Водяниха

Степан подошёл, сел рядом, запустил пальцы в её волосы и прижался губами к её губам. Холод потёк по жилам, заволокло липким туманом голову, и мысли остановились. Наступила полная тишина. Луна слепила, разрастаясь на чёрном небе.

— Стёпушка, — прошептала Марья. — Забери меня из озера. На землю хочу, к солнышку. Любить хочу. Забери.

Она обхватила его лицо ладонями и покрывала короткими, холодными как льдинки поцелуями.

— Как же я заберу тебя? — удивился Степан. — Ты ведь русалка.

— Полюби меня. Замуж позови. Батька добрый, он отпустит, — шептала Марья. — Полюби!

— Батька? — не понял Степан.

— Водяной. Он добрый. Как отец мне. Он принял меня, когда я утонула. В доме своём поселил. Жемчугами одарил. Обещал, что горе моё пройдёт и я буду счастливой. А горе не проходит. Я ведь от несчастной любви утопилась. Жених мой другую полюбил, разбил моё сердце. Свадьбу с ней сыграл. А я пришла сюда и в воду бросилась. Полюби меня, — просила Марья.

— Люблю, — согласно прошептал Степан, укладывая Марью в сочную траву и задирая ей рубаху.

Перед рассветом Марья ушла в озеро. Степан долго сидел и смотрел на воду. Поднявшееся солнце отогрело его замёрзшее тело, разогнало туман в голове. Степан вдруг ужаснулся, осознав, что произошло. Он не помнил, как шёл к озеру. Как будто спал, пока ноги несли его к Марье в объятия. Не понимал, как согласился на ледяные ласки, почему не испугался и не убежал.

Надо попросить у тётки другой оберег. Надо признаться, что это его морочит русалка. Но день прошёл, и Степан снова шёл к озеру, срывая по пути горькие веточки полыни. И снова кровь стыла в жилах от Марьиных поцелуев. А сердце замирало от мольбы: «Полюби меня!»

Прошла неделя. А может, две. Степан жил две жизни: одну обычную дневную, вторую ночную, страшную. Тётка промолчала, когда заметила, что Степан снял красную нить с руки. Дала ему оберег «для Кольки» и посмотрела в глаза. Словно хотела в душу заглянуть. Он опустил голову.

Оберег Степан закинул в степь, когда шёл к своей русалке. Он похудел, глаза его обвели тёмные тени. Когда-то высокий, плечистый парень сгорбился, а в светлых, отливающих рыжиной волосах появилась проседь. На селе стали обзывать шатуном. Тётка шептала над ним заговоры, просила Мокошь о помощи, молила Богородицу. Степан клялся себе, что больше никогда не пойдёт к Марье. Но стоило солнцу провалиться за горизонт, и он снова шёл по тропинке к ивам, хранящим тайны озера.

Глава 2. Степан да Марья

Кончилось лето. Сентябрь сухой и тёплый гнал пыль, гоготали гуси, хлопая крыльями и взлетая над землёй. Словно собирались в дорогу. Пахло скорой осенью и от озера вечерами веяло прохладой.

Урожай андреевцы собрали хороший, зиму надеялись пережить в сытости. Оставили на поле несколько несжатых колосьев, связали их узлом. Алексий сам прижал их к земле со словами: «Илье на бороду, чтобы святой угодник не оставил нас на будущий год без урожая».

Готовились играть свадьбы. Молодёжь собиралась на вечёрки, бабы звали соседок на «капустки». Капуста удалась крупная, плотная. Рубили и солили её сообща, с песнями и щедрым застольем.

До холодов ещё далеко. Днём солнце пригревало по-летнему. Но день уже стал короче, а ночи темнее. Повернул год на зимнюю смерть. Скоро завьюжит, скуёт озеро льдом.

Степан приходил к Марье каждую ночь. Он больше не боялся её. Иногда ему казалось, что в сердце его живёт та самая любовь, которой так хотела русалка. Может быть, любовь растопит лёд, которым сковано Марьино мёртвое тело. А Марья с каждой ночью становилась всё веселее.

