Апостазия

Она закрыла глаза и позволила мелодии заполнить ее целиком. Каждая нота отзывалась где-то в груди, будто Игнат играл не на пианино, а на ней самой — на ее ребрах, позвонках, натянутых, как струны, нервах. Страшно и одновременно прекрасно ощущать себя инструментом в руках человека, который не может к тебе прикоснуться, но может играть на тебе, как на рояле.

Когда музыка закончилась, Рада открыла глаза. Игнат сидел, опустив руки на колени, и смотрел на нее. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, а дыхание стало частым и неглубоким. Он не просто сыграл, а выложился без остатка и страховки.

Рада сжала кулаки. Ей хотелось броситься к нему, стереть эту испарину и нарушить хрупкую границу, которая вдруг показалась ей самой бессмысленной вещью на свете. Но пришлось в очередной раз взять себя в руки.

— Как это называется? — только и спросила она.

— Еще никак. Я написал это сегодня ночью, после того как прочитал твою записку и после того как держал твой шарф. Я все время думал о тебе. О том, что ты сказала позавчера: хочешь быть ближе, насколько возможно. Я хочу того же, но не знаю, как. Ведь не могу даже подойти и взять тебя за руку. А могу только это, — кивнул на пианино, — и послания в записках. Больше ничего.

— Неправда, — покачала головой Рада. — Ты делаешь больше, чем думаешь, и этого более чем достаточно.

— Но ты хочешь больше. Я вижу, как у тебя глаза горят. Так же, как у меня. Мы оба хотим одного — прикоснуться по-настоящему.

Рада не стала отрицать, не имело смысла, потому что стекло делало любую ложь прозрачной.

— Да, хочу. Но я умею ждать. Я педагог и научилась терпеливо дожидаться, пока мои ученики научатся читать, повзрослеют и перестанут бояться собственного голоса. Я подожду и тебя.

— А если я никогда не смогу?

— Тогда я буду любить тебя через стекло.

— Всегда? — спросил Игнат почти шепотом.

— Сколько потребуется.