Коготки

Роман Толмачев

Коготки

Говорят, хищника выдают глаза.

Врут.

Настоящего хищника выдаёт то,

как тихо он умеет ждать,

пока ты сам откроешь клетку

Пролог. Босиком по стеклу

Каблук сломался на третьем квартале.

Диана оступилась, лодыжка вывернулась, и тонкий стержень хрустнул, как куриная кость. Она выругалась сквозь зубы, сбросила туфли и побежала босиком. Мокрый асфальт резал ступни мелким щебнем и осколками битого стекла.

Сочи ночью пах иначе, чем днём. Днём — магнолии, кофе, прогретый камень. Ночью — гниющие водоросли, бензин и страх. Её собственный страх. Он шёл из пор, смешиваясь с потом и дождевой водой, стекая по шее под ворот лёгкого платья.

Пять дней. Пять дней назад она сидела в кабинете Виктора и пила вино из бокала, который он ей налил. А он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у неё по спине ползли ледяные мурашки.

«Скоро все узнают, что меня больше нет, Диана. А ты станешь самой разыскиваемой женщиной на юге России.»

Она свернула в переулок между жилыми домами. Тусклый фонарь бросал жёлтое пятно на мокрую стену. Из темноты за мусорными баками несло кислятиной и мочой.

Шаги.

Она не обернулась. Обернуться — значит потерять секунду. Секунда — это расстояние, которое нельзя вернуть.

Но шаги были не те. Не тяжёлые, чёткие, армейские — как у людей Артура. Эти были расхлябанные, вразвалку. И их было трое.

— Эй, красавица! Куда босиком?

Голос был молодой, хриплый, с ленивой наглостью. Так разговаривают, когда уверены, что жертва не укусит.

Диана ускорила шаг. Мокрые волосы хлестали по лицу. Сумка билась о бедро. Впереди переулок упирался в глухую стену. Тупик.

Она остановилась. Развернулась.

Трое. Спортивные штаны, кроссовки, кепки. Мальчишки, старшему — лет двадцать пять. Тот, что шёл первым, скалился, блестя золотой фиксой. В руке тускло поблёскивала бутылка пива.

— Потерялась? А мы поможем. Сумочку вон тяжёлую несёшь, надорвёшься.

Она прижала сумку к животу. Внутри сумки — всё, что у неё осталось от жизни. Паспорта. Флешка с данными, за которые половина города готова перерезать ей горло. И ампула с цианидом — на тот случай, если перережут не сразу. Деньги — восемьсот тысяч наличными — были спрятаны надёжнее: в тонком нейлоновом поясе под платьем, прижатом к рёбрам.

Второй, коренастый, с бритым затылком, шагнул вправо, отрезая путь к выходу из переулка. Третий, самый молодой, нервно хихикнул и достал из кармана складной нож.

— Сумку давай, и пойдёшь, — Фикса протянул руку. — По-хорошему.

Диана стояла неподвижно. Дождь стекал по скулам — высоким, резким, из тех, что делают лицо то ли аристократическим, то ли хищным в зависимости от освещения. Босые ноги на битом стекле. Оторванный каблук валялся где-то за углом. Платье облепило тело мокрой второй кожей, обрисовывая каждое ребро. Слишком худая для женщины с такой осанкой.

Она выглядела как жертва. Мокрая, загнанная, босая женщина в тупике.

Но внутри неё щёлкнул переключатель.

Два года она готовилась. Два года смотрела видео на телефоне, запершись в ванной, пока Виктор ужинал с партнёрами внизу. Удар ладонью в нос. Локоть в солнечное сплетение. Колено в пах. Олег показал ей три приёма и сказал: «Запомни — ты бьёшь первой. Всегда первой. Если ждёшь, ты уже проиграла.»

Фикса шагнул ближе. Его пальцы почти коснулись ремешка сумки.

Диана ударила.

Не красиво. Не элегантно. Коротко и грязно, как учил Олег. Основанием ладони — снизу вверх, в переносицу. Затем удар кулаком, попытавшись попасть в челюсть, но не попала. Удар пришёлся по зубам, и Диана разбила себе костяшки на кулаке. Голова Фиксы дёрнулась назад, бутылка вылетела из руки и разбилась о стену. Он схватился за лицо, кровь хлынула между пальцев.

