BobMakar. Дубнинский Ван-Гог

Боб Макар, наследник советской мультипликации, всегда делает «застывшие мультфильмы». Здесь он скрестил японскую гравюру с кукольной анимацией Норштейна и бытовым гротеском Леонида Гайдая. Его японки — те же самые куклы из «Сказки сказок», только переодетые в кимоно. А рыбы-собачки — это уже фирменный знак: у Боба Макара даже подводные твари ищут ласки, как дворовые псы.

Но главное — в этой картине, как и в рассказе, происходит подменa. Японская Атлантида оказывается советской коммуналкой, а великий поэт Басё — нашим человеком, который может и выпить, и в глаз получить, и уйти в бессрочное путешествие, потому что дома его больше нет. Хижина сгорела, старуху убили, а Дзинь-хуа настучала куда надо. Впрочем, скитания Басё и смерть в пути — настоящие.

«Великий Банан» — это обложка, которая врёт красиво. Но кто внимательно посмотрит на фактурную стену под краской, тот поймёт: за синевой и пальмами скрывается такая же русская тоска, как в «Полях русской славы» самого Бориса Макарова. Только там тоска героическая, а здесь — бродяжья, сакэйная, от которой хочется либо писать хайку, либо сломать обидчику нос. И то, и другое — правильно.

Глава 4. Не сольются никогда зимы долгие и лета

Карнавал на фасаде

Настенная роспись Боба Макара это, как уже было сказано, и мультфильм, и театр, вышедший на улицу. Или, точнее, улица, наконец признавшая, что она всегда была сценой. Художник, привыкший превращать городские пространства в арт-пространства, здесь не просто расписывает стену он пробивает в ней окно в другую реальность. Реальность, где зимы и лета не сольются никогда, потому что время остановилось, застыло и теперь может длиться вечно.

Юная креолка цвета шоколада

Верхняя часть композиции задаёт дистанцию. Брюнетка в розовом платье сидит на белых перилах на фоне голубого неба, жёлтых домов с коричневыми крышами игрушечного европейского городка. Её поза расслаблена, она наблюдает. Это ключевая роль: не участница, но свидетель. В театре такие персонажи называются «зрители на сцене» они напоминают нам, что мы тоже смотрим, но смотрим на тех, кто смотрит.

Зрителю старшего поколения трудно не вспомнили Окуджаву (в бесподобном исполнении Ирины Муравьевой):

Не сольются никогда зимы долгие и лета:у них разные привычки и совсем несхожий вид.Не случайны на земле две дороги та и эта,та натруживает ноги, эта душу бередит.

Эта женщина в окне в платье розового цветаутверждает, что в разлуке невозможно жить без слез,потому что перед ней две дороги та и эта,та прекрасна, но напрасна, эта, видимо, всерьез.

Креолка в розовом не просто украшение. Она мера всего происходящего. Её розовое платье единственное пятно нежной, почти пастельной краски в этом карнавале насыщенных, мультяшных цветов. Она романтический идеал, который наблюдает за суетой внизу с безопасной высоты. Или, может быть, ловушка? Потому что именно ради её взгляда стареющий дворянин стоит с букетом, а музыканты надрываются, изображая страсть.

Дворянин с опущенным взором

Центральная фигура человек в белом парике, лёгких доспехах, с лицом, напоминающим герцога де Ришелье. Он не смотрит на предмет своей запоздалой страсти. Он опустил глаза долу, в руках - большой букет розовых цветов. Это удивительная деталь: влюблённый, который не смотрит на объект любви. Что это? Стыд? Усталость? Осознание тщетности? Или политический расчёт? Ришелье на пороге передачи Анны Австрийской своему воспитаннику Мазарини? Герцог ещё влюблён (или делает вид), но уже планирует столь оригинальное служение Франции. Букет чего-то розового не столько признание, сколько реквизит. Боб Макар, мастер «застывших мультфильмов», фиксирует именно этот момент между чувством и долгом, между комедией и трагедией.

Угорающие музыканты

Три музыканта под окном креолки одеты как шуты или актёры эпохи Возрождения: пёстрые костюмы, остроконечная шляпа, лютня, гитара, духовой инструмент. Первый поёт с открытым ртом эмоция на грани крика. Второй динамично играет на лютне. Третий дует в трубу или рожок. Но лица их, нельзя не заметить, выдают больших язв и, вообще, сатириков по призванию.

Это не менестрели, воспевающие прекрасную даму. Это уличные музыканты из комедии дель арте те, кто знают, что любовь проходит, деньги кончаются, а дворянин с букетом, скорее всего, останется с носом. Их надрыв театральный, но в нём проступает настоящая горечь. Они надрываются «что есть сил», но не для креолки для зрителя, который платит медяками. Боб Макар, сам в прошлом художник-оформитель, отлично знает эту интонацию: веселье на грани фарса, за которым пустота.

Дверь как портал: «РУ-04 КВ»

Просветленное решение вписать реальную дверь с надписью «РУ-04 КВ» в центр композиции. Это не просто маскировка служебного входа. Это утверждение: искусство не отменяет быт. Дверь может быть дверью в подсобку, в трансформаторную или выходом на сцену. Всё зависит от того, как смотреть.