— Любишь? — смеялась она, убегая от Степана, прячась за ивами.

— Люблю! — выкрикивал он, стараясь поймать её.

— Тогда догони!

Степан бежал за ней, тянул руку, чтобы схватить за рубаху. И в душе разливалось счастье. Живое, тёплое, настоящее.

— Догоню! — кричал он смеясь.

— Угомонитесь уже! Всю Андреевку перебудите! — раздался чужой мужской голос.

Степан замер и уставился в озеро. Там стояло существо столь нелепое и невозможное, что Степан не сразу испугался. Он таращился на Водяного, а тот покачивал крупной головой с вывернутыми рыбьими губами. У него были маленькие круглые глазки, зеленовато-коричневое тело, кое-где покрытое крупной чешуёй. Он был похож на раздувшегося от долгого лежания в воде утопленника. Марья ойкнула и встала рядом со Степаном.

— Иди сюда, — сказал Водяной Марье и поманил её когтистой длиннопалой рукой. — И ухажёра веди. Заигрались, как я погляжу. Все сроки уже прошли. Нельзя тебе на берег выходить, а ты всё не угомонишься.

— Не пойду. Отпусти, батюшка. Мы любим друг друга, — сказала Марья и молитвенно сложила ладони.

— Любишь её? — спросил Водяной и скривил губы в усмешке.

Степан кивнул. В горле от страха пересохло. Он бы сейчас на любой вопрос кивнул.

— Раз любишь, так и иди с ней. Места в озере на всех хватит. В доме моём подводном поселю. Свадьбу сыграем не хуже, чем в твоей Андреевке играют. Приданое за ней дам как за царицей. Ну? Всё ещё любишь? — Водяной рассмеялся.

Степан отступил. Идти в озеро — значит умереть. Да разве можно умирать таким молодым? Любовей может быть сколько хочешь, а жизнь всего одна. А Марья встала перед ним, закрывая собой. Стало стыдно за минутную слабость. Это он должен был защищать её. Степан вышел вперёд и, заикаясь от страха, попросил:

— Отпусти Марью! Люблю её, замуж возьму. Беречь буду. Отпусти! Всё что хочешь взамен дам.

— Всё? — удивился Водяной. — Что ты можешь мне дать, чего у меня нет? Может, душу свою?

Степан потянулся рукой к шее, туда, где раньше висел крест.

— Душу не могу. Марусе отдал, — испуганно ответил Степан.

— Женишься, значит? На утопленнице? Нда-а… повеселил, спасибо. Марья, пора домой.

Водяной отвернулся, направляясь в глубь озера.

— Отпусти, батюшка! — снова взмолилась Марья. — Ты же обещал, что я буду счастливой. Ты обещал!

В голосе её послышались слёзы.

— А ты будешь счастливой? — с сомнением в голосе произнёс Водяной.

— Буду!

Водяной молча рассматривал Степана, и от его взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Потом хозяин озера наклонился, пошарил рукой на дне, что-то бросил на берег к ногам Степана.

— Это Марьино приданное, — сказал Водяной.

Степан посмотрел на землю. Там россыпью лежали золотые монеты с изображением царя и бусы из речного жемчуга.

– Дом ей построишь. Тут на берегу озера. Хозяйство заведёшь. Хочу, чтобы жилось ей богато. Придёшь за ней в апреле. Провезёшь по селу, представишь, как свою венчанную жену. Обидишь — на дно утащу. Из самой малой капли воды тебя достану. А теперь уходи. Нам пора.

Водяной строго посмотрел на Марью и пошёл в озеро. Русалка поцеловала Степана на прощание и ушла в воду. Больше Марья на берег не выходила. Степан приходил, ждал её, звал. А потом поехал на ярмарку, продал жемчуга и стал строить дом. Селяне ему помогали.