Бритый кинулся на неё. Диана отступила к стене, пропуская его мимо, и ударила локтём в затылок. Не сильно — ей не хватало массы. Но достаточно, чтобы он впечатался лицом в кирпичную кладку.

Третий, с ножом, замер на месте. Его рука с раскрытым лезвием тряслась. Он не ожидал сопротивления и на мокруху не подписывался.

Диана посмотрела на него. Серо-зелёные глаза, мокрые от дождя, не мигали.

Пацан попятился, споткнулся о ноги Бритого и сел в лужу.

Она не стала ждать, пока они придут в себя. Перепрыгнула через Фиксу, катавшегося по мокрому асфальту с разбитым носом, и побежала.

Костяшки правой руки горели. Кожа содрана до мяса, кровь смешивалась с дождевой водой. Ступни тоже кровоточили — стекло сделало своё дело.

Она бежала по набережной, мимо закрытых кафе и опрокинутых пластиковых стульев. Море ревело справа, невидимое в темноте, только белые полосы пены мелькали между чёрных волн. Ветер швырял в лицо солёные брызги.

В кармане куртки хрустела записка. Адрес и одно слово: «Перевозчик». Но до лодочной станции на другом конце побережья было не меньше пятнадцати километров. Идти напрямик пешком, босиком, по просматриваемому со всех сторон пространству ночного города, где её ищут люди Артура — это было самоубийством.

Она свернула с набережной в густые заросли старого парка у заброшенного санатория Орджоникидзе. Бетонные ступени поросли мхом, амфоры фонтанов растрескались. Она пробралась в глубину парка, где под обвалившейся крышей старой летней эстрады образовалась сухая, пыльная ниша.

Диана забилась в самый угол, подтянув колени к подбородку. Сумку прижала к животу. Холод колотил её крупной дрожью.

Она не планировала спать. Но истощение последних пяти суток взяло своё. Темнота навалилась, тяжёлая и душная, стирая мысли.

Диана проснулась от того, что солнце било прямо в глаза сквозь щели в гнилых досках.

День. Неудачное время для беглеца.

Диана осторожно выглянула из укрытия. Внизу, на Курортном проспекте, плотным потоком шли машины. Туристы в ярких шортах фотографировались на фоне пальм. Солнце выжигало остатки ночного дождя.

Выйти сейчас, босой, в разорванном грязном платье — значит привлечь внимание первого же патруля. Или, что хуже, первого же осведомителя Артура, которых в городе были десятки: от таксистов до продавцов чурчхелы.

Она вернулась в угол. Жажда сушила горло. Время тянулось густой смолой. Диана постаралась привести себя в порядок. Для волос нашла в сумке расчёску, а платье аккуратно перекрутила на поясе, чтобы складками скрыть порваные места.

Каждый шорох в кустах заставлял её вздрагивать и судорожно сжимать ремешок сумки. Она сидела, глядя на свои сбитые в кровь ступни, и ждала. Ждала, когда прохожих станет поменьше и можно будет продолжить свой путь короткими перебежками.

Диана шла задворками, вдоль железнодорожных путей, перелезая через заборы лодочных кооперативов. Камни резали едва начавшие заживать за день раны на ногах, но она не останавливалась.

Олег передал ей эту записку две недели назад. За день до того, как его машину нашли сожжённой на свалке за Адлером. Тела в ней не было. Но Виктор сказал: «Уволился». И улыбнулся той самой улыбкой.

Олег не стал бы сжигать свою машину перед увольнением. Он предупреждал Диану: «Если всё пойдёт к чёрту — иди к Илье. Он вытаскивает людей. Это его работа.»

Всё пошло к чёрту пять дней назад. И сейчас, босая, окровавленная, с флешкой, за которую охотится половина города, она бежала к единственному человеку, который мог ей помочь.

Если он ещё жив. Если он ещё здесь. Если он согласится.

Глава 1. Бродяга

Тот же день. Утро.

Солнце в Сочи в сентябре ещё кусается. Оно выжигает тени из-под навесов, плавит асфальт на набережных и оставляет на губах привкус соли и перегретого бетона. Над лодочной станцией оно висело особенно низко, раскаляя жестяную крышу ангара до состояния сковородки.

Илья проснулся от того, что левое бедро прошила знакомая тянущая боль. Он не открывал глаз ещё несколько минут, слушая, как волны лениво лижут сваи причала.

