небытием и чувством.

Я не понимала, что чувствую. Это было состояние вне категорий, вне привычных координат тела. Ни тяжести, ни легкости. Просто… бытие. Словно все мое существо стало легче пуха и плыло в теплой, плотной среде, обернутое с головы до ног слоями стерильной, глушащей звук ваты. Эта «вата» была не физической, а ощущенческой – она поглощала все: воспоминания, тревоги, даже сам вопрос «где я?». Существовал лишь тихий, безмысленный покой. Полная, почти блаженная пустота. Не темнота – ибо не было зрения, – а некое нейтральное, серое сияние не-мысли.

Не было ни боли. Ни малейшего намека на дискомфорт. Ни острых уколов, ни ноющей тяжести – тело, если оно вообще было, казалось безупречно целым и бесконечно далеким, как другая планета. Не было и страха. Инстинктивная тревога, обычно первая спутница пробуждения в незнакомом месте, спала, убаюканная этим всепоглощающим покоем.

Это было похоже на то, как будто я навсегда осталась в той долгой секунде между сном и явью, в сладкой прострации, когда мир еще не требует отчета, а душа не спешит возвращаться в свои владения. Я была точкой. Тихой, немой точкой в абсолютной тишине собственного «я».

И этот покой был настолько глубок, так радикально отличался от всего, что я знала – от вечной внутренней динамики, от тяги к движению, от предвкушения дороги, – что в самой его безмятежности таилась странная, смутная угроза. Он был слишком совершенным, чтобы быть правдой. Как будто меня навсегда вынули из потока времени и оставили в идеальной, стерильной бухте забвения.

Но даже в самой бездне покоя, должно быть, тлела искра того, кем я была – Лары, сорвиголовы, девушки, которая всегда должна была куда-то идти. И эта искра, слабая и упрямая, медленно начала разгораться, пробиваясь сквозь вату небытия, готовясь к щелчку, который вернет и боль, и память, и весь неудобный, шумный, прекрасный мир.

Как щелчок, мысли прояснились, и воспоминания нахлынули лавиной. Ночь. Огонек. Обрыв. Падение. Ослепительная вспышка в груди. Я резко села, как на пружине. В голове зашумело, мир поплыл. Я обхватила ладонями виски, стиснув зубы. «Дыши, просто дыши». Через несколько глубоких вдохов гул отступил, и я смогла открыть глаза.

Медленно, преодолевая остаточную слабость век, я открыла глаза. И то, что предстало передо мной, не укладывалось ни в один из ожидаемых сценариев.

Я увидела не потолок походной палатки, не натянутый брезент, пропускающий утренний свет. И уж точно не стандартную больничную палату с белыми потолками, пластиковыми шторами и назойливым гудением аппаратуры.

Помещение, в котором я оказалась, было просторным и удивительно светлым. Потолок – не бетонная плита, а темное, благородное дерево, массивные балки которого сходились под острым углом, образуя что-то вроде свода. От них веяло прохладой и вековым спокойствием. Стены были сложены не из гипсокартона или панелей, а из добротного, грубоватого сруба. Бревна, темные от времени, но тщательно обработанные, хранили в себе рисунок годовых колец, как память о когда-то живом дереве. Межвенцовый утеплитель где-то проглядывал наружу – не современная пена, а что-то природное, похожее на мох или паклю.

А затем моё внимание привлекло окно. Это не был безликий пластиковый стеклопакет. Это была деревянная рама, собранная вручную, с ощутимой толщиной и лаконичной фурнитурой. Она была разделена на мелкие квадраты свинцовыми переплетами. И в каждом этом квадрате стояло стекло – настоящее, с едва уловимыми волнами и пузырьками, будто его выдували столетие назад. Через эти старинные стёкла лился неяркий, рассеянный дневной свет. Он был мягким, молочным, лишённым резких бликов, и ложился на пол широкими, косыми лучами, в которых танцевала мириады пылинок.

