Шведова, затяни узел

Она обмакнула край в соль и откусила.

Соль хрустнула на зубах.

В тот же миг мир стал резче.

Катиш ощутила платформу под ногами. Холодный воздух. Влажную ткань куртки на плечах. Тяжесть рюкзака. И странное тепло сургучной печати, которую она всё ещё сжимала в ладони.

Марья Кирилловна кивнула.

— Имя.

Катиш сглотнула.

Почему-то это оказалось сложнее, чем она думала.

Сказать «Катиш» было легко. Это имя было бронёй. Насмешкой. Вызовом. Им можно было кидаться в людей, как камнем.

А полное имя звучало иначе.

Екатерина Шведова.

Так её называли учителя перед тем, как отчитать. Мама — когда уставала. Директор — когда листал журнал и делал вид, что ещё надеется на её исправление.

Она ненавидела это имя.

И всё же оно было её.

— Екатерина Шведова, — сказала Катиш.

Арка тихо скрипнула.

Будто услышала.

Марья Кирилловна перевела взгляд на её руку.

— Теперь проводник.

— И что мне делать?

— То, что подскажет вещь.

— Очень конкретно.

— Магия не любит инструкции.

— А вы только что дали мне инструкцию из семи пунктов.

— Потому что дети без инструкций чаще погибают.

Катиш открыла рот.

Потом закрыла.

— Ладно. Убедили.

— Значит, система мотиваций всё-таки даёт плоды.

Она подняла руку с галстуком.

Ткань вдруг сама развязалась на запястье и соскользнула в ладонь. Катиш едва успела поймать её. Галстук стал длиннее, чем должен был быть, тяжелее, плотнее. Красные полосы потемнели до цвета старой вишни, а чёрные стали глубокими, как мокрая кора.

Сургучная печать дрогнула в другой ладони.

Катиш посмотрела на неё.

— Даже не думай.

Печать, как и в первый раз, не послушалась.

Она скользнула по воздуху — всего на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы у Катиш перехватило дыхание, — и коснулась ткани. Воск не расплавился, не потёк. Он врос в галстук, как будто всегда был его частью.

Там, где раньше был узкий конец школьного галстука, появилась круглая пряжка.

На ней проступил всё тот же дуб.

— Завяжи, — сказала Марья Кирилловна.

Катиш сглотнула.

— То есть я должна сейчас посреди платформы надеть на себя заколдованный галстук?

— Да.

— Восхитительно.

Она обернула ткань вокруг талии.

Пояс лёг удивительно правильно. Катиш нашла концы, попыталась завязать обычным узлом, но ткань упрямо выскользнула.

— Да что тебе надо?

Пояс ответил не словами.

Он показал.

На миг Катиш увидела собственные руки, только старше. Не взрослые — другие. Уверенные. Они завязывали узел иначе: не бантом, не как шнурок, а плотной петлёй, которую нельзя случайно распустить. Движение было простым, но в нём было что-то странно знакомое. Будто она не училась ему, а вспоминала.

Катиш повторила. Первый раз не вышло. На второй ткань уже потянулась сама. На третий узел лёг ровно. Пояс крепко затянулся.

По краям ткани проступили тонкие золотистые нити. Они не были вышивкой. Скорее корнями, вплетёнными в саму материю. От пряжки с дубом по поясу разошлась тонкая светлая трещина, похожая на след молнии.

Катиш стояла неподвижно.

Ей вдруг стало очень тихо внутри. Не спокойно. Нет. До спокойствия было далеко.

Но вся её злость, страх, раздражение, обида на школу, на мать, на странного старика, на весь этот идиотский вечер — всё словно перестало метаться в разные стороны. Пояс не забрал это. Не заглушил. Он просто собрал.

Катиш медленно коснулась пряжки. Та нагрелась, так же как печать до этого.

И в голове прозвучал низкий, глухой, чуть скрипучий голос:

«Проводник».

Катиш резко отдёрнула руку.

— Он разговаривает?!

Несколько подростков одновременно отступили. Марья Кирилловна впервые почти улыбнулась.

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»? Я слышала голос!

— Значит, он слышит тебя.

— Я предпочла бы менее жуткую формулировку.

Пряжка тихо щёлкнула.

В голове снова прозвучало:

«Держись».

Катиш замерла.

На этот раз голос был тише. Не приказ. Не угроза.

Напоминание.

