Шведова, затяни узел

Вокруг постепенно становилось спокойнее. Взрослые маги оттесняли последние тени обратно к лесу. Над поляной плавали огоньки лечебной магии — чужой, гладкой, аккуратной. Они ложились на раны ровными серебристыми полосами, затягивали порезы, снимали ожоги, собирали сломанные палочки из осколков и возвращали владельцам.

У Северного округа всё выглядело менее изящно.

Аграфена Тимофеевна ходила между учениками с корзиной трав, баночками мазей и перекисью водорода.

— Магия магией, а грязь из раны сама себя не вымоет, — строго говорила она, поливая чью-то царапину.

Пострадавший взвыл.

— Терпи. Геройство без перекиси — это не геройство, а воспаление.

Неподалёку Кузьма, непонятно как оказавшийся на чужой территории, сидел на перевёрнутом щите и жевал что-то подозрительно похожее на остатки боевого пайка.

— Вот раньше, — мрачно сказал домовёнок, — после битвы хотя бы кашу варили. А теперь что? Энергетические батончики. Позор.

Катиш почти улыбнулась.

Почти.

Потому что за спиной всё ещё стоял замок.

Современная европейская магическая школа казалась чужой даже теперь, после общей битвы. Её высокие башни поднимались над озером, острые крыши резали серое небо, в витражах отражались последние вспышки заклинаний. На стенах висели флаги с гербами, в воздухе дрожали тонкие защитные линии — чистые, светлые, выверенные, будто нарисованные по линейке.

И всё равно Катиш не могла отделаться от ощущения, что под этой гладкой магией что-то скрипит.

Как доска в старом доме.

Как половик перед бедой.

Как дерево, которое ещё стоит, но внутри уже треснуло.

— Шведова.

Катиш подняла голову.

Марья Кирилловна стояла рядом. На её мантии темнели пятна грязи, рукав был разорван, волосы выбились из строгой причёски. Но спина у неё всё равно оставалась такой прямой, будто даже монстры обязаны были соблюдать дисциплину.

— Сидишь?

— Нет, лежу внутренне.

— Встанешь?

— Это приказ или можно отказаться?

— Проверка состояния.

Катиш попыталась подняться, но тело тут же напомнило, что недавно его били корнями, страхом и собственной самоуверенностью.

— Состояние протестует.

Марья Кирилловна посмотрела на неё внимательнее.

— Тогда сиди.

Это было так неожиданно, что Катиш даже забыла съязвить.

Где-то на другом конце поляны звонко тронули струны. Молодой парень в синей мантии, видимо, местный бард или человек с полным отсутствием чувства момента, уже пытался сочинить песню о битве.

— Если он сейчас зарифмует «василиск» и «обелиск», я уйду к монстрам, — прошептал Федька.

— Не уйдёшь, — сказала Соня.

— Почему?

— Тебе уже лень.

— Справедливо.

На несколько минут Катиш действительно поверила, что всё закончилось.

Что монстров загнали обратно в лес. Что Морокорень рассыпался в чёрную пыль. Что сейчас взрослые всё объяснят, учеников накормят, кто-нибудь торжественно произнесёт речь, а потом их отправят обратно в Школу памяти у Старого Дуба, где хотя бы опасность была родная — с печью, самоваром и вредными половицами.

А потом грохнуло.

Не просто громко.

Так, будто небо над замком раскололи пополам.

Земля под ногами дрогнула. Над озером прошла тяжёлая волна. Витражи на дальних башнях вспыхнули разноцветной крошкой и осыпались вниз. Где-то закричали.

Катиш вскочила раньше, чем успела понять, что делает.

Федька тоже подскочил, но тут же схватился за бок.

— Снова монстры?!

— Куда? — крикнула Соня.

— К замку! — рявкнула Марья Кирилловна.

Теперь её голос был уже не кураторским.

Боевой.

И страшно взрослым.

Все побежали.

Через мокрую траву, по склону, мимо оборванных защитных линий, которые теперь искрили в воздухе. Ученики других школ бежали рядом. У кого-то палочка была сломана, но он всё равно сжимал её в руке, будто не мог отпустить.

Катиш неслась следом за Марьей Кирилловной и чувствовала, как пояс на талии нагревается.

«Плохо».

— Сама вижу!

«Хуже».

— Спасибо, очень поддержал!

Замок приближался.

И с каждым шагом становилось понятнее: грохот был не от новой атаки леса.

Он был оттуда.

От самых крайних башен, обращённых к лесу.

Там, где ещё недавно поднимались тонкие каменные шпили, теперь стояли руины.

