Шведова, затяни узел

Аграфена Тимофеевна взяла свою кружку, коснулась пальцами деревянной ложки на поясе и спокойно сказала:

— Тепло.

Вода в кружке мягко задымила.

Никаких вспышек. Никаких хлопков. Даже драматического ветра не было.

Катиш разочарованно посмотрела на кружку.

— И это всё?

— А ты хотела, чтобы из неё вылез змей?

— Было бы зрелищнее.

— Зрелищнее не значит лучше.

Из-под стола донеслось:

— Скучная правда жизни.

Первым попробовал Кирилл.

Он положил ладонь на компас, нахмурился так, будто собирался сдавать экзамен комиссии из трёх академиков, и сказал:

— Нагрев жидкости до комфортной температуры.

Кружка задрожала.

Вода внутри закрутилась, поднялась маленьким смерчем и с достоинством выплеснулась ему на рукав.

Кирилл замер.

— Слишком сложно, — сказала Аграфена Тимофеевна. — Вода не любит канцелярит.

Катиш закашлялась, пытаясь не смеяться.

Кирилл покраснел.

— Я учту.

Следующей была Соня.

Она коснулась своей пуговицы, тихо прошептала:

— Тепло, пожалуйста.

Вода в её кружке стала чуть тёплой. Очень аккуратно. Почти идеально.

— Хорошо, — сказала Аграфена Тимофеевна.

Соня облегчённо улыбнулась.

Федька нервно посмотрел на своё медное кольцо.

— А если я случайно вскипячу?

— Значит, узнаешь, как выглядит пар.

— Я видел пар.

— Тогда узнаешь его ближе.

Федька сглотнул, осторожно коснулся кольца и сказал:

— Тёпленько.

Кружка подпрыгнула.

Вода внутри не нагрелась.

Зато сам стол начал довольно мурлыкать.

Все уставились на него.

Кузьма высунулся из-под стола.

— О, лавочный заговор. Редкость.

— Я не хотел! — пискнул Федька.

— Ещё бы, — сказала Катиш. — Кто в здравом уме хочет соблазнить мебель?

Стол мурлыкнул громче.

Аграфена Тимофеевна закрыла лицо ладонью.

— Фёдор. Руку с кольцом убери от столешницы.

Федька мгновенно убрал руку.

Стол разочарованно скрипнул.

— Ничего страшного, — сказала Аграфена Тимофеевна. — Для первого раза почти неплохо.

— Почти? — переспросил Федька.

— Никто не загорелся.

— А это критерий успеха?

— Один из главных.

Настала очередь Катиш.

Она посмотрела на свою кружку.

Потом на пояс.

Потом снова на кружку.

Вода в ней была холодная и совершенно невиноватая. Катиш даже стало немного жаль её заранее.

— Давай договоримся, — тихо сказала она поясу. — Ты мне помогаешь. Я не называю тебя ремнём.

Пояс молчал.

— Мог бы и оценить уступку.

«Действуй».

— Ну спасибо за подробную консультацию.

Катиш положила ладонь на пряжку.

Тёплый круг с дубом отозвался сразу. Где-то внутри поднялось то самое странное чувство, которое она уже ощутила на платформе: будто злость, страх и упрямство переставали толкаться и вставали в один ряд.

Она посмотрела на кружку.

Тёплой.

Просто тёплой.

Не кипяток. Не пожар. Не суп. Не слёзы предков, хотя про них было любопытно.

— Тепло, — сказала Катиш.

Кружка щёлкнула.

Вода осталась холодной.

Зато её школьная рубашка внезапно стала идеально выглаженной.

Катиш замерла.

Соня осторожно сказала:

— Зато красиво.

Катиш медленно опустила взгляд.

Рубашка была не просто выглаженной. Она была такой ровной, такой белой и такой строгой, будто её только что достали из шкафа самой неприятной завучихи мира. Воротник стоял остро. Манжеты сияли. Даже пуговицы выстроились так ровно, словно проходили военную подготовку.

Катиш потрогала ткань.

Рубашка хрустнула.

— Она деревянная? — спросил Федька.

— Нет, — сказала Катиш.

Рубашка снова хрустнула.

— Возможно.

Кузьма вылез из-под стола по пояс.

— О, редкое проклятие отличницы.

— Я не отличница!

— Рубашка не согласна.

Катиш попыталась согнуть руку. Рука согнулась с таким звуком, будто кто-то ломал сухую ветку.