Она посмотрела на пояс.

— Я и так держусь, — пробормотала она.

Пояс едва заметно затянулся.

— Эй.

«Так лучше».

— Он ещё и спорит.

— Хороший проводник всегда спорит, — сказала Марья Кирилловна. — Плохой только слушается.

— Замечательно. У меня магический ремень с характером.

— Пояс, Шведова. Не ремень. Запомни разницу.

Катиш хотела спросить, какую, но не успела.

Арка за спиной куратора дрогнула.

Туман под ней разошёлся, открывая узкую дорогу. Не асфальтовую и не железнодорожную — старую, земляную, уходящую между тёмными деревьями. По краям дороги стояли низкие деревянные столбики с вырезанными на них дубовыми листьями.

Марья Кирилловна подняла фонарь.

— Теперь слушайте внимательно. За аркой не разговаривать без нужды. На своё имя в тумане не откликаться. Если услышите голос матери, отца, друга, учителя или кого угодно ещё — не отвечать. Если кто-то попросит оглянуться — не оглядываться. Если покажется, что забыли что-то в поезде, значит, дорога пытается понять, есть ли у вас мозг.

Рыжий мальчик побледнел.

— А если правда забыли?

— Значит, не судьба.

Катиш поёжилась.

— У вас тут все такие добрые?

Марья Кирилловна посмотрела на неё.

— Нет. Я самая добрая из всех.

После этого даже Катиш решила промолчать.

Ученики один за другим проходили под аркой. Когда каждый переступал границу, туман на мгновение обвивался вокруг ног, а потом отступал, будто признавал.

Катиш шла последней.

Перед самой аркой она остановилась.

За спиной стояла платформа. Пустая электричка. Тусклые фонари. Туман, в котором уже почти не было видно рельсов.

Там, где-то далеко, остались дом, мама, школа, директор, контрольная по алгебре, привычные ссоры и обычная жизнь, которую она ещё час назад так старательно ненавидела.

Впереди была дорога.

Непонятная.

Сырая.

Слишком древняя для человека, который всего утром спорил с учительницей из-за несданной тетради.

Пояс на талии потеплел.

Катиш стиснула зубы.

— Только попробуй что-то учудить, — прошептала она.

Пряжка с дубом тихо щёлкнула.

И Катиш переступила порог.

Глава 3. Бытовое волшебство

Катиш думала, что после пустой электрички, тумана, говорящего пояса и хлеба с солью её уже ничем не удивить.

Это было очень самоуверенно. Уже находясь на школьном дворе, она увидела, как мимо неё с воплем пронёсся сапог. Просто сапог. Без ноги.

Он скакал по мокрой земле, разбрасывая грязь, обогнул каменный колодец, подпрыгнул на месте и с размаху врезался носком в деревянное ведро. Ведро возмущённо звякнуло, опрокинулось и покатилось в сторону толпы первогодок.

За сапогом, прихрамывая на одной ноге, нёсся мальчик в длинной серой рубахе поверх джинсов.

— Стой! — кричал он. — Стой, зараза кожаная!

Сапог, видимо, стоять не собирался.

Он обогнул девочку с косами, проскочил между ногами высокого парня в очках и попытался скрыться за резным крыльцом ближайшего корпуса. Но оттуда высунулась метла, треснула сапог по голени — если у сапога вообще была голень, — и тот жалобно подпрыгнул.

Катиш остановилась.

Молча посмотрела на сапог.

Потом на мальчика.

Потом на Марью Кирилловну.

— Это, я так понимаю, местная норма?

Марья Кирилловна даже не моргнула.

— Первый день занятий.

— То есть да.

— То есть хуже обычного.

Катиш решила, что уточнять не хочет.

Они вышли из тумана всего минуту назад. По крайней мере, Катиш была уверена, что прошло не больше минуты. Хотя после всего, что случилось за этот вечер, время явно перестало считаться с её мнением.

Сначала была дорога.

Сырая, узкая, уходящая между деревьями. Туман цеплялся за ноги, шептал где-то сбоку незнакомыми голосами и пару раз вполне убедительно попытался назвать её маминым голосом. Катиш, конечно, не ответила. Не потому, что испугалась. И не только потому, что сказали этого не делать, просто она прекрасно понимала: если уже туман начинает разговаривать голосом матери, лучше не давать ему повода развивать беседу. Особенно учитывая, что она так и не ответила маме на СМС. Страшно представить, что она могла бы ей сказать.