Одна башня обвалилась почти целиком. Вторая держалась на половине стены, накренившись так, будто сама не понимала, почему ещё не упала. Из проломов валил дым. Под ногами хрустело стекло. На камнях лежали обрывки флагов, обугленные куски дерева, искорёженный металл, страницы книг, перья, чьи-то тетради, рассыпанные бусины заклинательных цепочек.

Современная школа, такая гладкая и правильная, вдруг стала похожа на выбитый зуб.

Белый камень почернел от копоти. Защитные линии дрожали, обрывались и гасли одна за другой.

Катиш остановилась.

В груди стало пусто.

Не страшно даже.

Пусто.

— Там были люди, — сказал Кирилл.

Не вопросом.

Он стоял рядом, бледный, с компасом в руке. Стрелка компаса металась так быстро, что превратилась в медный круг.

— Там были люди, — повторила Соня уже шёпотом.

И тогда со стороны завала послышался крик.

— Помогите! Здесь кто-то есть!

Поляна, только что выдохнувшая после битвы, снова ожила.

Но теперь не боем.

Спасением.

Взрослые бросились к руинам. Кто-то поднимал щиты над обрушенными стенами, кто-то тушил огонь, кто-то пытался удержать накренившуюся башню светящимися цепями. Магия вспыхивала вокруг ровными формулами: синие дуги, белые круги, прозрачные купола.

Один молодой маг вскинул палочку, выкрикнул заклинание — огромная каменная плита дрогнула, поднялась на ладонь и тут же сорвала за собой целый пласт стены. Изнутри посыпалась пыль, кто-то закричал:

— Осторожно! Там пустота!

Плиту резко опустили обратно. Где-то под завалом что-то глухо обвалилось.

Все замерли.

— Не трогать без расчёта! — крикнул пожилой преподаватель в бордовой мантии. — Камни держат друг друга!

— Под ними живые! — ответил кто-то.

— Если рванёте силой, живых там не останется!

Катиш стиснула зубы.

Пальцы сами потянулись к поясу.

Пояс был снова горячим.

«Не ломай».

— А я что, похожа на человека, который собирается ломать?

Пауза.

«Да».

— Сейчас не время для честности.

Марья Кирилловна стояла перед завалом и быстро говорила с местными кураторами. Те были бледные, злые, перепуганные. Их гладкая магия не знала, как обращаться с разрушением, которое ещё не закончилось. Здесь всё держалось на памяти камня, на случайном равновесии, на последнем вздохе стен.

Катиш вдруг очень ясно это почувствовала.

Камни не были мёртвыми.

В школе у Старого Дуба так говорили про всё: у вещи есть память, у места есть слух, у дома есть характер. Катиш сначала считала это красивой чушью, потом — опасной чушью, а теперь стояла перед чужой разрушенной башней и слышала, как камень помнит.

Помнит, где был свод.

Где стояла лестница.

Где лежала балка.

Где под плитой застряло живое тепло.

Катиш шагнула ближе.

Пояс резко затянулся.

«Стой».

— Поздно.

«Думай».

— Вот это уже хуже.

Кирилл схватил её за рукав.

— Ты куда?

— Туда.

— Это не ответ.

— Зато короткий.

— Марья Кирилловна сказала первогодкам держаться сзади.

— Я не слышала.

— Слышала.

— Но решила, что это не ко мне.

Кирилл посмотрел на неё с таким отчаянием, будто она была задачей, в которой не хватало половины условий, но сдавать всё равно надо.

— Катиш, если ты сейчас полезешь под завал

— Я не полезу под завал.

— Тогда что ты делаешь?

Она посмотрела на чёрные камни, на дым, на тонкие трещины, расползающиеся по уцелевшей стене.

— Попробую попросить его не быть сволочью.

Кирилл моргнул.

— Завал?

— Да.

— Ты хочешь договориться с завалом?

— У тебя есть идея лучше?

Он открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на компас. Стрелка резко указала на один из провалов между плитами, потом дёрнулась в сторону обломанной лестницы.

— Там кто-то есть, — сказал он тише. — Минимум двое. Возможно, больше.

— Вот и отлично.

— В каком смысле отлично?!

— В том, что ты полезный.

Она вырвала рукав и подошла к краю руин.

Там пахло гарью, каменной пылью и страхом. Не таким, как у Морокорня. Этот страх был человеческим. Он цеплялся за горло, за глаза, за пальцы.

Из-под завала донёсся слабый кашель.

Катиш замерла.

— Эй! — крикнула она. — Вы меня слышите?

Ответа не было.

Только кашель.

Потом тихий стон.