У озера выкопали яму, чтобы глину месить. К глине добавляли солому, полынь и коровьи лепёшки. Бабы, задрав юбки и обнажив колени, топтались в этом месиве, вымешивали. Мужики лепили кирпичи, ставили на просушку.

Печь выложил Прохор – печник от Бога. Будет тепло в хате, не дымно. Сложили баньку, внутри оббили деревом. Выход из бани сделали прямо к озеру, на пологий бережок.

Амбар и сараюшку построили на скотном дворе. Степан между ними навес сделал. Под навесом будку собачью поставил. Всё мечтал, как коровку заведёт, птицу, поросят. Петух будет орать по утрам и будить их с Марьей жить новый счастливый день. А потом детки пойдут. Им хорошо будет на берегу озера, привольно.

Внезапное богатство сделало Степана желанным женихом. На строительстве дома каждый отец хвалил свою дочь, а каждый брат — сестру. Степан отшучивался, никому обещаний не давал и в зятья не стремился.

Хата получилась крепкая, просторная. С большой печью, крашенными в синий цвет ставнями, камышовой крышей. Ульяна принесла икону, чтобы было кому за домом присмотреть.

Степан переселился от тётки в новый дом, начал обживаться. Кур завёл, корову. Нарядов для молодой жены накупил, горшков всяких и тарелок. Прялку в угол поставил. Всё представлял, как сядет Марья рукодельничать, запоёт песню. За окном будет снег идти, вьюга наметёт сугробы. А дома тепло и сыто. Степан будет слушать Марьину песню, смотреть, как крутится колесо и тянется, вьётся тоненькая шерстяная нить. Длинная, как сама жизнь.

Зима в том году началась рано. Занесло снегом степь, заледенели ивы, замёрзло озеро. Торчали сквозь снег прямые жёлтые камышины, а за ними только белая бесконечность.

Одному вечерами было тоскливо. Выл-плакал за окнами ветер. Степан принёс от Ульяны серого котёнка, чтобы как-то скрасить одиночество. В гости к Степану никто не ходил. Далеко от села по сугробам тащиться.

Раз непогода разбушевалась так, что, казалось, снесёт ветром крышу. Степные волки подошли совсем близко к дому. Степан иногда слышал их вой сквозь шум ветра. Пёс забился в будку и изредка потявкивал, не зная, что хуже: привлечь к себе внимание хищников или неудовольствие хозяина за то, что не прогнал чужаков.

Степан ужинал. От печи шло тепло. На стол падало круглое жёлтое пятно света от керосиновой лампы.

— Доброго вечера, хозяин, — раздался в сенях голос.

Дверь открылась, впуская холод. В комнату вошёл Водяной, стряхивая с плеч снег, остановился в дверях. Запахло сыростью. Степан кивнул, чувствуя, как холодеют от страха руки.

— Пора нам с тобой о деле поговорить, — сказал ночной гость и прошёл к столу. Сел на лавку напротив Степана. — Угощай тестя, жених-самосват, — растянул Водяной рыбьи губы в улыбке.

Степан засуетился, стал подвигать к гостю хлеб и картошку. Принёс из сеней солёных огурцов и сало, завёрнутое в полотенце, стал резать. Руки его дрожали. Водяной взял картофелину. Откусил. Жевал медленно, смотрел на Степана.

— Марья мне как дочь. Я обещал, что она будет счастливой. Но ты ей не пара, — сказал он. Степан сел, положил руки на колени и молча уставился на гостя. — Хороший дом построил, годится, — одобрил Водяной. — Вот, возьми. Подарок вам мой.

Он поставил на стол шкатулку, украшенную красными камнями. Степан вытянул шею, рассматривая подарок. Водяной поднял крышку. Шкатулка доверху была набита монетами. У Степана даже дыхание перехватило от такого богатства.

— Вот что, Степан, — сказал Водяной, — я с тебя глаз не спущу. Будешь любить её и беречь, иначе на дно утяну. В гости ко мне будешь отпускать. Люблю я, как Марья поёт. Скучно на дне. Тихо там, мрачно. Самое дорогое тебе отдаю, береги её. Отпущу на год. Если не понравится ей обратно приму. А если понравится, потом видно будет.