Потом впереди начал проступать свет.

Тёплый, будто где-то за деревьями горели не фонари, а свечи.

А потом она увидела дуб.

Не тот, что мерещился ей за окнами электрички и темнел на сургучной печати, но похожий. Такой же древний, тяжёлый, расколотый старой молнией и будто слишком живой для обычного дерева.

Он стоял за крепостной стеной, на самом высоком месте школьного двора. Его ветви поднимались над крышами, башнями и деревянными переходами так, словно школа не просто стояла рядом с ним, а много лет жила под его присмотром.

Катиш поняла это почти сразу.

Здесь дуб был не украшением и не частью пейзажа.

Он был старшим. Его ветви поднимались над крышами, башнями и деревянными переходами так, будто школа не просто стояла рядом с ним, а пряталась у него под кроной.

Сначала был дуб. А уже потом — каменные стены, резные ворота, узкие окна, мокрая брусчатка, ученики, кураторы, фонари, колодец и этот ненормальный сапог.

Позже Катиш узнает, что таких дубов было два. Братья-близнецы, расколотые молнией в одну и ту же ночь: один стоял здесь, у школы, а второй — поодаль, у старой крепости. Говорили, что корни их никогда не соприкасались, но память у них была одна на двоих.

Пояс на её талии едва заметно нагрелся.

«Помнит», — прозвучало в голове.

Катиш дёрнулась.

— Не начинай.

Рыжий мальчик, который шёл рядом, испуганно посмотрел на неё.

— Что?

— Не тебе.

— А кому?

Катиш опустила взгляд на пряжку с дубом.

— Никому.

Пояс тихо щёлкнул.

«Врёшь».

— А вот теперь точно не начинай.

Рыжий мальчик сделал вид, что срочно заинтересовался мокрой брусчаткой.

Во дворе школы творилось что-то среднее между ярмаркой, пожарной тревогой и школьной переменой, на которой всем выдали незаконные пиротехнические изделия.

Слева у колодца девочка лет тринадцати пыталась заставить ковш сам набрать воды. Ковш действительно набрался. Только не водой, а собственным мнением. Он возмущённо подпрыгнул, окатил девочку с головы до ног и завис в воздухе ручкой вверх, будто показывал неприличный жест.

У крыльца трое мальчишек окружили самовар. Самовар был пузатый, медный, с начищенными боками и выражением лица, хотя лица у него быть не должно было. Из носика у него шёл пар.

— Давай ещё раз, — прошептал один мальчик. — Я почти понял.

— Ты в прошлый раз почти вскипятил старосту, — сказал второй.

— Ну не полностью же.

Самовар вдруг сердито засопел, развернулся на коротких ножках и пустил в них струю пара. Мальчишки с криком разбежались.

Катиш невольно усмехнулась.

— А самовары у вас тоже с характером?

Марья Кирилловна бросила на неё короткий взгляд. Казалось, что Катиш начала ей даже нравиться.

— В этой школе проще перечислить тех, кто без характера.

— И кто же?

В этот момент мимо них с важным видом прошла скамейка.

На ней сидела девочка с одной зелёной бровью и спокойно ела сушку.

— Никто, — ответила Марья Кирилловна.

Катиш посмотрела вслед скамейке.

— Ну конечно.

По двору разнёсся громкий хлопок.

Где-то справа вспыхнуло зелёное пламя.

— Я же говорил, не «гореть», а «греть»! — возмущённо крикнул кто-то.

— Оно почти одинаково звучит!

— У меня мантия горит!

— Зато ты не мёрзнешь!

Марья Кирилловна закрыла глаза, словно мысленно просила у Старого Дуба терпения.

— Первогодки, — громко сказала она, и её голос неожиданно легко перекрыл весь шум двора. — Построились.

Никто не построился.

Вообще никто.

Рыжий мальчик попытался встать ровно, но его медное кольцо на пальце вдруг щёлкнуло, и его клетчатая сумка сама подпрыгнула с земли. Мальчик испуганно вскрикнул и схватил её обеими руками.

Девочка с косами, у которой проводником стала серебряная пуговица, пыталась убедить собственное пальто не застёгиваться до самого носа.

Высокий парень в очках изучал компас и бормотал:

— Если принять это за неклассическую навигационную систему, то...

Компас щёлкнул крышкой по его пальцу.