Катиш почувствовала, как злость поднимается снова.

Но пояс сжал её талию.

«Не злость».

— А что?

«Тише».

— Я не умею тише.

«Учись».

Она хотела огрызнуться, но посмотрела на завал и не стала.

Там, под камнями, кто-то ждал помощи. И если она сейчас начнёт колдовать так же, как ругалась, — резко, на упрямстве, на желании доказать, что может, — камни просто посыплются вниз.

Здесь нельзя было бить.

Нельзя было рвать.

Нельзя было побеждать.

Здесь нужно было удержать.

Катиш вытянула из кармана красную нить. Ту самую, обугленную после Морокорня. Она думала, что нить уже ни на что не годится, но та лежала в ладони целая, тёмная на концах и тёплая в середине.

— Ну что, — прошептала Катиш. — Второй раз за день спасаем чью-то жизнь?

Пояс щёлкнул.

«Не хвались».

— Я разговариваю с ниткой.

«Хуже».

Катиш обмотала нить вокруг запястья. Потом взяла свободный конец и привязала его к обломку каменной колонны. Узел лёг плохо.

Нить тут же ослабла.

Пояс нагрелся.

«Не так».

— Я знаю!

«Не знаешь».

— Тогда подсказывай, а не умничай!

Пояс молчал.

Катиш сжала зубы.

Потом вдохнула.

Медленно.

Как учила Аграфена Тимофеевна, когда первогодки пытались заставить ложки мешать чай, а не выбивать зубы. Не приказом. Не злостью. Не «сделай нормально», потому что вещи ненавидят «нормально». Точно. Бережно. По делу.

Она развязала нить.

Завязала заново.

Не петлёй для удержания.

Обережным узлом.

Плотно. Но не насмерть.

Так, чтобы держать, а не душить.

Пояс стал теплее.

«Лучше».

— Спасибо за щедрую похвалу.

За спиной кто-то окликнул:

— Девочка! Отойди от завала!

Катиш не обернулась.

— Я занята!

— Это опасно!

— Я заметила!

Марья Кирилловна резко повернулась на голос Катиш.

— Шведова!

Катиш поморщилась.

— Вот теперь заметила.

Но отойти уже не могла.

Потому что камень под её ладонью вдруг дрогнул.

Не физически.

Внутри.

Будто кто-то очень старый открыл один глаз.

Катиш прижала пальцы к холодной поверхности. Чужая школа не знала её. Не любила. Не доверяла. В её камне не было запаха печи, мокрой коры, хлеба и дыма. Здесь были другие воспоминания: шаги по винтовым лестницам, шорох мантий, звон колокола, смех в коридорах, строчки заклинаний, выведенные пером на пергаменте, холодные окна, дождь по витражам.

Но память всё равно была памятью.

И живое под камнями всё равно было живым.

— Мне нужно заклинание, — прошептала Катиш.

Пояс щёлкнул.

«Создай».

— Конечно. А ещё мне, может, сразу замок обратно построить?

«Потом».

— Это был сарказм.

«Знаю».

Катиш закрыла глаза.

Готовых слов не было.

Все слова, которые она знала, были чужими: школьными, бытовыми, обрывочными. Они грели воду, сушили ткань, удерживали ложку, связывали морок. Но здесь нужно было другое.

Не просто поднять.

Не просто сдвинуть.

Если сказать камням «разойдитесь», они разойдутся и раздавят тех, кто внутри.

Если сказать «держитесь», они замрут и никого не выпустят.

Если сказать «ищи живое», может быть поздно.

Нужно было всё сразу.

Три просьбы.

Нет.

Три условия.

Катиш открыла глаза.

— Сначала найти живое, — сказала она тихо. — Потом удержать тяжёлое. Потом открыть путь.

Пояс молчал.

Но это молчание было внимательным.

Кирилл подошёл ближе, всё ещё бледный, но уже с тем самым взглядом, когда его мозг цеплялся за задачу, чтобы не развалиться от страха.

— Ты формируешь новое заклинание?

— Нет, я просто стою у дымящихся руин и разговариваю с камнем для разнообразия.

— Катиш.

— Да.

Он сглотнул.

— Новое заклинание без основы может быть нестабильным.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

— Тогда не мешай.

— Я не мешаю. Я — он посмотрел на компас. — Я могу сказать, где живые.

Катиш впервые за последние минуты обернулась к нему.

— Говори.

Кирилл опустился рядом на колено, положил компас на землю. Стрелка дёрнулась к провалу между двумя плитами.

— Там. И ещё левее, под балкой. Но если убрать верхнюю плиту, балка пойдёт вниз.