— Я попросила воду.

Аграфена Тимофеевна подошла ближе, осмотрела рубашку и очень старательно не улыбнулась.

— Ты думала не о воде.

— Я думала о воде!

Пояс щёлкнул.

«Врёшь».

— Я думала почти о воде!

«Форма».

Катиш возмущённо посмотрела на пряжку.

— Я просто мимолётно подумала, что эта форма бесит меня с утра!

— Вот форма и решила исправиться, — сказала Аграфена Тимофеевна.

— Исправиться? Она стала похожа на наказание.

— Магия услышала «форма» и «исправить».

— Я не говорила «исправить»!

— Но хотела.

Катиш открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на деревянно-идеальные манжеты.

— Ладно. Допустим.

Кузьма важно кивнул.

— Бытовая магия — она такая. Всё слышит, всё перевирает.

— Как учителя, — пробормотала Катиш.

Марья Кирилловна от двери сказала:

— Я слышала.

— Вот именно.

Половина класса закашлялась от смеха.

Аграфена Тимофеевна хлопнула в ладоши.

— Продолжаем. Шведова, исправь.

— Как?

— Скажи рубашке, что она свободна.

Катиш посмотрела на Аграфену Тимофеевну.

— Простите, что?

— Вещи часто становятся строгими, когда думают, что от них слишком многого ждут.

— Это рубашка или я?

В избе стало очень тихо.

Пояс на талии осторожно нагрелся.

Катиш нахмурилась.

— Не надо психологию из одежды вытаскивать. Я пришла воду греть.

— Тогда освободи рубашку и грей воду, — спокойно сказала Аграфена Тимофеевна.

Катиш вздохнула и положила ладонь на жёсткий воротник.

— Так. Слушай сюда, рубашка. Ты не обязана быть идеальной. Ты можешь быть просто нормальной. Мятой, как все приличные рубашки после электрички, тумана и нервного срыва.

Рубашка молчала.

— И если ты сейчас перестанешь хрустеть, я, возможно, не сожгу тебя при первой возможности.

— Шведова, — предупредила Марья Кирилловна.

— Мотивирую, как вы учили.

Рубашка вдруг мягко выдохнула.

И стала обычной.

Мятой, немного влажной, с перекошенным воротником и пятном у рукава.

Катиш облегчённо пошевелила плечами.

— Вот. Другое дело. Уродливо, зато честно.

«Лучше», — сказал пояс.

— Тебя не спрашивали.

Аграфена Тимофеевна поставила перед ней новую кружку.

— Ещё раз.

Катиш посмотрела на воду.

На этот раз она постаралась не думать о форме. Ни о рубашке, ни о галстуке, ни о школьных правилах, ни о том, как ужасно будет, если здесь тоже заставят ходить строем, делать домашку и не спорить со взрослыми.

Только вода.

Холодная.

Тёплая.

Простая.

Она коснулась пряжки.

— Тепло.

Вода задымила.

Совсем чуть-чуть.

Как чай, который уже можно пить, но ещё нельзя обжечь язык.

Катиш недоверчиво посмотрела на кружку.

— Получилось?

Аграфена Тимофеевна улыбнулась.

— Получилось.

Соня тихо хлопнула в ладоши.

Федька радостно сказал:

— И никто не загорелся!

— Лучший комплимент в моей жизни, — сказала Катиш.

Кузьма забрался на лавку и принюхался к кружке.

— Терпимо.

— А ты что, санитарная проверка?

— Нет, просто домовой.

— Это должность?

— Это диагноз.

Катиш рассмеялась.

Впервые за весь этот безумный вечер — по-настоящему.

И именно в этот момент где-то в другом конце избы раздался взрыв.

Не большой. Скорее хлопок. Но достаточно громкий, чтобы все подпрыгнули.

Из кружки высокого мальчика, сидевшего у окна, ударил фонтан.

Только не воды.

Кофе.

Горячий, густой, пахнущий так, что даже Марья Кирилловна на секунду заинтересованно повернула голову.

Фонтан поднялся почти до потолка, ударился о висящие травы и рассыпался вниз коричневым дождём. Следом из кружки вылетели зефирки.

Много зефирок.

Очень много.

Они кружились по избе, как снежинки, липли к волосам, падали в чернильницы, отскакивали от носа Кирилла, и одна особенно наглая зефирка приземлилась прямо на голову Аграфене Тимофеевне.