— Ай!

— Построились, — повторила Марья Кирилловна.

На этот раз показалось, что среди ясного неба сверкнула молния. Первогодки построились мгновенно.

Катиш тоже встала в ряд. Не потому, что испугалась. Просто ей внезапно показалось, что стоять в строю — очень недооценённая идея.

Марья Кирилловна прошла вдоль них, держа фонарь в руке. Свет скользил по мокрым лицам, курткам, чемоданам, школьным рюкзакам и новым проводникам.

— Добро пожаловать в Школу практической магии, памяти и волшебного ремесла при Северном округе Магического управления, но некоторые называют её проще — Школой памяти у Старого Дуба, — сказала она. — С этого момента вы являетесь учениками первого круга. Нет, домой сегодня никто не поедет. Нет, родителям вы не позвоните. Да, они получат уведомления. Нет, в уведомлениях не будет написано «вашего ребёнка похитили». И никто с них не будет требовать выкуп.

Катиш подняла руку.

Марья Кирилловна посмотрела на неё так, будто уже жалела о своём существовании.

— Шведова?

— А что там будет написано?

— «Ваш ребёнок принят на обучение по закрытой программе Северного округа».

— Звучит как колония.

— Некоторым там и самое место.

— Намёки у вас кристально прозрачные.

— Видишь, как хорошо ты меня понимаешь.

— Мне стоит бояться?

— Посмотрим на твоё поведение.

Кто-то в строю тихо фыркнул.

Марья Кирилловна резко повернула голову, и смешок тут же умер где-то в воротнике.

— Сейчас вы пройдёте первое вводное занятие по бытовому волшебству. Это не потому, что мы считаем вас готовыми. Это потому, что ребята, прибывшие немного раньше вас, уже начали творить всякую чепуху, а значит, лучше делать это под присмотром сразу.

Сапог снова вылетел из-за крыльца.

За ним, тяжело дыша, скакал его хозяин.

— Под присмотром, — повторила Марья Кирилловна чуть громче.

Метла у крыльца снова треснула сапог, и тот наконец сдался, упав на бок.

— Бытовое волшебство, — продолжила куратор, — основа всего. Горы двигать вас никто не пустит. Солнце гасить тем более. Реки вспять разворачивать запрещено с тысяча сто сорок второго года после одного крайне неприятного случая на выпускном экзамене.

Высокий парень в очках снова поднял руку.

— А что произошло?

— Река обиделась.

— В каком смысле?

— В прямом. Три года окатывала с ног до головы каждого подошедшего.

Парень медленно опустил руку.

Катиш почувствовала, что начинает уважать эту школу всё больше. Не любить. Ни в коем случае. Просто уважать. Место, где река могла обидеться, определённо заслуживало внимания.

— Поэтому сегодня, — сказала Марья Кирилловна, — вы будете учиться простому. Греть воду. Сушить ткань. Чистить грязь. Заставлять ложку мешать чай, не выбивая при этом никому зубы. И, самое главное, не пытаться улучшить мир до завтрака.

Только сейчас Катиш заметила, что действительно стало светло. Она точно входила в арку ночью — с погасшими фонарями, пустой электричкой и чёрным лесом за спиной, — но над школьным двором уже расползалось мутное утро.

— А после завтрака можно? — не удержалась Катиш.

Марья Кирилловна посмотрела на неё.

— После завтрака у вас основы магической безопасности.

— То есть нельзя.

— Тебе особенно нельзя.

Пояс на талии тихо щёлкнул.

«Слушай».

— Предатель, — прошептала Катиш.

— Что? — спросила девочка с косами рядом.

— Ничего. У меня пояс слишком законопослушный.

Девочка посмотрела на её пряжку.

— Он говорит?

— К сожалению.

— Моя пуговица только вибрирует.

— Завидую. Я вот не знаю, как у моего выключить звук.

Пояс на талии возмущённо затянулся на полсантиметра.

— Она вибрирует, когда я думаю сказать какую-то неправду.

Катиш медленно повернулась к ней.

— И ты всё равно её говоришь?

Девочка покраснела.

— Нет.

— Тогда не завидую.

Марья Кирилловна повела их через двор к длинному деревянному зданию под тёмной крышей. На коньке крыши сидели две огромные птицы, похожие на ворон, если бы вороны когда-то решили заняться силовыми тренировками и обижаться на людей профессионально.