— Значит, балку надо удержать.

— Чем?

Катиш посмотрела на красную нить.

— Наглостью.

Пояс щёлкнул.

«Точностью».

— И точностью.

Она снова коснулась камня.

Теперь слова начали складываться сами.

Не русские.

Не латинские.

Не похожие на школьные заклинания вокруг, где каждое слово было гладким, вытянутым, будто отполированным веками произношения.

Эти слова были другими.

Тёплыми и шершавыми.

Как дерево под ладонью.

Как узел на поясе.

Как шёпот у печи, когда просишь дом не скрипеть ночью.

Катиш не знала, откуда они берутся. Может, из неё. Может, из пояса. Может, из памяти Старого Дуба, который был далеко, но после Морокорня будто всё ещё держал её краем корней.

Она произнесла первое предложение осторожно:

— Эллара вэйрэн сона.

Ничего не произошло.

Федька, подошедший сзади, шёпотом спросил:

— Это что значит?

— Если бы я знала, было бы спокойнее.

Пояс резко нагрелся.

«Смысл».

Катиш выдохнула.

Заклинание не было набором красивых звуков. Оно должно было знать, зачем существует.

На этот раз она не произнесла слова. Она их прожила.

Живое, откликнись тихо.

— Эллара вэйрэн сона.

Под завалом что-то дрогнуло.

Не камень.

Воздух.

В пыли на миг вспыхнули две слабые золотистые точки. Потом ещё одна. Потом совсем маленькая — почти угасающая.

Катиш почувствовала, как холод пробежал по спине.

— Там трое, — сказал Кирилл.

Его голос сорвался.

— Я вижу.

На этот раз никто не сказал ей отойти.

Даже Марья Кирилловна молчала.

Катиш подняла вторую руку и коснулась нити.

Теперь — удержать.

Не дать камням рухнуть. Не дать тяжести вспомнить только падение.

Она произнесла второе предложение:

— Тароми лэвра нэй арум.

Красная нить вспыхнула.

Не ярко, как заклинания европейских магов. Не красиво, не ровно, не по линейке.

Она вспыхнула как уголёк в печи.

Глухо.

Живо.

От узла по камню поползли тонкие красные линии. Они не резали его, не ломали, не поднимали. Они обвивали трещины, находили слабые места, стягивали края так, как бабушка стягивает расползающуюся ткань перед тем, как зашить.

Башня скрипнула.

Все вокруг одновременно замерли.

Но она не упала.

— Держит, — прошептал Кирилл.

Катиш почувствовала, как по лбу потекла капля пота.

— Не сглазь.

Оставалось третье.

Самое страшное.

Открыть путь.

Не для камней.

Для живых.

Катиш посмотрела на завал и вдруг поняла, что боится.

Не Морокорня. Не боя. Не крови и не грязи.

А того, что сейчас ошибётся.

Скажет не так. Потянет не туда. Попросит слишком грубо. И под камнями замолчит последнее живое тепло.

Пояс на талии стал горячим.

«Имя».

— Моё?

«Живых».

Катиш сглотнула.

— Я не знаю их имён.

«Зови».

Она посмотрела на золотистые точки под завалом.

— Эй, вы там! — крикнула она. — Я не знаю, как вас зовут, так что не вздумайте этим пользоваться и умирать без представления! Сейчас мы вас достанем!

Где-то под плитами раздался слабый кашель.

Потом хриплый голос:

— Лиам

Катиш вскинула голову.

— Один Лиам!

Кирилл быстро кивнул.

— Справа.

— Ещё!

Тишина.

Катиш вцепилась в нить.

— Ещё!

Слабый детский голос, едва слышный сквозь камни:

— Эмма

Соня закрыла рот рукой.

Федька побледнел.

— Вторую зовут Эмма, — сказал Кирилл. — Она ниже, под балкой.

Катиш смотрела на третью золотистую точку.

Самую маленькую.

— А третий?

Ответа не было.

Точка мерцала всё слабее.

Катиш почувствовала, как внутри поднимается паника.

Пояс сжал талию.

«Не страх».

— Да знаю я!

Она не знала имени третьего.

Но живое было там.

И тогда Катиш сказала:

— Третий тоже наш. Понял, завал? Наш. Безымянных не отдаём.

Пояс вспыхнул.

«Говори».

Катиш затянула обережный узел до конца и произнесла третье предложение:

— Корави сэйна, мэйра талон.

Камни вздохнули.

Именно так.