Этот звук должен был успокаивать, но для него он давно стал фоном, за которым скрывалась пустота.

Он сел на краю узкой койки. В каморке при ангаре пахло старой смазкой, морской солью и пылью. Единственное окно, засиженное мухами, пропускало мутный свет.

В треснутом зеркале над раковиной отражался мужчина, которого он сам с трудом узнавал. Тёмные, почти чёрные глаза с сеткой ранних морщин в уголках — не от возраста, от привычки щуриться на воду и прицеливаться. Короткий ёжик волос, побитый сединой на висках. В сорок рановато, но Стамбул добавил ему лет десять за одну ночь. Скулы обтянуты кожей, щетина трёхдневная. Под левой бровью — старый белёсый шрам, память о драке в порту Измира, ещё до того, как всё полетело к чёрту. Руки — единственное, что осталось прежним: широкие ладони, короткие ногти, въевшееся масло в трещинках кожи. Руки работяги. Или того, кто умеет ломать людей голыми руками. Смотря кого спрашивать.

Илья растёр колено ладонью. Шрам на бедре, багровый и неровный, за три года так и не стал своим. В сырую погоду или перед штормом он напоминал о себе с методичностью метронома.

На верстаке, служившем и обеденным столом, стояла початая пачка ибупрофена. Илья выдавил две таблетки, бросил в рот и запил вчерашним холодным чаем. Вкус был горьким, жестяным.

Нужно было вставать. «Бродяга» ждал.

Катер стоял у третьей сваи, накренившись на правый борт. Краска на рубке облупилась, обнажив серую, изъеденную солью древесину. Моторный отсек был вскрыт, обнажая стальные внутренности. Илья опустился на колени, шипя от боли в суставе, и взял разводной ключ. Инструмент был тяжёлым, привычным.

Ему нравилось возиться с железом. Оно не умело врать. Если гайка не идёт, значит, ты плохо стараешься или резьба сорвана. Всё честно. С людьми было сложнее.

Серёга мечтал о таком катере. Маленьком, с открытой рубкой, чтобы выходить на рассвете в открытое море и ловить ставриду. Он рассказывал об этом в Стамбуле, за ночь до того, как всё кончилось. За ночь до того, как женщина, которой они оба доверяли, продала их маршрут за тридцать тысяч евро.

Илья перебирал мотор Бродяги третий раз. Не потому что не мог собрать. Потому что, пока мотор разобран, не нужно решать, куда плыть.

Он положил ключ. Потёр переносицу. Мысли всё-таки не молчали.

К полудню жара стала липкой. Рубашка прилипла к спине, пальцы были перепачканы в отработке. Илья вытер руки ветошью и посмотрел на набережную. Там, за ржавой сеткой забора, текла другая жизнь. Туристы в пёстрых шортах, крики продавцов кукурузы, музыка из кафе. Белоснежные яхты покачивались на фоне тёмно-синего моря, за ними поднимался хребет Ахун, окутанный дымкой. Кипарисы на аллее стояли неподвижно, как часовые.

Для туристов Сочи был праздником. Для Ильи — затянувшейся передышкой в зале ожидания.

Он запер ангар и пошёл в сторону ресторанчика Тамары. Нога сегодня слушалась плохо, ступня едва заметно подворачивалась внутрь. Приходилось концентрироваться на каждом шаге, чтобы не хромать слишком явно.

Ресторан прятался в тени дикого винограда. Восемь столиков, веранда с видом на море, увитая виноградом терраса. Внутри пахло хачапури и крепким кофе. На стене среди выцветших фотографий и старых афиш висела рамка с пожелтевшей газетной вырезкой. «Тамара Чхеидзе — голос, который заставлял плакать камни». Двадцать лет назад. Другая жизнь. Тамара тоже пряталась, только делала это изящнее — за хачапури и ворчанием.

Тамара Георгиевна вышла навстречу, вытирая руки о передник. Невысокая, полноватая, с копной седых волос, собранных в высокий узел. Она посмотрела на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и поджала губы.

— Садись, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Илья опустился на плетёный стул.

— Просто кофе, Тамара.

— Кофе ты и сам сваришь. Тебе нужно мясо. Ты прозрачный стал, как медуза на солнце.

— Медуза — это комплимент? Раньше ты сравнивала меня с бездомной собакой.

— Бездомная собака хотя бы жрёт, когда кормят. А ты — нет.