Одна птица посмотрела на Катиш и встретилась с ней взглядами.

Птица каркнула.

Пояс нагрелся.

«Не спорь».

— Я с птицами не спорю, — тихо сказала Катиш. — Пока что.

Здание, куда их привели, оказалось учебной избой.

Именно избой.

Не классом, не кабинетом, не аудиторией. Большая просторная изба с высокими потолками, резными наличниками изнутри, длинными столами, лавками и огромной белёной печью в углу. Над печью висела связка трав, сухие яблоки, пучки красных нитей и деревянные ложки разного размера. Под потолком плавали маленькие огоньки, похожие на светлячков, только ленивые.

На стене висела доска.

Обычная школьная доска.

На ней мелом было написано:

Бытовое волшебство.

Тема: «Не трогай самовар без разрешения».

Катиш остановилась на пороге.

— Мне нравится эта тема.

— Это потому, что ты ещё не видела самовар, — сказал мальчик постарше, который только зашёл в избу вслед за ними.

— Видела. Он пытался сварить детей.

— Это был маленький.

Катиш медленно повернулась к нему.

— Есть большой?

В углу избы что-то тяжело засопело.

Катиш решила больше не спрашивать.

У печи стояла невысокая круглая женщина в синем сарафане поверх современной водолазки. На поясе у неё висели связки ключей, ложка, маленький ножик, деревянный гребень и что-то, подозрительно похожее на пульт от телевизора.

Волосы у неё были убраны под платок, а лицо было таким добрым, что Катиш сразу не поверила.

Слишком добрые люди обычно либо продают пирожки, либо знают, куда закопали тело.

— Первогодки? — спросила женщина.

— Они самые, — сказала Марья Кирилловна. — Свежие, нервные, с дороги. Одна уже спорит с поясом.

— Хороший знак, — оживилась женщина. — Значит, пояс не пустой.

— Я всё ещё стою здесь, — напомнила Катиш.

— Вижу, милая.

— Я не милая.

Женщина улыбнулась.

— Все так говорят в первый день.

Катиш мысленно записала: в этой школе все на всё отвечают «все так говорят». Очень удобная фраза. Можно вообще ничем не заниматься и просто повторять её с разной степенью угрозы.

— Я — Аграфена Тимофеевна, — сказала женщина. — Преподаватель бытового волшебства, домашней обережной практики и прикладного «не взорви себя». Последнее, как показывает опыт, самое важное.

Она хлопнула в ладоши.

Лавки сами отодвинулись от столов.

Один табурет решил отодвинуться слишком резко, ударился ножкой о печь и замер, будто испугался.

Из печи донеслось недовольное ворчание.

— Простите, — быстро сказала Аграфена Тимофеевна печи.

Печь фыркнула дымком.

Катиш медленно наклонилась к девочке с косами.

— Печь тоже живая?

— Похоже.

— Прекрасно. Осталось, чтобы пол начал оценивать наши моральные качества.

Под ногами у Катиш жалобно скрипнула половица.

Она замерла.

Пояс тихо щёлкнул.

«Извинись».

— За что?

Половица скрипнула ещё раз. Уже обиженно.

Катиш закрыла глаза.

— Простите.

Половица довольно хрустнула и успокоилась.

— Я ненавижу это место, — прошептала Катиш.

«Врёшь».

— Я начинаю ненавидеть тебя больше всех.

Пояс промолчал, но как-то самодовольно.

— Рассаживайтесь, — сказала Аграфена Тимофеевна. — Проводники на виду. Руки на стол. Самостоятельно ничего не трогать, особенно если оно дышит, шевелится, блестит или смотрит на вас с укором.

Катиш села за длинный стол рядом с девочкой с косами и рыжим мальчиком. Высокий парень в очках сел напротив и тут же аккуратно положил перед собой компас.

— Меня, кстати, Соня зовут, — тихо сказала девочка с косами.

— Катиш.

Соня едва заметно улыбнулась.

— А полное?

— Тебе не стоит этого знать.

— Поняла.

Рыжий мальчик поднял руку.

— Я Федька. То есть Фёдор. Но если мама злится, то Фёдор Валерьевич.

— У тебя мама тоже так делает? — спросила Катиш.

— Все мамы так делают.

— Я думала, это запрещённая магия.

Федька серьёзно кивнул.

— Возможно.

Высокий парень поправил очки.