Мальчик у окна с ужасом прошептал:

— Я просто хотел какао.

Кузьма поднял обе лапы.

— Наконец-то нормальный ученик.

Изба взорвалась смехом.

Даже Соня смеялась, зажимая рот ладонями. Федька пытался поймать зефирку ртом. Кирилл, очень серьёзный, записывал что-то в блокнот, хотя на его очках медленно сползала кофейная капля.

Катиш поймала одну белую мягкую зефирку на ладонь. Абсолютно неуместную среди древней магии, живой печи, говорящего домового и школы у Старого Дуба.

Она посмотрела на неё. Потом на свою тёплую кружку. Потом на пояс.

— Нет, — сказала она.

Пояс промолчал.

— Я сказала нет.

«Хочешь».

— Я хочу много чего. Это не повод превращать урок в кондитерскую катастрофу.

«Врёшь».

— Ты меня бесишь.

Но зефирка в её руке пахла ванилью.

А вода в кружке была просто тёплой.

Скучной.

Правильной.

И ужасно недостаточной.

Катиш медленно наклонилась к кружке.

— Слушай, — прошептала она. — Мы же уже выяснили, что я могу греть воду.

Пояс настороженно нагрелся.

— А если я захочу не просто воду?

«Не надо».

— Вот теперь точно надо.

Она бросила зефирку в кружку.

Аграфена Тимофеевна в этот момент занималась кофейным фонтаном и не смотрела. Марья Кирилловна помогала снять зефирку с плаща первогодка, который выглядел преданным судьбой. Кузьма сидел на столе и ловил сладости ртом.

Идеальный момент.

Катиш положила ладонь на пряжку.

— Какао, — тихо сказала она.

Кружка послушно нагрелась.

Вода потемнела.

Катиш с восторгом наклонилась ближе.

Получается.

Получается!

Вода стала коричневой.

Пошёл сладкий запах.

Зефирка растаяла.

Катиш уже почти победно улыбнулась, когда из кружки медленно поднялась маленькая коричневая голова.

С ушами.

С носом.

И очень недовольными глазами.

— Кто звал? — спросило какао.

Катиш медленно отодвинулась.

— Я, кажется, больше не хочу пить.

Какао нахмурилось.

— Поздно.

И прыгнуло ей на рубашку.

Секунду в избе стояла тишина.

Потом Кузьма восхищённо выдохнул:

— Вот теперь я её уважаю.

Катиш сидела, глядя на живое пятно какао, которое возмущённо растекалось по её рубашке и явно собиралось там жить.

Пояс тихо щёлкнул.

«Гордыня».

— Это было какао, — сказала Катиш сквозь зубы. — Не гордыня.

«И то и другое».

Аграфена Тимофеевна подошла к её столу.

Посмотрела на кружку.

На рубашку.

На Катиш.

На живое какао, которое теперь устроилось у неё на груди и довольно пузырилось.

— Шведова.

— Оно само.

Какао возмущённо булькнуло.

— Почти само, — исправилась Катиш.

Марья Кирилловна тяжело вздохнула.

— Первый день. А она уже создала напиток с характером.

Кузьма довольно кивнул.

— Хорошее начало.

Катиш посмотрела на пятно.

Пятно посмотрело в ответ.

Глаз у него не было.

Но она была уверена: посмотрело.

— Если ты испортишь мне рубашку, — тихо сказала Катиш, — я превращу тебя в кисель.

Какао задумалось.

Потом осторожно сползло обратно в кружку.

Аграфена Тимофеевна улыбнулась.

— Ну вот. Первый успешный договор с бытовым духом.

— С кем?

— С бытовым духом.

— Это было просто живое какао.

— В магии многие знакомства начинаются именно так.

Катиш посмотрела на кружку.

Какао тихо булькнуло.

— Я ненавижу эту школу, — сказала она.

Пояс нагрелся.

«Врёшь».

Катиш не ответила.

Потому что, к ужасу своему, кажется, действительно врала.

Глава 4. Корни помнят

За три недели Катиш привыкла почти ко всему.

К тому, что школьная изба могла обидеться, если хлопнуть дверью слишком громко. К тому, что печь в кабинете бытового волшебства не любила слово «печка» и начинала дымить из вредности. К тому, что самовар в столовой считал себя важнее половины преподавателей и однажды отказался кипятить воду для первогодок, потому что «не был морально готов к понедельнику».