Она ушла на кухню, и вскоре на столе появилась медная турка и тарелка с горячим хачапури. Сыр внутри пузырился, испуская густой, сливочный аромат.

Илья взял чашку. Кофе был обжигающим, с привкусом кардамона.

— Тот парень, который к тебе приходил весной... как его... Марков, — Тамара присела напротив, сложив руки на груди. Её тёмные, почти чёрные глаза смотрели с той цепкой проницательностью, которая осталась от десятилетий на оперной сцене, где фальшь слышна за километр. — Звонил?

Илья замер. Кофе обжёг нёбо.

— Нет. Две недели молчит.

— Две недели, — Тамара покачала головой. — Он ведь обещал заехать. Хороший парень был. Вежливый. Хачапури хвалил. Делами какими-то серьёзными был занят. А ты только себя жалеешь.

— Тамара, ты всех оцениваешь по тому, как они хвалят твою стряпню. И оставь меня в покое.

— А как ещё оценивать людей? Человек, который врёт про хачапури, соврёт про всё остальное. — Она помолчала, поправила седую прядь, выбившуюся из узла. — А про тебя и не надейся, не оставлю. Покой — это на кладбище, Илюша. А ты прячешься. Это разные вещи. Ты как тот катер твой — мотор ты перебрал, а в море выйти боишься.

— Я не боюсь. Я просто не хочу.

— У меня кот тоже не хотел на улицу. Пока не увидел кошку.

Илья хмыкнул. Он выложил на скатерть мятую купюру. Тамара не прикоснулась к деньгам.

— К вечеру шторм будет, — сказала она, глядя куда-то поверх его плеча. — Море цвет меняет. Привяжи Бродягу покрепче, а то унесёт твой покой к чертям собачьим.

Илья поднялся. Таблетки начали действовать, боль сменилась ватным онемением.

— Спасибо за обед.

— Ты забыл деньги.

— Это не забыл, это оставил.

— Я с тебя денег не просила, Илюша.

— А я тебе не кот, Тамара.

Он вернулся на станцию, когда солнце повисло над горами, окрашивая хребет Ахун в густой абрикосовый цвет. Море из лазурного стало свинцовым, тяжёлым. Чайки орали, прижимаясь к берегу. Ветер принёс запах дождя. Тамара была права. Шторм шёл с юга.

Илья закрыл ворота на тяжёлый засов. В ангаре было тихо, только капли воды монотонно падали из прохудившейся трубы. Кап. Кап. Кап.

Он включил лампочку над верстаком. Она качнулась, и тени на стенах заплясали. Илья снова взял деталь. Тряпка, масло, ровные движения. Час за часом. В этом ритме была его защита. Пока руки заняты, мысли молчат.

Начался дождь. Мгновенно тишина сменилась шумным гулом тропического ливня.

Илья не ждал гостей. Он никого не ждал уже три года, с того самого дня в Стамбуле, когда мир разлетелся на куски под огнём засады.

Когда в воротах скрипнула створка, Илья даже не поднял головы. Решил, что ветер. Но створка не захлопнулась. Холодный сквозняк мазнул по затылку, принеся с собой запах мокрой, испачканной ткани и крови.

Илья медленно положил ветошь на верстак. Рука сама скользнула к карману куртки, где лежал нож.

— Мне сказали, вы можете помочь.

Голос был тихим, но в пустом ангаре он прозвучал как щелчок предохранителя. Илья закрыл глаза на секунду, выдыхая. Сердце сделало лишний толчок.

Илья обернулся.

Она стояла на границе света и тени. Мокрое шёлковое платье облепило тело, как вторая кожа, обрисовывая её туловище, каждую впадинку. Слишком худая для женщины с такими скулами. Скулы были высокие, резкие — в тусклом свете ангарной лампочки они отбрасывали тень на впалые щёки. Тёмные волосы прядями прилипли к бледной коже. Серо-зелёные глаза, огромные на бледном лице, смотрели прямо на него. В них не было мольбы. Был холодный, цепкий расчёт загнанного зверя, который оценивает последний шанс.

Босые ступни были в крови и чёрной грязи. Костяшки правой руки содраны до мяса.

Красивая. Эта мысль пришла и ушла, как вспышка далёкого маяка. Красивая, грязная, окровавленная и, судя по всему, смертельно опасная.

