Водяниха

— Да, — удивлённо ответила Даша. — Я всегда слышу. Ты нет? Ты, наверное, старый, — озорно добавила она. — И волос у тебя полные уши, вот и не слышишь!

— А ну, иди сюда. Покажи, где воду слышишь, — позвал Никола.

Дашка вошла через калитку. Уверенно прошла мимо хаты, через скотный двор к огороду. Марфа полола сорняки, увидев Дашу, она выпрямилась, поправила белоснежный платок. Круглое её лицо расплылось в улыбке.

— Помогать, что ли, пришли?

— Дашка воду ищет, — насмешливо ответил Никола.

Даша остановилась посреди грядок капусты. Никола оторвал половину подсолнуха, сгрёб пальцами тонкие, ещё мягкие семечки. Насыпал жменю в рот. Стал жевать вместе с кожурой, высасывая сок незрелых семян. Потом сплюнул комок шелухи себе под ноги. Стал отковыривать новую порцию.

— Тут копай, — сказала Даша. — Здесь близко вода.

Николай засмеялся. Марфа оперлась на мотыгу, молча глядя на Дашу.

— Отсюда далеко носить, баба моя руки себе поотрывает, — возразил Николай.

— А там ты себе живот надорвёшь, пока докопаешь до воды, — пожала плечами Дашка.

— Копай, где она говорит, — тихо проговорила Марфа. — С ней Дух Воды говорит.

— Опять ты за своё? Какие духи? Сказано тебе отцом Алексием: во Христа веруй, всё остальное — бабьи выдумки и бесовщина, — разозлился Николай.

— Копай, дядя Никола, вот она, твоя вода! — Дашка звонко рассмеялась, а из-под земли между капустными кочанами вырвалась вверх струя воды. Поднялась фонтанчиком, рассыпалась на блестящие крупные капли и упала на грядки, оставив после себя влажную землю.

Немедленно уверовав в Духов Воды и Дашкино исключительное чутьё, Николай стал рыть колодец там, куда показала Даша. Марфа молча улыбалась. Духи существуют, чтобы там не говорил отец Алексий.

Крышу над колодцем покрасили в синий цвет. Вода в нём оказалась вкусная и студёная, словно текла подземная река из ледника.

Глава 4. Водяниха

Ульяна учила внучку хозяйственным делам, строго выговаривала за непоседливость. Даша ластилась к ней, искала материнской ласки. Ульяна держалась отстранённо. Всё присматривалась, не откроется ли в русалкиной дочери тёмная сила.

Но тёмная сила, если и была в Даше, никак себя не проявляла. Зато проявляло озорство. Изловив соседского кота, Дашка, воровато оглядываясь, спускалась в погреб есть сметану. Она снимала с кувшина тряпочку, макала кошачьи лапы в желтоватую от жирности сметану и, прижимая сопротивляющегося кота коленями, оставляла на полу следы. Потом садилась и ела сметану, макая палец в кувшин. Ульяна находила полупустой кувшин и кошачьи следы, шла ругаться к Андрейкиной матери. Та кивала и обещала наказать серого вора, но кувшин снова оказывался полупустым.

Однажды Дашка после посещения погреба чистила во дворе яблоки, готовила их к сушке. Ульяна подошла к ней сзади и ударила по голой шее пучком крапивы.

— Ааа! — закричала Даша и отскочила, рассыпав яблоки.— Бабушка, за что?

— За сметану! — выкрикнула Ульяна.

— Это не я, это кот! Это кот! — крикнула в ответ Дашка и побежала со двора.

В степи бабушка не догонит, а до завтра остынет и будет только иногда ворчать. А от ворчания не больно.

— А тряпку кот обратно на кувшин примотал? — кричала вслед Ульяна, размахивая крапивой.

Она попыталась догнать Дашку, но та уже выскочила за калитку и припустила к себе домой через степь, приподнимая подол сарафана, обнажая босые грязные ноги.