Степан кивнул. Водяной пропал, оставив мокрое пятно на лавке и недоеденную картофелину. Шкатулку с деньгами Степан спрятал в погребе. Туда мимо пса не пройдёшь, надёжнее, чем в доме. Стал ждать весны.

В условленное время, в начале апреля, Степан запряг лошадь в телегу, навесил колокольчиков и ярких лент, принарядился. Пришёл к озеру за невестой. Ночь была тихой, лунной, настороженной. Степан ждал, кутаясь в тулуп. Снег уже сошёл, но ночи ещё были холодные.

Он представлял, как станут жить они с Марьей на зависть всем. Такой красоты, как у его русалки, ни у кого нет на всём белом свете.

Перед самым утром Водяной вывел Марью на берег. Степан бросился укрывать невесту шубой и вдруг увидел, что перед ним не русалка волшебной красоты. Живая Марья оказалась ничем не примечательной веснушчатой девкой, маленького роста с тощей русой косой. Она обняла его за шею, подставила губы для поцелуя. А он вдруг смутился, замешкался. Это было нечестно!

— Обидишь — утоплю, — грозно напомнил Водяной.

Степан поцеловал Марью, обнял за плечи, повёл к телеге. Было обидно за обман и страшно за свою жизнь.

Марья без умолку говорила, как она рада снова оказаться на земле среди живых людей, как любит своего Стёпушку, как счастливо они будут жить. Степан молчал. Хмурился.

Они проехали через всё село, звеня колокольчиками. Селяне выглядывали из хат, Степан представлял им молодую жену.

Заехали к Ульяне, чтобы поклониться. Но тётка поджала губы, покачала головой и ушла в хату, не позволив молодым войти за ней.

Марья поникла. До своего дома они сидели в телеге молча. В самый счастливый день не было в их сердцах главного: счастья.

Марья не смогла войти в новый дом. Остановилась на пороге. Ноги её словно приросли к деревянной ступеньке. Она смотрела на Степана растерянно, в глазах заблестели слёзы.

Степан вошёл в хату, вынес чудесную теткину икону и спрятал в бане. А в красном углу задёрнул кружевные занавески. Только после этого смогла Марья войти в своё новое жилище.

Котёнок при виде новой хозяйки выгнулся дугой, взъерошил шерсть и яростно зашипел. Марья хотела приласкать его, но котёнок забился в угол, а при первой же возможности сбежал из дома.

И зажили Степан с Марьей вдвоём. Новая Марья оказалась весёлой и хозяйственной. Только как не старалась держать дом в порядке, а каждое утро по углам хаты разрасталась плесень серым мхом. Пёс при виде хозяйки забивался в будку и жалобно скулил. А корова Зорька доилась скисшим молоком. Марья гладила её по бокам, приносила кусочек тыквы, чтобы побаловать. А потом плакала, пробуя молоко.

Степан сам стал ходить за скотиной. Чистил коровник, кур кормил, доил Зорьку, жаловался псу на странную семейную жизнь. Посадил сад, перекопал огород, засадил капустой, картошкой да всякой зеленухой. По плетню горох пустил и подсолнухи. Придёт лето, будут они глаз радовать, как солнышки.

Марья старалась быть хорошей женой. Но всё было напрасно. В душе Степана жила горькая обида за обман. Не такую он полюбил. Полюбил ли?

В свой срок вступило в права лето. Степь пахла разнотравьем, звенела птичьими голосами, стрекотала в траве невидимыми насекомыми.

Марья стала грустной и молчаливой. Она больше не пела. Часто сидела на берегу и смотрела в озеро, думала о чём-то. Степан не знал, как помочь, что спросить. Ходил к тётке, жаловался, что Марья заболела, а говорить, что с ней не хочет.

— На то она мужняя жена. Хлебнёшь горя с такой женой, — проворчала Ульяна и дала Степану каких-то трав. — На, пусть пьёт. Тошнить по утрам не будет. Я предлагала ей вытравить дитя, да она не слушает.