Воздух в комнате был особенным. Первым делом я ощутила запах – сложный, многослойный. Сначала – сушёные травы: мята, чабрец, может, зверобой. Не просто аромат, а плотный, лечебный дух. Затем – тонкие ноты пчелиного воска, как от старых, ухоженных деревянных поверхностей. И под всем этим – основа, тёплый, уютный, глубокий запах самой древесины, смолы и, возможно, печного дыма, въевшегося в брёвна за долгие годы. Это пахло не больницей, а чем-то глубоко домашним и древним одновременно.

Я осторожно повернула голову, и взгляд упал на кровать. Она была широкой, почти квадратной, сделанной из того же темного дерева, что и потолок. Ложе – не ортопедический матрас, а толстый, упругий тюфяк. Подо мной он чуть пружинил, и, прислушавшись к ощущениям, я поняла: он набит чем-то натуральным. Сеном? Соломой? От него исходил лёгкий, едва уловимый, сладковатый запах сухих стеблей. Поверх тюфяка была натянута простыня – не гладкая сатиновая, а грубоватая, льняная, холодная на ощупь и безупречно чистая. Одеяло, сдвинутое к ногам, было стёганым, набитым, судя по всему, шерстью или пухом.

Всё вместе – высокий деревянный свод, бревенчатые стены, старинное окно, запахи трав и дерева, простая и прочная кровать – создавало странное, диссонирующее впечатление. Это не было похоже на роскошный эко-отель. Это было слишком аутентично, слишком «настояще» для бутафории. Но и на деревенский дом в глуши Карпат тоже не совсем походило. Скорее, это напоминало тщательно воссозданные декорации к историческому фильму про средневековье или альпийское шале XVIII века, где каждая деталь была подобрана с педантичной точностью. Только здесь не было ощущения постановки. Здесь был покой, тишина и это странное, всепроникающее чувство, что всё вокруг – настоящее, но из другой, давно ушедшей или никогда не существовавшей в моём мире эпохи.

«Я выжила. Меня подобрали. Отвезли в какую-нибудь глухую карпатскую деревню, в дом знахарки», – лихорадочно сообразила я, цепляясь за самое логичное объяснение.

В этот момент с легким, но отчетливым скрипом – не пронзительным, а древесным, глубоким, как будто само дерево вздыхало под тяжестью век, – открылась дверь. Она была массивной, из того же темного дуба, что и стены, с простой железной скобой вместо ручки.

И в этот проем вошла женщина. Не торопясь, но и не медля, с той естественной уверенностью, с которой входят в собственный дом. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, но это были годы, отлитые в спокойную, умную силу, а не в усталость. Ее лицо было овальным, с четкими, но не резкими скулами и высоким, чистым лбом, на который спадала прядь пепельно-русых волос, убранных в строгий, но не тугой пучок на затылке. Главное в ее лице были глаза – большие, спокойные, цвета дымчатого кварца. Они смотрели не просто внимательно, а видяще, будто за долю секунды успевали прочесть не только выражение моего лица, но и тень мысли за ним. В этих глазах не было суеты, только глубокая, сосредоточенная ясность.

Одежда ее представляла собой поразительный гибрид эпох и назначений. На ней были добротные, современного кроя темно-серые брюки из плотной ткани и простая бежевая блуза из мягкого хлопка с длинными рукавами, закатанными до локтей. Но поверх этого практичного, почти городского комплекта был надет широкий холщовый фартук до колен. И это был не кухонный аксессуар – это была мастерская, лаборатория, арсенал. Фартук был цвета небеленого полотна, прочный и немножко потертый на сгибах. Его главной особенностью были карманы – их было множество: большие нагрудные, глубокие по бокам, узкие у пояса. И каждый был наполнен жизнью. Из одних торчали пучки сушеных трав – я узнала мяту, зверобой, что-то похожее на тысячелистник; их стебли были аккуратно связаны бечевкой. Из других выглядывали горлышки маленьких стеклянных пузырьков и баночек – темное стекло скрывало содержимое, но на некоторых были наклеены аккуратные этикетки с тонкой вязью письма. В одном из боковых карманов поблескивали ленты белой ткани, в другом лежала пара деревянных пестиков. От всей ее фигуры исходил тот же сложный аромат, что наполнял комнату, только здесь он был концентрированным, живым: горьковатая свежесть полыни, сладость сухоцветов, терпкость смол и что-то еще, неуловимо-пряное.