Траволечение было Даше неинтересно. Все травы для неё были одинаковыми и годными только венки плести. А когда лекарь путает тысячелистник со зверобоем, толку не будет.

Ульяна водила её в степь, терпеливо показывала растения, повторяла, от какой болезни что следует принимать. А Дашка вдруг срывалась с места и бежала догонять вихри, закрутившие коричневую пыль на просёлочной дороге.

— Дашка! Вернись, бесова дочь! То черти свадьбу играют, не суйся! — кричала Ульяна. — А то к себе заберут!

Но Дашка не боялась. Бежала за пыльным столбом, визжала от восторга. Тощая косица моталась у неё за спиной, как хвост у расшалившегося жеребёнка.

Растекалось маревом пекло над степью. Заливалась в небе птица звонкой песней. Есть в этой жизни страхи побольше, чем чёртовы свадьбы.

Не получилось и с заговорами, отпугивающими боль. Не было в Дашке никаких особенных способностей, не было и рассудительной усидчивости. Обычная девчонка. Худая, веснушчатая, весёлая. Любимым занятием её было носиться по степи на рыжем отцовском коне, вцепившись в гриву.

А ещё Дашка пела так, что у слушателей замирала душа, закипали у горла слёзы, рождалась и умирала надежда. Селяне любили Дашку. Жалели её сироту, растущую без матери. А что слухи про неё ходят, так про кого их нет?

На посиделки Дашу звали охотно. Хоть и мала ещё взрослые девичьи разговоры слушать, но никто так душевно не пел песен про любовь и разлуку.

К двенадцати годам Даша считала себя взрослой. Пыталась подражать старшим подругам, кокетливо опускающим ресницы от мужского внимания. Впрочем, внимания Дашке пока никто не оказывал. Она слушала девичьи разговоры, все эти полунамёки и вздохи и ждала, когда же будет допущена к их тайнам. Но заметив её внимание, девушки замолкали.

Селяне приходили к Даше узнать, будет ли дождь, снежная ли будет зима и когда начнётся летняя засуха. Она ни разу не ошиблась в прогнозе и никак не могла понять, почему люди не знают таких очевидных вещей. Ведь воду же слышно. Где-то внутри, кожей, кончиками пальцев. Но ведь слышно же!

На сенокосе делянка Степана граничила с Николаевой. Ставили телеги рядом, в них же отдыхали. Мужики косили, Дашка с Марфой и Андреевыми сестрёнками загребала траву, укладывала в стожки.

В послеобеденное пекло прятались под телегами, отдыхали. Расстелив на земле покрывало, Марфа выкладывала из узелков хлеб, овощи, холодную курятину. После обеда расползались, кто куда переспать жару в душной, пахнущей травой тени.

Дашка, вытянув уставшие грязные ноги, прислонялась спиной к колесу телеги. Обожжённая солнцем кожа чесалась. Травинки, попавшие под одежду, кололись. Потная рубаха неприятно липла к телу. Хотелось окунуться в прохладную воду озера, смыть с себя грязь и усталость. Андрейка присел рядом.

Он разрезал крупный пупырчатый огурец вдоль, поцарапал остриём ножа светло-зелёную поверхность. Запахло травяным сочным огуречным духом. Андрей макнул одну половинку в соль, горкой насыпанную на обрывке бумаги, в которую была завёрнута. Соль была крупной, чуть горчила. Брали её рядом на Маныче. Водилась она в хозяйстве вольно.

Андрей потёр половинки огурца друг о друга, протянул одну Даше, хрустко откусывая от своей крупный кусок.

— Тут раньше было очень много воды, — сказала Даша. — Всей этой земли не было. И травы не было. И Андреевки.

— А что было? — спросил Андрейка.

— Вода. Солёная. До самого неба. И плавали в ней чудо-рыбы.

— А куда потом вода делась?

— Под землю ушла. Шумит теперь где-то глубоко. Если лечь на землю, то слышно.

— Чудная ты, Дашка. Как вода может под землёй шуметь?