— Как вытравить дитя? Какое дитя? — непонимающе спрашивал Степан, сминая в руках мешочек с травами. Трава внутри шуршала, крошилась.

— Дурак ты, Степан! Дитя она носит. Нельзя ей рожать, не будет от мёртвого живого. Не будет, попомни мои слова! — в тёткиных глазах не было сочувствия.

— Давно ты знаешь? — тихо спросил Степан, опустив голову.

— А как русалка Кольке Федулову привиделась, так и знаю. Домой иди.

— Что же не защитила меня?

— Ты сам не хотел. Оберег не носил. Икону заговорённую из хаты вынес. Как защитить того, кто не хочет защиты? Сам выбрал эту жизнь, сам за неё в ответе.

Дома Степан отдал травы Марье. Теперь они все больше молчали. Жили как будто каждый сам по себе. Марья готовила приданое ребёнку. Степан притащил от тётки свою детскую люльку. Не получилось у них любви. Оба ждали, когда кончится год их семейной жизни и Марья снова уйдёт в озеро. Они не говорили о ребёнке. Как будто его не было.

Рожала Марья в конце марта. Серые сумерки холодного утра были тихими, безветренными. Природа замерла, как перед бурей. Зима ещё мешалась с весной, но снег уже сошёл, прибитый первым весенним дождём.

Марья два дня мучилась родовыми болями. Ульяна не отходила от неё, поила травяным настоем. Марья страшно кричала, проваливалась в беспамятство. Знахарка обливала её лицо холодной водой. Лоб и грудь Марьи покрывала испарина. Смерть рождала жизнь. Это было неправильно.

Ульяна укладывалась ей на живот, стараясь помочь. Звала на помощь Мокошь и Богородицу, просила прощения за себя и утопленницу Марью, шептала слова заговоров и молитв.

Степан сидел на крыльце и слушал, как заходится криком жена. За голыми ивами по колено в воде стоял Водяной и смотрел в сторону дома Марьи. Он не мог ей помочь. Жизнь не в его власти. Он будет ждать Марью здесь, он обнимет её, вытрет ей слёзы и отведёт в подводный терем. Всё будет как раньше. Крики роженицы разрывали ему сердце.

А потом всё стихло. Не кричала Марья. Не плакал младенец. Страшная томительная тишина длилась и длилась. Загоготали на хоздворе потревоженные чем-то гуси. Лениво, протяжно зарокотало небо скорым дождём. Тяжёлые капли застучали по крыше. Степан слышал только тишину. Он встал, повернулся лицом к двери. Замер. Не знал, надо ли войти или ждать, когда его позовут.

Он уже понял, что там за дверью случилось горе. Страшное, большое. Горе, которое не пережить. И в этом опустошающем горе он вдруг понял, что Марья дорога ему любая. С веснушками, громким смехом, тощей косой. Не красота ему была нужна. А её песни в вечерних сумерках. Её тёплые руки.

Дверь открылась. Ульяна кивком пригласила войти. Марья лежала, раскинув ноги на постели. Перепачканная кровью простыня ярким пятном врезалась в память Степана на всю жизнь. Его русалка была неподвижна. Ульяна протянула Степану свёрток. Он взял ребёнка, боясь смотреть на Марью. Боясь к ней подойти, оттягивая этот неизбежный миг, проглатывая кипящие у горла слёзы.

— Успела назвать её Дашкой, — сказала Ульяна. — Слабенькая, не знаю доживёт ли до следующего утра. Окрестить надо.

Степан посмотрел на сморщенное маленькое личико. Девочка открыла глаза. Чистые, синие, словно отражающееся в озере ранневесеннее высокое небо. Она внимательно посмотрела на Степана и улыбнулась.

— Что я буду делать с нею один? Помоги мне, — прошептал он.