К говорящему поясу она тоже почти привыкла.

Почти.

— Я всё ещё считаю, что ты должен был поставляться с инструкцией, — пробормотала Катиш, затягивая тёмно-бордовый пояс поверх рубашки.

Пряжка с дубом тихо щёлкнула.

«Ты бы не прочла».

— Наглая ложь.

Пояс промолчал.

Катиш посмотрела вниз.

— Ты сейчас специально молчишь, чтобы я сама поняла, что это правда?

«Умнеешь».

— Я тебя когда-нибудь развяжу и оставлю на лавке.

«Попробуй».

Катиш фыркнула и вышла из спальни.

За это время она успела понять: Школа практической магии, памяти и волшебного ремесла при Северном округе Магического управления, которую все нормальные люди называли просто Школой памяти у Старого Дуба, была местом, где невозможно было спокойно дойти от кровати до завтрака.

Во-первых, потому что кровать могла не отпустить.

Во-вторых, потому что коридоры иногда меняли направление, если им становилось скучно.

А в-третьих, потому что где-нибудь обязательно находился первогодка, который решил, что уже готов к великому колдовству, и теперь его носки пели погребальные песни.

Сегодня, судя по звукам со двора, таких первогодок было много.

Катиш вышла на крыльцо и остановилась.

На мокрой брусчатке творилось весёлое безумие.

По двору носились крокопони.

Или поникроки.

Катиш так и не смогла решить, как правильно называть существ, похожих на маленьких пони с крокодильими мордами, чешуйчатыми хвостами и абсолютно счастливым выражением лица. Они скакали вокруг колодца, радостно щёлкали зубами и пытались грызть ленты на школьных флагах.

Федька стоял у колодца, размахивал руками и кричал:

— Они должны были быть обычными пони!

Один крокопони обернулся, посмотрел на него обиженно и демонстративно укусил деревянное ведро.

— То есть почти, — добавил Федька уже тише.

Соня пыталась поймать двух крокопони с помощью своего пальто. Пальто, как обычно, было разумнее хозяйки: оно само распахивало полы, мягко подталкивало существ к загону и время от времени застёгивалось на Соне до самого носа, если та начинала паниковать.

— Катиш! — крикнула Соня сквозь воротник. — Помоги!

— Я бы помогла, — сказала Катиш, — но не хочу лишать тебя ценного жизненного опыта.

Пояс щёлкнул.

«Лень».

— Стратегическое наблюдение.

«Лень».

— Предательство.

Сверху вдруг посыпались леденцы.

Не метафорически.

Над одной из башен вспыхнула радуга, треснула посередине, и оттуда вниз полетел настоящий цветной дождь. Леденцы стучали по крыше, отскакивали от камней и сыпались в траву. Пара старшекурсников радостно подставили капюшоны.

Марья Кирилловна стояла посреди двора с таким лицом, будто сегодня с утра уже несколько раз планировала увольняться, но понимала, что проблему это не решило бы.

— Кто вызвал конфетный дождь? — спросила она очень спокойно.

Это «спокойно» было страшнее любого крика.

Толпа учеников мгновенно посмотрела на Кирилла.

Кирилл поправил очки.

— Я хотел проверить, возможно ли точечное формирование осадков с заданной вкусовой характеристикой.

— То есть ты вызвал конфетный дождь.

— В научном смысле — да.

— А в обычном?

Кирилл вздохнул.

— Тоже да.

Один леденец ударил Марью Кирилловну по плечу, отскочил и покатился к её сапогу.

Все замерли.

Марья Кирилловна медленно посмотрела на леденец.

Леденец, кажется, попытался прикинуться камешком.

— Румянцев, — сказала она. — Дождь убрать.

— Я пока не совсем понял, как.

— Тогда пойми быстрее.

Рядом хлопнуло.

Над крышей учебной избы взвился фонтан шашлыка.

Катиш даже не сразу поверила своим глазам.

С шампуров срывались кусочки мяса, кружились в воздухе и аккуратно падали прямо в деревянные миски, которые сами выстроились в очередь. Откуда-то из-под крыльца вылез Кузьма, домовёнок, прижал к груди большую миску и с благоговением прошептал:

— Наконец-то образование пошло в правильную сторону.

Аграфена Тимофеевна выбежала из избы, держа в одной руке половник, а в другой — связку красных нитей.

— Кто колдует мясо без соли?!

Все почему-то снова посмотрели на Федьку.