Даша подняла палочку, принялась копать в земле ямку. Поймала красного жучка с чёрными пятнышками на спинке. Сунула его в ямку, закопала и соорудила из палочки крест, установила над «могилой». Ей никто не верил. А мама бы, наверное, поверила. Только не было её.

— Зачем живого хоронишь? — спросил Андрейка, укладываясь под телегой.

— Что же мне его убить? Так он выползет.

Она выкопала ещё одну ямку, завертелась, отыскивая нового «покойника». Андрейка прихлопнул надоедливо лезшую в лицо муху, бросил мёртвое насекомое в ямку.

— Пойдём на Купалу на кладбище, папоротник искать? — спросила Даша.

— Не-а, батя заругает, — протянул Андрейка.

— Всю жизнь будешь у бати разрешения спрашивать? Зачем мне такой муж?

— Лучше спрячемся в ивах и посмотрим, как Водяной с русалками на берег выйдет, — предложил Андрей.

— Не боишься? Ты у него, наверное, всю рыбу переловил. Вот выйдет и оттаскает тебя за уши.

— Ты хоть бы дождя нагадала, — проворчал Андрейка, закрывая глаза. Смаривал сон.

— Я не гадаю, — ответила Даша. — Просто слышу. А дождь пойдёт не раньше Ильи.

— А ты попроси, Даша, — тихо сказала с телеги Марфа. — Дух Воды услышит тебя и пошлёт дождик. Погорит ведь всё в огородах с такой жарой.

Даша легла на землю рядом с Андрейкой. Глаза её слипались. Под землёй тихо, влажно, шумел древний океан. Он перекатывал волны, пенился, врываясь в Дашин сон солёными брызгами. А может, и нет никакого океана. И всё это просто память земли о чём-то далёком, ушедшем.

Дождь пошёл на Ильин день, как и говорила Даша. Вода омыла пыльные, словно уставшие от жары листья, напоила степь. Август, жаркий, коричневый, пыльный повернул на осень. Засобирались в дорогу гуси, гогоча и поднимаясь над землёй в пробном полёте. Убраны хлеба. Пришла пора свадеб. До самого Рождественского поста жила Андреевка шумно и весело. А потом затихала.

По четвергам всю длинную зиму и край весны девушки собирались у старой вдовы Кобылихи на попрядухи. Приносили с собой шитьё, вязание, прялки. В четверг много не наработаешь. Как засереет вечер, прялку надо покрыть полотенцем и не прясть до субботы. Иначе придёт Пятница и спутает всю пряжу. А потому чуть только завечереет, работа останавливалась. Приходили парни, начинались танцы, игры, песни и переглядки.

В Сочельник ходили всей гурьбой колядовать. Андрейка в вывернутом тулупе изображал чёрта и держал мешок, в который грозился засунуть жадных хозяев. Дашка с размалёванным лицом была не то кикиморой, не то лешачихой. Громко и звонко пела она колядки:

«Ой, радуйтеся, люди,

Сын Божий в дом пришёл!

Мы пришли колядовать,

Добро в хату зазывать:

Чтоб пшеница уродилась,

Чтоб скотинка плодилась,

Чтоб телятушки — по парам,

Чтоб овечки — с кудрями!

Чтоб у бабы пироги,

А у деда — сапоги,

А у деточек — игрушки,

И тепло было в избушке!

А хозяину — добра,

Здоровьичка на века,

Чтоб трудился не тужил,

И с удачей дружил!»

Девушки дружно подхватывали песню, переодетые нечистью парни грозили жадным хозяевам неурожаем. Но селяне колядовщиков привечали. Мешок в Андрейкиных руках быстро наполнялся угощением. Делить угощение шли в хату к Кобылихе.

— Помнится, когда я девкой была, мы не сидели по хатам в такую ночь, — ворчала старуха, угощаясь пирогом из мешка. — Гадать ходили на суженого. Когда ещё судьбу свою узнаёшь?

— Куда ходили, бабушка? — спросила Даша, подвигая к старухе пряник.