— Попа надо позвать, — сказала Ульяна и подошла к нему, посмотрела на ребёнка. Лицо её вдруг окаменело, брови поднялись. — Не надо тебе её. Пусть помирает. Нечистая душа! Говорила, надо было вытравить. Не надо тебе её! Дай мне! Нормальное бы дите кричало, а эта улыбается. Не бывает так! Бес в ней!

— Замолкни! — прикрикнул Степан, прижимая к себе дочь. — Домой иди. Ворона старая!

— Попа приведу, — ответила Ульяна с порога. — Окрести. И не позволяй крест снимать. Машке ноги прикрой. Дурак ты, Степан! Наплачешься ещё.

Хоронили Марью на краю кладбища. Селяне шептались, крестились, жалели Степана. А он, опустив голову, тихо плакал. Небо плакало вместе с ним. Дождь не прекращался третий день.

Гроб опускали в воду, на треть заполнившую могилу. В раскисшей земле не держался крест. Заваливался набок, наклонялся почти к самой земле. Мужики раскапывали его, закрепляли. Закапывали. Поп нервничал, крестился, бормотал молитву. Ульяна качала головой и шептала что-то себе под нос.

Степану не было до их осуждения никакого дела. Дождь сменился крупными хлопьями снега. Они падали на мокрую землю и не таяли, укутывая мир в белый саван. Марья умерла. Всё умерло.

После похорон он вернулся в дом. Положил новорождённую в колыбель. Склонился над ней, рассматривая спящую дочь.

— Почему ты не вернул её мне? — спросил Водяной.

Степан оглянулся. Водяной сидел за столом. Казалось, он постарел, стал меньше ростом, сгорбился. Степан поставил на стол стаканы, бутыль самогона, миску с хлебом, достал из печи картошку. Сел. Горе вдруг сделало их самыми близкими существами в холодном заснеженном мире. Промозглый день мешался с такими же сумерками. Мир вокруг казался пустым, серым, мёртвым.

— Я хотел похоронить её по-человечески, — сказал Степан, опустив голову. — Не хотел, чтобы она снова утонула. Не хотел, чтобы она лежала в холодной воде.

— А о душе её ты подумал? — зло выкрикнул Водяной. — Что с ней теперь будет? Она теперь одна в темноте и холоде. Она там одна, понимаешь? Её больше некому защитить!

— Я хотел, чтобы она успокоилась, — растерянно прошептал Степан. Он видел слёзы в глазах Водяного. Он не знал, что нечисть может страдать так же, как он сам.

— Никогда она не успокоится! Теперь никогда, — кричал Водяной. Внутри его что-то клокотало, злые слова сопровождались бульканьем. Он бил по столу ладонями, и когти на его пальцах громко стучали по столешнице, оставляя светлые царапины. — Утоплю! Утоплю!

Он схватил Степана за рубаху, потянул к себе. Маленькие глаза оказались близко от лица Степана.

— Утоплю! — кричал Водяной.

Заплакала в колыбели Даша. Водяной замер, хватка его ослабла. Он посмотрел в сторону колыбели. Отпустил Степана.

— Ты должен был вернуть её мне! — усталым голосом сказал он. — Страшный долг на тебе! И я приду за ним. Я приду за ним!

Он исчез, оставив в комнате едва ощутимый запах рыбы. Степан сидел за столом сгорбившись, опустив голову, не слыша, как заходится криком его дочь.

Глава 3. Дашка — бесова дочь

Ульяна пришла через три дня. Принесла каких-то трав и козьего молока. Степан, измученный Дашкиным криком, молча впустил её. Не до гордости, когда младенец криком заходится. Ульяна прошла к люльке, долго смотрела на Дашу. Качала головой.

— Дай мужикам волю, вы род человеческий изведёте, — проворчала она. — Чем кормил?

— Да вон, соску ей скрутил, — махнул Степан на стол.

Там лежал узелок из белой тряпки, в котором был пропитанный молоком хлебный мякиш.

— Выжила, значит, — сказала Ульяна Даше. — Крепкая. Ну посмотрим, что из этого выйдет. Поставь воду греться, будем с неё грех материн смывать.