— Я просто хотел завтрак! — возмутился он.

— Завтрак не должен падать с неба!

— А конфеты должны?

Кирилл обиженно поднял палец.

— Это исследование.

— Это липнет к крыше, — отрезала Марья Кирилловна.

Катиш поймала леденец, посмотрела на него, пожала плечами и сунула в карман.

Пояс нагрелся.

«Нельзя».

— Это улика.

«Врёшь».

— Вкусная улика.

У Старого Дуба, возвышавшегося над двором, листья тихо зашелестели, хотя ветра не было. Тёмный ствол с молниевой трещиной казался спокойным и древним, будто за свои века видел и не такое. Может быть, когда-то вокруг него тоже бегали ученики, только вместо леденцов вызывали дождь из репы, а вместо крокопони — обиженных коз с человеческими голосами.

Катиш подняла голову и посмотрела на крону.

— Не осуждай, — сказала она тихо. — Но тут все странные.

Листья снова зашелестели.

Пояс щёлкнул.

«Смеётся».

— Дубы не смеются.

«Этот — смеётся».

Катиш решила, что спорить с поясом смысла нет.

Привести двор в приличный вид кураторам удалось только через двадцать минут, три связки обережных нитей, два ведра воды, одно строгое слово Марьи Кирилловны и обещание Аграфены Тимофеевны, что самовольное мясо попадёт не в завтрак, а в учебник как пример «чего делать не надо».

Крокопони заперли в загоне для временно существующих существ.

Конфетный дождь свернули в маленькую радужную тучку и посадили в глиняный горшок.

Шашлычный фонтан обиделся и ушёл обратно в крышу.

Домовёнок Кузьма попытался уйти вместе с миской улик, но был пойман печной кочергой, которая явно давно ждала своего звёздного часа.

Наконец первогодок построили перед крыльцом главного корпуса.

Выглядели они, мягко говоря, не как ученики серьёзного магического учебного заведения. Соня всё ещё вытаскивала из кос леденцы. Федька прижимал к груди ведро с отпечатком крокодильих зубов. Кирилл держал радужную тучку под мышкой и пытался делать вид, что всё было под контролем.

Катиш стояла в конце ряда, хрустела украденным леденцом и старалась выглядеть человеком, который вообще ни при чём.

Марья Кирилловна посмотрела на неё.

— Шведова.

Катиш перестала хрустеть.

— Я нашла его на земле.

— И съела конфету с земли?

— Очень вкусная. К сожалению, съела последнюю, не могу поделиться.

Пояс щёлкнул.

«Гордыня».

— Это не гордыня. Это карамель.

Марья Кирилловна прикрыла глаза.

— Старый Дуб, дай мне сил.

Старый Дуб снова зашелестел.

Катиш теперь была почти уверена, что он смеётся.

— Раз все закончили демонстрировать, почему первогодкам нельзя давать свободное время, — сказала Марья Кирилловна, — слушайте внимательно. Сегодня вы покидаете территорию школы.

Все сразу оживились.

— Домой? — с надеждой спросил кто-то из задних рядов.

— Нет.

Надежда умерла мгновенно.

— В одну из западных магических школ, — продолжила Марья Кирилловна. — Там проходит конференция Волшебного общества учащихся. Представители разных школ собираются, чтобы обменяться опытом, показать достижения и убедиться, что у соседей всё не менее странно.

— Это типа экскурсия? — спросил Федька.

— Это образовательное мероприятие.

— То есть экскурсия, на которой нельзя радоваться?

— Именно.

Кирилл поднял руку.

— А почему нас тоже пригласили, если мы первогодки?

— Потому что конференция включает программу наблюдения для младших кругов.

— А настоящая причина? — спросила Катиш.

Марья Кирилловна посмотрела на неё.

— Чтобы вы увидели, что магия бывает не только нашей.

— А ещё?

— Чтобы другие увидели, что наша магия существует не только в страшных сказках.

Катиш не сразу нашлась, что ответить.

Эта фраза прозвучала иначе. Не как обычная сухая насмешка Марьи Кирилловны, а как что-то более старое и серьёзное.

Соня тихо спросила:

— А нас пустят туда? Ну если у них другая магия?

— Пустят, — сказала Марья Кирилловна. — Они пригласили.

Пояс на талии Катиш едва заметно потеплел.

«Не верит».

Катиш нахмурилась.

Она тоже почувствовала: Марья Кирилловна сказала правду, но не всю.