Увидев, что я не лежу, а сижу, опершись на подушки, и смотрю на нее широко открытыми глазами, она остановилась у порога. И улыбнулась. Это не была мимолетная вежливая улыбка. Она началась в уголках ее глаз, собрав их в лучистые морщинки – не старости, а мудрости и привычки к доброму взгляду. Потом тронула губы, которые были тонкими, но мягкими, и наконец, осветило все ее серьезное лицо изнутри, словно зажгли лампу за матовым абажуром. В одно мгновение ее черты преобразились, смягчились, наполнились теплом и неподдельным, спокойным приветствием. В этой улыбке не было ничего наигранного или снисходительного – лишь тихая радость от того, что я пришла в себя, и открытость для диалога.

– Ты уже пришла в себя? Отлично, – произнесла она. Ее голос совпал с впечатлением от улыбки: невысокий, грудной, ровный. В нем звучала та же сила и та же мягкость, что и в ее облике. Он был голосом человека, привыкшего быть услышанным, но не требующего внимания. Голосом, в котором жили и знание, и готовность его передать. – Как самочувствие? Что-то беспокоит?

Я молча проанализировала ощущения. Тело было целым, лишь легкая слабость в мышцах, как после хорошей тренировки. И голова – ясная, без боли, лишь остатки тумана от шока.

– Вроде… все хорошо. Голова немного затуманена, но в целом – отлично. Что странно, учитывая, что я упала с обрыва, – ответила я осторожно, внимательно наблюдая за ее реакцией.

Женщина не стала подходить ближе, не стала суетиться. Она сделала единственное верное в этой ситуации движение: мягко, бесшумно присела на самый край моей кровати, у изножья. Она сделала это так, будто сама постель была не просто мебелью, а неким нейтральным пространством, границей между ее миром и моим состоянием. Она не вторгалась, но и не создавала дистанции. Ее движения были плавными, точными, как у человека, привыкшего к бережному обращению и с хрупкими предметами, и с хрупкими душами.

Она сложила руки на коленях – руки сильные, с длинными пальцами, на которых виднелись легкие следы от трав, порезы и пятна от настоек, но выглядящие ухоженными и спокойными. Эта поза – прямая спина, сложенные руки – излучала не формальность, а глубокую сосредоточенность и готовность к разговору. Весь ее вид говорил: «Ты в безопасности. И сейчас мы поговорим о самом важном».

И тогда она произнесла это. Не повышая голоса, без драматических пауз, но с той неумолимой ясностью, с которой констатируют факт погоды.

– Детка, ты не упала. Ты перенеслась. В наш мир.

Мой мозг, только-только начавший налаживать связь с реальностью после шока, отказался обрабатывать эту фразу. Слова ударились о сознание, как камни о бронестекло, и отскочили, не оставив смысла, только ощущение абсурдного удара. «Перенеслась». «Мир». Эти понятия не стыковались ни с законами физики, ни с моим опытом, ни с самой логикой происходящего. Они принадлежали обложкам фантастических романов и экранам кино, а не этой бревенчатой комнате с запахом трав.

Реакция была мгновенной, животной, вырвавшейся из горла прежде, чем мысль успела ее обуздать.

– Что?! – мой голос прозвучал резко, почти визгливо, сорвавшись на высокой ноте недоумения и зарождающейся паники. – Какой еще «мир»? Это что, шутка такая? – Я почти фыркнула, но в звуке был только испуг. – Такое только в сказках бывает!