— Колька вчера приходил, жена его Дашке игрушку передала. Говорит, по селу слух идёт, что Маруся с Водяным её прижила. Ты разнесла? — горько спросил Степан.

— А ты хотел, чтобы они знали, что ты с утопленницей не венчанный жил? Такого греха не утаишь. Ладно бы Машка с собой и дочь забрала, так ведь нет. Или ты думаешь, в люльке обычный младенец лежит? Бесова дочь! Всё откроется, дай время. Пусть тебя лучше жалеют, чем боятся. Иначе не видать тебе покоя. Дом сожгут и тебя убьют. А Машке твоей всё равно уже. И Дашке не помочь, лучше бы померла с матерью.

— Зачем тогда пришла, раз не помочь?

— Мокошь велела, — соврала Ульяна.

Она поставила корыто на лавку, налила туда принесённый травяной отвар, тёплой воды. Опустила в воду Дашу. Зашептала заговор, поливая девочке на лицо:

«Водица-матушка, чиста и светла,

омой рабу Божью Дарью,

смой с неё тьму ночную,

страхи злые, сны плохие,

всё чужое, недоброе — в воду унеси, в глубину утащи.

Как круг воды сомкнётся,

так и круг защиты замкнётся,

нечисть — прочь, беда — стороной,

а слово моё — крепко.

Так есть и будет, пока мир стоит».

Она опустила Дашу в воду с головой. Девочка не испугалась. Смотрела из-под воды на Ульяну распахнутыми синими глазами.

Ульяна теперь приходила каждый день, оставляя Степану беспокойные ночи одинокого отцовства. Время шло, затягивая сердечные раны.

Дашка быстро росла. Шумная, любопытная, упрямая. Жила на два дома: то у бабки заночует, то убегала к отцу, боясь Ульяниного гнева за очередную шкоду. Среди сельской детворы первая заводила и выдумщица на проказы. Особенно сдружилась с Андрейкой, сыном Ульяниного соседа Николы.

Николай приехал со вдовой сестрой Ксенией в Андреевку с Азовского моря, говорил чудно, быстро. Взял за себя калмычку. Круглолицую, маленькую, бойкую. Окрестили её перед свадьбой, нарекли Марфой. Новоявленная христианка крестилась на всё вокруг, иногда путая руку. Быстро освоила новую речь, мешая калмыцкие, русские и украинские слова.

Андрейка получился черноглазым и темноволосым в мать, а коренастой фигурой рос в отца. На селе его прозвали калмычком хохловым сыном.

Дашка по малолетству говорила, что пойдёт замуж за Андрейку, когда вырастет, если у того ноги выровняются. Андрейка заверял, что специально родился с кривыми ногами, чтобы на лошади было скакать удобнее. Но Даша была непреклонна. Она же не кобыла, ей кривоногий мужик не нужен.

Вместе они ходили рыбачить к озеру. Если Даша сидела рядом — улов был хорошим. Была ли то удача или Водяной благоволил — Андрейке было всё равно. Главное — полное ведро рыбёшки домой несёт.

Как-то возвращаясь домой от Ульяны, Даша остановилась у соседского забора. Андрейкин отец копал яму посреди двора. Даша поставила ведёрко с яблоками на землю, поднялась по плетню повыше, стала следить за работой.

— Чего тебе, Дашка? — спросил сосед.

— Зачем ты, дядька Никола, посреди двора яму копаешь? — спросила Даша.

— Колодец рою.

— Так там же нет воды. Ты разве не слышишь? Прислушайся!

Никола перестал копать, нахмурился, посмотрел в яму. Был он вес кустистый: торчали в стороны брови, лохматились тронутые сединой волосы, бородавка рядом с носом тоже отрастила пучок волос. Никола перевёл взгляд на Дашу.

— Ничего не слышу.

— Ну вот, я же говорю, там нет воды, — радостно улыбнулась Даша. — Копай там, где воду слышно.

— Разве можно услышать воду из-под земли?