— А на гумно. Задираешь сарафан, да суёшь голый зад в окошко. Если мягко гуменник погладит, то хорошо тебе замужем будет. Если лапа тёплая и волосатая, то к богатому мужу. А если ударит, то лучше не ходить замуж. Битая будешь, — отвечала Кобылиха, забираясь на печь.

— Что же тебе нагадал гуменник?

— Мягкой лапой погладил. Только вот не сказал, что мужик мой не только ко мне ласковым будет. Всю жизнь по бабам таскался, чтоб ему на том свете черти каждую припомнили. Уходить будете, свечу погасите.

Девушки переглянулись. Даша знала эти взгляды! Сейчас придумают, как спровадить тех, кто младше по домам, и начнётся самое интересное.

Разделив угощение, Аксютка — рыжая толстая дочь пасечника строго велела Дашке и другим «малькам» идти по домам. «А то мамки с кочергами придут», — строго сказала она, выпроваживая детвору.

В другой день Даша бы воспротивилась. Не так она и мала. Но гадать её всё равно бы не взяли, а значит, надо прийти на место гадания первой. И она, прижимая к груди платок с пряниками и домашней колбасой, побежала на гумно.

Луна выкатилась на небо такая, что и огонь не нужен. Круглая, белая, в радужном ореоле. Морозная тихая ночь поскрипывала снегом под Дашиными валенками. Кобылихин кобель заворчал в будке, когда Даша прошла мимо него. Она дала ему кусочек колбасы, тут же приобретя верного и молчаливого друга.

Даша тихонько открыла деревянную дверь и проскользнула на гумно. Быстро оглядевшись, решила спрятаться в сене. Она поднялась по короткой лесенке на полку, где лежал ворох сухой травы. Полезла в пахнущее летом, мягкое сено. С кем-то столкнулась, хотела было завизжать, но узнала Андрейку.

— Ты чего тут? А ну, домой иди! — погнал он её.

У дверей снаружи раздались приглушённые голоса.

— Завизжу, — прошептала Даша, обещая испортить Андрейке удовольствие.

И утвердительно покачала головой, чтобы Андрейка уж точно поверил. Андрей прижал палец к губам.

Они затихли, распластавшись на сухой траве. Голоса снаружи стали громче.

— Тихо вы, — сказал кто-то, открывая дверь.

На гумно вошли три тёмные фигуры. На парнях всё ещё были вывернутые тулупы и мохнатые шапки. Лица их были размалёваны так, что любая нечисть напугается. Андрейка разочарованно повернулся к Даше. Не видать им нечистика. Она прижала палец к губам.

Парни встали у окошка, прижались к стене и стали ждать. Наконец, снаружи послышались шаги и тихие голоса. Гадальщицы. Догадавшись, что сейчас произойдёт, Дашка закрыла ладошками рот, чтобы не рассмеяться заранее.

— Я первая, — громко заявила снаружи Аксютка.

Девушки пытались возражать. Они ещё у Кобылихи договорились, кто за кем будет зад в окошко совать. Но Аксютка никого не слушала.

Дашка вытянула шею, чтобы хорошенько рассмотреть, что будет дальше. В маленьком окошке появился голый белый девичий зад.

— Гуменник, батюшка, какой будет у меня муж? — спросила Аксютка.

Дашка закрыла ладошками лицо, стесняясь Андрейки, но раздвинула пальцы, чтобы видеть, что будет дальше.

— Гуменник, батюшка… — снова позвала Аксютка.

Голос у неё был требовательный, но в нём уже звучало беспокойство. А вдруг гуменник не отзовётся? Ходить Аксютке незамужней?

Девушки снаружи посмеивались. Дашка тихо хихикала, зажимая ладошкой рот. Парни у окошка переглядывались. Один из них сильно и звонко шлёпнул Аксютку по заду. Девушка, не удержавшись на ногах, полетела лицом в снег. Подружки её завизжали и бросились прочь. Аксютка пыталась подняться, путаясь в подоле, бормотала молитву и клялась себе больше никогда не пытать судьбу.