— Доберёмся через морской ход, — продолжила куратор. — Поезд ушёл, порталы на такое количество учеников открывать не будут. Телепортация первогодок запрещена после случая, когда один мальчик прибыл на место раньше своих ног.

Федька побледнел.

— Ноги потом нашли?

— Да.

— А мальчика?

— Тоже. Но в другом настроении.

— Я не хочу больше телепортироваться, — быстро сказал Федька.

— Никто и не предлагает.

Марья Кирилловна указала на ворота.

— За пять минут вы собираете вещи. Проводники при себе. Обереги не снимать. Ничего живого, спорного, временно существующего и потенциально зубастого с собой не брать.

Катиш посмотрела на загон с крокопони.

Один крокопони поднял морду и улыбнулся всеми зубами.

— Жаль, — сказала она. — Я уже выбрала себе питомца.

«Нет», — сказал пояс.

— Я даже не предлагала.

«Нет».

— Ты скучный.

Через полчаса школьный двор снова был полон шума, но уже другого. Ученики тащили сумки, чемоданы, свёртки, проводники, обереги и совершенно ненужные вещи, без которых, по их мнению, невозможно было пережить один день вне школы.

Соня взяла запасное пальто, потому что её нынешнее «иногда слишком самостоятельное». Федька нёс клетчатую сумку, из которой подозрительно пахло шашлыком. Кирилл держал блокнот, компас и маленькую банку с конфетной тучкой.

— Ты зачем её взял? — спросила Катиш.

— Для наблюдений.

— Она же ливнем из леденцов чуть не убила Марью Кирилловну.

— Тем ценнее наблюдения.

— Румянцев, — раздалось сзади.

Кирилл вздрогнул.

Марья Кирилловна протянула руку.

— Тучку.

— Но это исследовательский материал.

— Это нарушение правил перевозки осадков.

— Такие правила существуют?

— С этого утра — да.

Кирилл с видом человека, у которого отнимают научное будущее, отдал банку.

Корабли ждали их не у реки.

Вообще никакой реки рядом не было.

Ученики вышли через северные ворота школы, прошли мимо второго ряда деревянных столбиков с вырезанными дубовыми листьями и оказались на широкой поляне. В центре поляны стояли два корабля.

Просто стояли.

На траве.

Катиш остановилась.

— Я даже не буду спрашивать.

Федька спросил:

— А как они поплывут?

Корабль слева обиженно скрипнул.

Марья Кирилловна сказала:

— Очень быстро.

Первый корабль был похож на старую ладью из учебника истории, если бы этот учебник однажды познакомился с паровым котлом и решил, что теперь он личность. Длинный тёмный корпус был украшен резьбой: птицами, волнами, солнечными кругами и дубовыми листьями. В прочем, узоры такие же как и на большинстве вещей в этой школе. На носу красовалась деревянная голова зверя — то ли медведя, то ли щуки, то ли человека, который очень устал от вопросов.

Второй корабль был ниже, шире и мрачнее. Его борта казались влажными, будто он только что вышел из тумана. На чёрном парусе серебрилась тонкая ветка.

Между кораблями стоял капитан.

Низкий, широкий, в потрёпанном морском кафтане, с седыми усами, старой трубкой за ухом и одним лиловым глазом. Второй глаз был обычным, но почему-то именно обычный выглядел подозрительнее.

Катиш несколько секунд смотрела на него.

— Это панда? — тихо спросила она.

Федька прищурился.

— Морской панд, наверное.

— Это другое?

— Не знаю, но звучит опаснее.

Капитан широко улыбнулся.

— Ну что, молодёжь! Поезд ушёл, а корабли остались. Вот знаменитый Нау, вот Голландец. Прыгайте на борт. За пять минут домчим!

— По земле? — не выдержала Катиш.

Капитан сверкнул лиловым глазом.

— По памяти.

После этого он развернулся и скрылся в машинном отделении.

Сразу двух кораблей.

Катиш открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на Соню.

— Ты это видела?

— Да.

— Отлично. Значит, коллективная галлюцинация.

Пояс щёлкнул.

«Нет».

— Тебя не спрашивали.

Посадка прошла почти спокойно. Если не считать того, что трап Нау сначала отказался принимать Кирилла, потому что тот «слишком много думает», а Голландец попытался утащить Федькину сумку в трюм, явно заинтересовавшись запахом шашлыка.