Не сдвинулись сразу, не взлетели, не рассыпались. Сначала вся разрушенная башня будто сделала огромный осторожный вдох. Пыль поднялась, закружилась в воздухе. Стеклянные осколки задрожали и поползли в стороны, собираясь в безопасные комья. Чёрные балки заскрипели, но не рухнули. Красные линии на камнях вспыхнули ярче, удерживая тяжесть.

А потом завал начал раскрываться.

Не как дверь.

Как ладонь.

Каменные плиты медленно расходились, оставляя узкий проход. Балка поднялась на несколько пальцев и застыла, обвитая красной нитью. Изнутри вырвался дым, кашель и чей-то слабый плач.

— Носилки! — крикнула Марья Кирилловна. — Быстро!

Взрослые бросились вперёд, но уже не рвали камни силой. Теперь они шли по тому пути, который открыло заклинание. Европейские маги подхватили красные линии своей светлой магией, укрепляя проход. Северные ученики тянули новые нити, завязывали узлы, повторяли движения Катиш.

— Эллара вэйрэн сона, — вдруг сказал Кирилл.

Катиш резко повернулась.

Он стоял рядом, бледный до синевы, и держал компас обеими руками.

— Тароми лэвра нэй арум,— продолжила Соня дрожащим голосом.

Её пуговица светилась мягко и ровно.

Федька сглотнул.

—Корави сэйна, мэйра талон.

Его медное кольцо вспыхнуло тёплым рыжим светом.

И заклинание отозвалось.

Не так сильно, как у Катиш, но отозвалось.

Красные нити потянулись дальше по завалу. Один узел. Второй. Третий. Камни дрожали, но держались. Память разрушенной башни будто вспоминала, как не убивать тех, кого ещё можно спасти.

Первым вытащили мальчика лет шестнадцати. Лиам, наверное. У него было разбито лицо, рука висела неестественно, но он дышал. Потом девочку — совсем маленькую, может, первокурсницу другой школы, с волосами, белыми от пыли. Эмму. Она плакала, но цеплялась за рукав спасателя так крепко, что все вокруг будто выдохнули.

Третьего нашли глубже.

Это был взрослый преподаватель. Без сознания. Почти полностью зажатый камнями. Его мантия была пропитана кровью, а палочка сломана пополам.

Золотистая точка над ним едва мерцала.

— Не успеем, — сказал кто-то.

Катиш услышала.

И очень спокойно разозлилась.

— Успеем.

Пояс щёлкнул.

«Тише».

— Я тихо злюсь.

Она шагнула к проходу, но Марья Кирилловна схватила её за плечо.

— Нет. Ты уже на пределе.

— Там человек.

— И если ты упадёшь, завал может пойти за тобой.

Катиш посмотрела на неё.

— Тогда держите меня.

Марья Кирилловна несколько секунд смотрела ей прямо в глаза.

Потом сняла со своего запястья тонкую красную нить. Настоящую, старую, почти выцветшую. Катиш раньше её не замечала.

Куратор завязала один конец на руке Катиш, второй — на своей.

— Держу.

Катиш почему-то не смогла сразу ответить.

Пояс стал тёплым.

Не горячим.

«Не одна».

Катиш кивнула.

Потом опустилась на колено у края прохода, положила ладонь на камень и произнесла заклинание снова. Уже не одна — вместе с Кириллом, Соней, Федькой, Марьей Кирилловной, Аграфеной Тимофеевной и десятками чужих голосов вокруг.

—Эллара вэйрэн сона.

Тароми лэвра нэй арум.

Корави сэйна, мэйра талон.

Красные нити вспыхнули по всему завалу.

На этот раз камень не просто разошёлся.

Он вспомнил.

Где была лестница. Где шла опора. Где пустота. Где лежал человек. Где нельзя давить. Где нужно уступить.

Медленно, с тяжёлым скрежетом, плита над преподавателем поднялась.

Всего на несколько ладоней.

Но этого хватило.

Спасатели вытащили его из-под завала и тут же передали лекарям.

Катиш хотела спросить, жив ли он.

Но не успела.

Мир качнулся.

Колени стали ватными.

Кто-то подхватил её за локоть. Кажется, Кирилл. Или Соня. Или Марья Кирилловна. Разобрать было сложно.

Пояс тихо щёлкнул.

«Создала».

Катиш попыталась усмехнуться.

— Я просто попросила камни не быть сволочами.

«Получилось».

Она опустилась прямо на холодную землю у руин.

Перед глазами всё плыло.

Где-то рядом плакала спасённая девочка. Кто-то звал лекарей. Кто-то повторял новое заклинание дальше, на другом краю завала, и красные нити расходились по разрушенной башне, как тонкие жилки жизни.

Катиш смотрела на них и никак не могла п