— Гуменник, батюшка, нагадай нам с Андрейкой петушков сладких, а то как бы мы не разболтали, кто Аксютку по заду шлёпнул, — выпалила Дашка, сама не ожидавшая от себя такой смелости. Петушков им не дали, но и за уши не оттаскали. Погнали по домам.

Утром Даша жаловалась Ульяне.

— Я так хотела гуменника увидеть, — она потянулась к жёлтому куску масла и тут же получила по руке ложкой.

— Куда в масло ножом? У коровы вымя болеть будет. Ложкой возьми. Придёт время — увидишь. Всех увидишь. Скоро уже.

Даша верила, кивала. Бабушка про всех знает. А про Дашу особенно. И если говорит, что скоро, значит, так это и есть.

Так бы и жили, пока в своей защите Дашке не отказал Бог.

Даше тогда уже исполнилось четырнадцать. Обнаружив утром кровь оттуда, откуда не ждала, она бросилась к Ульяне за помощью. Кто, если не знахарка спасёт её от страшной смерти?

Ульяна выслушала сбивчивый рассказ сквозь перепуганные всхлипы, растянула тонкие губы в улыбке. Даша умоляюще смотрела на неё.

— Бабушка, помоги! Не дай помереть, — попросила она.

Ульяна подошла к ней и с размаху ударила по лицу. Даша вскрикнула, схватилась за щеку, на которой алело красное пятно.

— Чтобы всегда вовремя приходили, — объяснила Ульяна. — Вот что, Дашка, ты теперь не ребёнок. Узнаю, что на коне носишься, изведу его. Ленту в косу вплетёшь. Девка ты теперь. Можешь жениха себе приглядывать.

Она рассмеялась. Даша улыбнулась сквозь слёзы.

— Чего его приглядывать? Вон он за соседским забором живёт, — проговорила она.

Ульяна горько усмехнулась.

В тот год на рождественскую службу Даша пошла во всей красе. Вместе с Ульяной они сшили для Дашки шерстяную юбку в красную клетку, украсили подол атласной лентой. Степан подарил дочке жемчужные серьги. Смущаясь, он что-то сбивчиво говорил про мать. Даша обняла его, уткнулась в тёплое, пахнущее табаком родное плечо. Степан горестно вздохнул. Не дожила Маруся, не видит какой выросла дочь, как похожа она на его русалку. В косу Дашка вплела алую ленту.

Шла рядом с отцом, высоко подняв голову. Как королевна. Даже словно выше ростом стала. Пушистыми хлопьями ложился снег на её тулупчик и яркий шерстяной платок. Засыпал протоптанные узкие тропки. На душе было солнечно.

У церкви собрался народ. Бабы празднично наряженные, девки с румяными щеками. Парни бросали в девушек снежки, подшучивали. Матери грозили все уши шалунам оборвать. А Дашке хотелось кричать от счастья. Она почти невеста. Скоро будет в её жизни шумная свадьба. С песнями, плясками, завистью незамужних подруг. И любить её будет жених так, как ещё не бывало на этом свете. И пусть ноги у него так и не выровнялись, разве это беда?

Церковь в Андреевке была небольшой, сложенной из красного кирпича, с тремя куполами и колокольней. Построили её на месте молельного дома. И казалась она отцу Алексию настоящим дворцом. Звон от колоколов разливался на всю округу — заслушаешься.

Алексий привёз из Полтавской губернии чудесную старинную икону. Говорили, что икона эта любую беду отведёт, любую хворь вылечит. Говорили. Но лечить хворь бегали к Ульяне.

Перед церковью была площадь, на которой по воскресеньям устраивали базар. Продавали здесь соль из Маныча, мёд, шерсть и всё, что было в хозяйстве в избытке.

С этой площади начинали свой совместный путь повенчавшиеся. Отсюда же несли покойника к старому кладбищу, расположенному так далеко от церкви, что последний путь проходил почти через всё село.