Перед моими глазами поплыли круги. Комната на секунду потеряла четкость. Я чувствовала, как ладони становятся влажными, сжимая простыню.

Но женщина – целительница – не дрогнула. Ее спокойствие в этот момент было не просто терпением, а чем-то вроде якоря, который она бросала в бурлящее море моего смятения.

– Тише, тише, – произнесла она, и ее голос был как мягкая, но плотная ткань, гасящая резкие звуки. Он оставался ровным и терпеливым, без тени раздражения или насмешки. В нем звучало понимание, которое только усилило мою растерянность. – Я понимаю, это сложно принять сходу. Сразу, вот так. Поверь, я знаю.

Она сделала небольшую паузу, давая этим словам просочиться сквозь шум в моей голове.

– И, по правде говоря, – продолжила она, и в ее тоне появилась легкая, почти апеллирующая к справедливости нота, – не я должна тебе все это объяснять. Это дело ректора. Он прибудет только завтра, и у него для таких бесед… больше полномочий и нужных слов.

Она снова посмотрела на меня – не сверху вниз, а прямо, ее дымчато-серые глаза будто сканировали не только мое лицо, но и внутренний ритм, бьющуюся, как птица в клетке, энергию.

– Но я смотрю на тебя, – сказала она, и в ее голосе прозвучала теперь не только понимание, но и легкая, уважительная уверенность, – и понимаю. Ты не из тех, кто будет спокойно лежать и ждать, не задавая вопросов. Не из тех, кого можно оставить на сутки в неведении, чтобы не «напрягать». Верно?

В ее словах не было осуждения. Была констатация. Она видела не просто пострадавшую, а личность. И в этой простой фразе – «ты не из тех» – было столько проницательности, что мой протест на миг замер. Она видела меня. Ту самую Лару, которая всегда рвалась вперед, которой нужно было знать, понимать, действовать. И в этом странном месте, где все было шиворот-навыворот, эта простая человеческая точность ударила в самую точку, заставив на секунду притихнуть панику и прислушаться.

Ее проницательность смутила меня.

– Я… я… – я сбилась. – Откуда вы знаете, что я могу, а что нет? Я же только очнулась.

Она улыбнулась чуть шире.

– Ты пришла через Портал Огненного факультета. Иначе просто никак. Его энергетика… накладывает отпечаток. Видна в ауре.

– Какого факультета? – голос мой звучал уже почти как писк. – Пожалуйста, объясните, что происходит?

– Хорошо, хорошо, конечно. И я, и ректор тебе все расскажем. Но давай начнем с малого. Скажи, ты ведь чувствовала, что должна была посетить то место, с которого переместилась? Чувствовала тягу, как будто что-то тебя звало?

Я молча кивнула, холодок пробежал по спине. Как она могла знать?

– Вот видишь. Значит, ты должна была оказаться здесь. Наш мир… он постоянно притягивает тех, кто нужен для равновесия. Каждый прибывший вносит свою лепту.

– И вы тоже? – спросила я, глядя на ее фартук с травами.

– Да. И я в том числе. Много лет назад.

Тогда до меня дошло самое страшное. Горло сжало.

– Но как же родные? Как вернуться назад? Там же моя мама, сестра, папа… – голос начал дрожать, и я уже была готова разрыдаться, чувствуя, как накатывает волна отчаяния и паники. «Зачем я только полезла на эти горы!»

Целительница положила свою теплую, сильную руку поверх моей.

– Привыкнешь, девочка. Назад… еще никто не вернулся. Но есть способ дать о себе знать. Можно написать письмо. Ректор может отправить его в твой мир, и ты сможешь сообщить родным, что с тобой все в порядке. Но это требует огромных затрат силы, поэтому каждому прибывшему разрешают сделать это лишь однажды. Один раз. Поэтому нужно очень хорошо обдумать каждое слово.