— Кирилл.

Катиш посмотрела на него.

— Просто Кирилл?

— Кирилл Андреевич Румянцев. Но я считаю, что в неофициальной обстановке достаточно имени.

— Мы сидим в живой избе рядом с обиженной печью, — сказала Катиш. — Это официальная или неофициальная обстановка?

Кирилл задумался.

— Сложный вопрос.

Аграфена Тимофеевна снова хлопнула в ладоши.

На столах появились предметы: глиняные кружки, деревянные ложки, маленькие тряпичные мешочки, блюдца с водой, кусочки ткани, пуговицы, перья, свечки и по одному круглому прянику на каждого.

Катиш сразу посмотрела на пряник. Пряник будто посмотрел в ответ. У него не было глаз. Но Катиш была уверена: посмотрел.

— Пряник не есть, — сказала Аграфена Тимофеевна, даже не оборачиваясь.

Катиш медленно убрала руку.

— А зачем он тогда существует?

— Для упражнения.

— Это преступление против пряника.

— Так пряник хотя бы переживёт.

С ближайшего блюдца раздался тонкий голос:

— Не факт.

Катиш очень медленно посмотрела на блюдце.

— Это кто сказал?

Соня побледнела.

Федька вцепился в свою сумку.

Кирилл мгновенно достал блокнот.

Аграфена Тимофеевна вздохнула.

— Домовёнок.

Из-под стола высунулась маленькая лохматая голова.

Существо было размером с кошку, только больше напоминало клубок пыли, который отрастил нос, усы и очень осуждающий взгляд. На голове у него сидела крошечная шапка, связанная, кажется, из красной нитки.

— Кузьма, — сказала Аграфена Тимофеевна строго. — Я просила не мешать первому занятию.

— Я не мешаю, — сказал домовёнок. — Я наблюдаю за падением образования.

Катиш прыснула.

Домовёнок посмотрел на неё с интересом.

— Эта смешная.

— Эта проблемная, — поправила Марья Кирилловна от двери.

— Почти одно и то же.

Катиш впервые за вечер почувствовала к кому-то искреннюю симпатию.

— Кузьма, выйди из-под стола, — сказала Аграфена Тимофеевна.

— Не выйду. Там дети. Они опять ложки оживят и будут меня ими дубасить.

— Сегодня они будут греть воду.

— Тем более не выйду.

Аграфена Тимофеевна посмотрела на первогодок.

— Итак. Первое правило бытовой магии: не пытайтесь заставить вещь делать то, чего сами толком не понимаете.

Катиш подняла руку.

— То есть нельзя сказать «сделай нормально»?

— Можно. Но вещь сама решит, что такое нормально.

— Звучит опасно.

— Очень.

— А «сделай красиво»?

Аграфена Тимофеевна посмотрела на неё особенно внимательно.

— Никогда.

Катиш нахмурилась.

— Почему?

Кузьма из-под стола хихикнул.

— Потому что в прошлом году один мальчик сказал это своим ушам.

Федька побледнел.

— И что?

— Красиво стало всем, кроме мальчика, — сказал домовёнок.

— Кузьма, — предупредила Аграфена Тимофеевна.

— Молчу. Но уши были — загляденье.

Катиш решила, что бытовая магия ей нравится. В основном потому, что она была опасной совершенно идиотским образом.

— Сегодня ваша задача проста, — продолжила Аграфена Тимофеевна. — Подогреть воду в кружке. Не вскипятить. Не испарить. Не превратить в кисель, квас, слёзы предков или суп. Просто сделать тёплой.

Кирилл поднял руку.

— А слёзы предков — это частый побочный эффект?

— Только у драматичных.

Все почему-то посмотрели на Катиш.

— Что? — возмутилась она. — Я вообще молчала.

Пояс щёлкнул.

«Почти».

— Ты вообще на чьей стороне?

«На твоей».

— Тогда веди себя как союзник.

Аграфена Тимофеевна подошла к первому столу.

— Проводник не делает магию за вас. Он проводит вашу волю. Воля — это не «хочу». Хотеть вы можете булочку, домой или чтобы сосед по парте временно онемел. Воля — это когда внутри вас появляется ясное «будет так».

— А если у меня внутри появляется «отстаньте все»? — спросила Катиш.

— Тогда, скорее всего, получатся неприятности.

— Звучит полезно.

— Неприятности для тебя.