Даша споткнулась у порожка церкви. Степан подхватил её за руку, чтобы не упала. Даша снова попыталась подняться на ступеньку, но нога скользнула мимо. Смех вокруг затих. И с третьей попытки Даша не смогла войти в церковь. Люди расступились, стараясь отойти от неё подальше. Они крестились и шептались.

— Смотри, Дашка в церкви войти не может, — громко сказала тётка Наталья, пихнув локтем соседку. — Правду говорят, что мать её от Водяного прижила.

— Водяниха! — бросил кто-то из толпы.

Даша растерянно осматривалась. Поскользнулась она! Напряжение в толпе росло. Даша поставила ногу на ступеньку. Сейчас всё получится! Сердце заколотилось от страха, на глаза навернулись слёзы отчаяния. Нога снова соскользнула. Степан отпустил её руку, отступил на шаг. И Даше показалось, что у ног её разверзлась пропасть. Не перешагнуть, не перелететь. Она смотрела на людей, рядом с которыми выросла и видела чужие испуганные настороженные глаза.

Люди, крестясь, входили в церковь, рассудив, что только там можно укрыться от нечистого Дашкиного взгляда. Они со Степаном остались на церковном дворе одни. Отец смотрел то на неё, то на церковную дверь. Остаться с дочерью или со всеми? Что выбрать? Верность Богу или любовь к собственному ребёнку?

— Иди батенька, помолись за меня, — сказала Даша отцу, видя, как рвётся его душа от жалости к дочери и от страха, что Бог и ему откажет в милости. Степан лучше всех знал, что в том, что Даша «поскользнулась» на церковном пороге, была его вина. И от этого было ещё страшнее. А сможет ли он подняться на порог церкви? — Иди, батя, иди, — тихо повторила она.

В ней вдруг появилось что-то взрослое, как будто в эту минуту она поняла что-то важное, непостижимое, недоступное Степану. Он послушался.

Степан вошёл в церковь. Оттуда доносилось пение, славящее рождение Христа. Даша постояла немного слушая. Слёзы замерзали на щеках, склеивали ресницы. Она снова попыталась подняться на ступеньку. Нога соскользнула. Даша повернулась и пошла домой. У церковной ограды стояла Ульяна.

— Не пустил, значит? Меня тоже не пускает. Но когда закрывается одна дверь, открывается другая. Только выбери правильную, — сказала она, вытирая слёзы на Дашином лице краем её нарядного платка.

— Что мне делать, бабушка? — спросила заплаканная Даша.

— Это тебе решать, не им, — кивнула Ульяна на церковь. — Пошли, не к чему тут мёрзнуть.

Она обняла Дашу за плечи. Праздник закончился. Душа больше не пела, не хотелось улыбаться. Даша сгорбилась, словно под тяжестью, стала похожа на маленькую наряженную старушку. Они молча шли прочь от церкви.

В тот день раскололась Дашкина жизнь на две половинки. Слух больше не был выдумкой. Войдя в хату, она сняла с шеи крестик, положила его в божницу и закрыла кружевную занавеску. Как у бабушки. Стало неуютно, словно стоит голая на базарной площади.

Потом Даша долго смотрелась в зеркало. Разве похожа она на Водяного? Он ведь, наверное, чудовище. Проплакав полночи, она решила, что Ульяна права. Никто не будет указывать, как ей жить и кем ей быть. Обида на людей была так велика, что Даша решила больше в село не ходить. Ну если только в гости к бабушке.

С отцом они сделали вид, что ничего не произошло. Даша сгорала от любопытства, так ей хотелось узнать правду о своём рождении. Но спросить Степана боялась. Боялась ответов.

На Крещение утром Даша набрала воды из проруби и почти приладила ведра на коромысло, как заметила под прозрачным льдом движение. Она подошла ближе, ожидая увидеть рыбу. С той стороны льда смотрело на Дашу женское лицо.