Илья смотрел на неё, и старый шрам на бедре внезапно обожгло холодом. Три года назад он уже стоял вот так — лицом к лицу с красивой женщиной, которая просила о помощи. Та женщина улыбалась теплее. Та женщина плакала убедительнее. И за ту женщину Серёга заплатил цинковым гробом, а Илья — пулей в бедро и тремя годами на дне.

С такими женщинами не приходят хорошие новости. С такими женщинами приходит беда, упакованная в красивую обёртку.

— Вы ошиблись адресом, — сказал он. Голос был сухим, отстранённым. — Здесь не бюро добрых услуг.

За стенами ангара дождь лил как из ведра.

— Марков сказал... — она запнулась, сильнее прижимая к животу чёрную сумку, — вы единственный, кто не задаёт вопросов, если заплатить достаточно.

Имя ударило Илью под дых. Марков. Олег Марков. Парень, который приходил к нему на станцию весной с разовым заказом на вывоз какого-то должника. Тамара ещё хвалила его за то, что он ел хачапури с правильным выражением лица. Две недели назад Марков перестал отвечать на звонки.

— Марков пропал, — голос Ильи стал жёстким. — Две недели назад. Его машину нашли сожжённой на свалке за Адлером. Тела не было. Так что если вы от него — вы опоздали.

Она не вздрогнула. Только подбородок едва заметно качнулся.

— Я знаю, — прошептала она. — Поэтому я здесь.

Снаружи, за шумом начавшегося ливня, послышался звук мотора.

Илья погасил свет. Темнота схлопнулась мгновенно, оставив только запах мокрого шёлка, крови и страха.

— Они уже здесь, — её голос коснулся его уха.

Он почувствовал её присутствие совсем рядом. Тепло её кожи, сбитое дыхание. Пальцы, вцепившиеся в его предплечье, подрагивали, пробивая ткань куртки.

Илья медленно достал нож. Щелчок лезвия потонул в раскате грома.

— Молчи, — приказал он.

Снаружи хлопнула дверь машины. Тяжёлый, уверенный звук. Затем — хруст гальки под подошвами. Двое. Может, трое.

Илья перехватил нож. Холодная сталь привычно легла в ладонь. Он осторожно потянул женщину за собой, вглубь ангара, где за штабелем досок прятался проход к задней двери. Его нога отозвалась тупой, грызущей болью на каждом шаге. Он старался ставить ступню на внешнее ребро, чтобы не скрипеть половицами.

Луч фонаря разрезал темноту. Тонкий, яркий клинок света мазнул по верстаку, выхватил из тени разобранный мотор Бродяги, и отразился в луже на полу.

Диана прижалась спиной к его груди. Илья слышал, как её сердце колотится о его рёбра — быстро, как пойманная птица. Он накрыл её рот ладонью. Ладонь была шершавой, пахла металлом и маслом. Её губы оказались ледяными.

— Где она? — голос снаружи был низким, спокойным. Такими голосами отдают приказы о списании долгов.

— Видели, как она шла по набережной в эту сторону. Значит, здесь, — ответил второй. Голос сухой, резкий.

Створка ворот скрипнула. Свет фонаря заплясал по стенам, длинные тени ломались на балках перекрытия. Илья замер за грудой старого брезента. В нос ударил запах прели и пыли.

Один из вошедших остановился в трёх метрах от них. Илья видел только силуэт в дверном проёме — массивный, в кожаной куртке. В руке у него было что-то короткое и чёрное. Не фонарь.

— Ищи, — бросил тот, что стоял у входа.

Илья почувствовал, как Диана медленно опускает руку в свою сумку. Движение было плавным, почти профессиональным. Никакой паники, только сухой расчёт.

Он прижал её сильнее, давая понять: не сейчас.

Человек в кожаной куртке сделал шаг к штабелю досок. Луч фонаря медленно полз по брезенту. Илья сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Нога онемела, но он не смел переступить.

В этот момент за стенами ангара громыхнуло так, что задрожали стёкла в рамах. Ливень обрушился на жестяную крышу с новой силой, заглушая все звуки внутри.

Илья не суетился. Три года без тренировок, но тело помнило. Мышечная память морпеха — это не навык, это прошивка. Он использовал темноту и тесноту ангара: шагнул за стапель, пропуская луч фонаря мимо себя, и ударил сбоку. Локоть — в горло. Коротко, точно, как вбивают гвоздь. Мужчина хрипнул, выронил фонарь. Тот покатился по полу, бешено вращаясь.