Русалка прижала ко льду ладони и улыбалась, маняще, приветливо. Дашка от неожиданности поскользнулась, бухнулась на лёд, ушиблась. Рядом с первой русалкой появилась вторая. Они смеялись, переглядываясь. Даше было хорошо видно, какие синие у них глаза и бледная, словно снег, кожа.

— Господи, спаси и сохрани, — привычно зашептала Дашка отползая.

Дома она снова смотрелась в зеркало. Глаза русалок, такие синие, большие, холодные были в точности как у самой Даши. Русалки улыбались, не гнали её, не морщились брезгливо. Радовались ей, как своей. Водяниха она и есть.

Мысли эти весь день крутились в Дашиной голове. Она всё прислушивалась к себе. Обидно? Или не очень? Что, если подводный мир был бы к ней добрее, чем земной? Но если это правда, придётся поверить, что мама согрешила так страшно, что не может этому быть прощения. И Даша гнала от себя мысли о Водяном. Старалась жить, как прежде.

В село она ходила редко. Подруги больше не звали её на посиделки и в гости не приходили. Взрослые избегали. Детвора дразнила Водянихой.

Зима сменилась весной. Лето осенью. За годом прошёл ещё один. Наливалось Дашкино тело спелостью, цвела в душе весна. Пустоцветом цвела. Нет ей жениха в Андреевке. Какая мать отдаст своего сына Водянихе?

Бывшие подружки по детским играм выходили замуж. А Даша смотрела на их свадьбы издали, не смея приблизиться. Боялась навлечь на себя гнев селян. Не место Водянихе на свадьбе, как бы невесту не испортила завистливым взглядом.

Как-то в середине весны Ульяна слегла. Даша ходила к ней, помогала чем могла. Знахарка принимала её заботу молча. Иногда в её взгляде Даша видела жалость. Но не могла понять, о чём жалеет старая ведьма. Даша ухаживала за ней, кормила скотину, полола сорную траву в огороде.

Домой Даша возвращалась вечером. Скоро придёт корова из стада, надо встретить. Весна в этом году выдалась ранняя, тёплая. Зацвела степь. На душе было празднично, светло.

Из соседнего дома слышался женский крик. Дуняшка, средняя дочь плотника, просватанная и пропитая, как того требует обычай жаловалась-причитала что есть мочи.

— Ой, батюшка, что же ты наделал? Ой, матушка, да как же я теперь буду? Пропили меня, просватали. Чужим людям отдали. Несчастная я, ох, что же вы наделали? Сестрёнки мои, как мне жить без вас?

— Ой, Дуняшенька, на кого ты нас оставляешь? — заголосила мать невесты.

— Ой, люди добрые! Вы послушайте про моё горе! Жила я с матушкой и горя не знала. Отведут меня к свекровушке на печаль, на беду-уу. Будет она мной помыка-а-ать.

Закричали-запричитали сёстры Дуняшки. Кричали они уже неделю каждый вечер, жалуясь на горькую долю. Невеста к собственной свадьбе охрипнет и будет этим горда, не меньше чем сохранённой до брака невинностью.

Даша стояла под окном страдающей невесты, слушала крики и улыбалась. Представляла себе, как просватают её за хорошего парня. И будет она вот так же, как Дуняшка кричать-причитать на всю Андреевку, пряча в фальшивых слезах настоящее счастье.

— А ты, тятенька, нежалостливый! Согнал со двора доченьку свою, белую лебёдушку. Отдал волку серому, волку страшному! — вошла во вкус Дуняшка. — А как тот волк заберёт меня из дома родного, унесёт меня в степь бескрайнюю.

— Ой, Дуняшенька, да на кого ты нас оставляешь? — голосили сёстры.

Даша подошла к хате и привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Дуняшка сидела за столом, перебирала крупу. Никакой печали на её лице не было. Сестрицы её были заняты шитьём и успевали между криком о несчастной Дуняшкиной доле перешёптываться.

— Дашка, пойди сюда, покажу что-то, — раздался позади голос.