Левая нога тут же напомнила о себе — сустав прострелило болью, и Илья качнулся, теряя равновесие. Он ухватился за верстак, удерживаясь на ногах. Темнота была его союзником. Противник не видел, что он хромает.

Второй, у ворот, вскинул оружие. Вспышка выстрела на секунду ослепила. Пуля с визгом срикошетила от стального стапеля.

Илья толкнул Диану к полу.

— Уползай! — рявкнул он.

Он подхватил с пола тяжёлую чугунную деталь мотора и швырнул её в сторону вспышки. Попал или нет — неважно, главное — выиграть секунду.

Диана не поползла. Она присела, схватила с верстака монтировку. Когда боевик в кожаной куртке попытался подняться, она ударила. Чётко, коротко, в коленную чашечку. Илья услышал сухой хруст кости. Мужчина взвыл, заваливаясь на бок.

Илья подумал: «У этой кошечки есть когти».

— В машину! — Илья схватил её за руку.

Они выскочили через заднюю дверь в ревущую стену воды. Дождь мгновенно вымочил их до нитки, смывая кровь и пыль. УАЗ стоял под навесом, серая туша в сумерках.

Илья рванул дверь, заталкивая Диану на пассажирское сиденье. Ключ в замке зажигания провернулся со второй попытки. Стартер завыл, мотор чихнул и, наконец, выдал натужный рокот.

За спиной, в дверях ангара, появился второй преследователь. Он стрелял вслепую, ориентируясь на шум мотора. Пуля ударила в заднюю стойку, осыпав салон крошевом стекла.

Илья вдавил педаль газа. УАЗ прыгнул вперёд, разбрасывая грязь и гравий. Ворота станции остались позади, в зеркале заднего вида мелькнули и погасли огни чужой машины.

Глава 2. Кеды от Тамары

Они выскочили на дорогу. Дворники бешено метались по стеклу, едва справляясь с потоками воды. Илья переключил передачу. Рука на рычаге заметно дрожала.

Илья не поехал по Курортному проспекту. На магистрали через каждые триста метров висели камеры ГИБДД, а номера его УАЗа наверняка уже были в ориентировке у людей Артура, если не у полиции. Он свернул в первый же дворовый проезд, петляя между девятиэтажками и гаражными кооперативами. Старые дублёры, просёлочные дороги, заросшие тропинки — три года жизни в Сочи научили его видеть город, которого нет на навигаторах.

Он бросил быстрый взгляд на спутницу. Диана сидела прямо, вцепившись в свою сумку. Лицо было белым, как мел, серо-зелёные глаза казались огромными провалами на этом бледном фоне. На щеке темнел порез, тонкая струйка крови стекала к подбородку. Она не плакала. Она вообще не издавала ни звука.

— Кто это был? — Илья не узнал свой голос. Горло саднило, как после ожога.

Диана медленно повернула голову. Она посмотрела на свои сбитые в кровь костяшки.

— Моё прошлое, — ответила она. Голос был ровным, лишённым всяких эмоций. — Оно не любит, когда его покидают без разрешения.

Илья посмотрел на спидометр. Стрелка дрожала на отметке девяносто. Старый УАЗ протестующе дребезжал, но шёл вперёд.

— Куда мы едем? — спросила она через минуту.

Илья промолчал. Он и сам не знал ответа. Его жизнь, выстроенная по линеечке за три года, только что превратилась в груду металлолома там, в ангаре.

— К Тамаре, — наконец выдавил он, глядя на её окровавленные босые ступни. — Сначала к Тамаре. Тебе нужна обувь, а мне — телефон и пять минут тишины, чтобы понять, из-за какого именно дерьма разнесли мою станцию.

Он резко выкрутил руль, сворачивая в узкий, тёмный переулок, ведущий к заднему двору ресторана.

Дождь колотил по брезентовой крыше веранды «У Тамары», как пулемётная очередь. Ресторан был уже закрыт из-за ливня, внутри горел только дежурный свет над барной стойкой. Илья постучал в заднюю дверь — три коротких, два длинных. Старый условный стук.

Дверь приоткрылась, звякнула цепочка. Тамара Георгиевна выглянула в щель, держа в руке тяжёлый кухонный нож для рубки мяса. Увидев Илью, она выдохнула, нож опустился.