В мультипликационной эстетике Боба Макара (наследника «Бременских музыкантов», Норштейна и Котёночкина) такие детали работают как якорь реальности. Персонажи могут быть стилизованы, небо голубым как сахарная вата, дома игрушечными, но надпись «РУ-04 КВ» возвращает нас в Дубну, на кирпичную стену, которую художник превратил в карнавал. И от этого карнавал становится только ценнее: он не сбегает в сказку, он настаивает сказку на реальности.

Шекспир, Лопе де Вега и Дон Кихот

Это может быть комедия Шекспира («Двенадцатая ночь» с её музыкантами и переодеваниями), а может вольная вариация Дон Кихота (дворянин с букетом вместо копья, креолка вместо Дульсинеи). А может одна из утраченных пьес Лопе де Веги, который строчил их сотнями, и в каждой был балкон, влюблённый дурак и насмешливые слуги.

Боб Макар не выбирает один источник. Он создаёт палимпсест текст поверх текстов. Его граффити помнит и «Бременских музыкантов» (оттуда карнавальность, лёгкость, музыкальный номер как двигатель сюжета), и советскую мультипликацию (оттуда чёткий контур, чистота цвета, «застывший кадр»), и европейскую театральную традицию (оттуда маски, амплуа, балкон как место романтической недосягаемости).

Не сольются никогда

Строчки Окуджавы «Не сольются никогда зимы долгие и лета» звучит как заклинание. Это обещание вечного настоящего, в котором всегда карнавал, всегда музыка, всегда женщина на балконе наблюдает за мужчиной с букетом. Мультипликатор выбрал свой лучший кадр. Зимы и лета не сольются, потому что их больше нет есть только вечная весна театральной постановки, которая идёт на стене одной из распределительных будок в Дубне. К слову, с этой мысли началась европейская философия (первый в истории Запада философский трактат - поэма Парменида "Об истине"). Поэтому Ахиллес никогда не догонит черепаху.

Боб Макар, народный художник Дубны, тренер по тайскому боксу и основоположник бренда «BobMakar», в этой работе остаётся верен себе: он превращает город в арт-пространство, а зрителя в соавтора. Потому что только зритель решает, комедию он смотрит или трагедию. И только зритель замечает, что у дворянина опущены глаза, у музыкантов язвительные ухмылки, а дверь с надписью «РУ-04 КВ» это, возможно, самый честный персонаж всей этой истории.

Глава 5. Счастливчик Пушкин

Цикл «Вспомним Пушкина»: диалог с вечным

В юбилейный для Александра Сергеевича Пушкина год (125) Борис Макаров (Боб Макар), художник, известный своими монументальными историческими полотнами и уличным искусством, предпринял дерзновенный шаг. Он посвятил целый год творчеству поэта. Создано более пятидесяти картин и несколько граффити. Это не просто иллюстрирование — это, по словам самого Макарова, «визуальный диалог с Пушкиным». Художник, который раньше знал классика «поверхностно», теперь перечитывает его заново, и результатом этого чтения стал целый мир — от «Евгения Онегина» до пушкинской биографии.

Стиль Боба Макара в этом цикле, как всегда, уникален. Он не копирует ни классических иллюстраторов (от Палеха до Бенуа), ни современных интерпретаторов. Он остаётся верен себе: стрит-арт, мультипликационная условность, диалогичность и свобода самовыражения. И потому его Пушкин оказывается не хрестоматийным бронзовым памятником, а живым — почти современником — персонажем. Жители и гости Дубны теперь могут увидеть Евгения Онегина прямо в наукограде, на фасаде книжного магазина в университетском районе. И это символично: Пушкин возвращается в город физиков-лириков, возвращается на стену, возвращается к людям.

Дуэль: синий снег и опера

Граффити, изображающее дуэль Пушкина с Дантесом, — одно из ключевых в этом цикле. Оно расположено на фасаде книжного магазина, то есть там, где поэзия встречается с повседневностью. Композиционно работа строится на контрастах: динамика и статика, жизнь и смерть, зима и весна.

В центре — фигура мужчины в длинном тёмном плаще, изображённого со спины. Это Пушкин. Он протягивает руку с пистолетом вперёд — мгновение до или после выстрела. Мы не видим его лица. И это гениальный ход. Потому что лицо в момент смерти (или за миг до неё) принадлежит не этому миру, а вечности. Художник оставляет нам спину — согбенную, чуть дрогнувшую, но всё ещё прямую. Волосы — как всклокоченная чёрная туча. Последняя туча рассеянной бури.

Справа — Дантес. Он подчёркнуто гламурен, красив, но красив, как всегда у Боба Макара, по-мультяшному. В его статичной, напряжённой позе — не столько злая воля, сколько бездумная роль, которую он играет в чужой трагедии. Он — инструмент. Красивый, элегантный, ничтожный.

Фон — заснеженный пейзаж. Но снег у Боба Макара не белый, а синий. Синева снега, синева неба — это не характерно для его привычной палитры, но здесь это работает на создание необычной атмосферы. Синий цвет — холодный, но в этой картине он не столько замораживает, сколько очищает. Это цвет предрассветного мороза, цвет февральского воздуха, который вот-вот наполнится весной.

Мельничное колесо и пасхальный звон

Вы замечаете удивительную деталь: несмотря на трагический сюжет, атмосфера полотна «какая-то радостная, весенняя, пасхальная». И это не ошибка восприятия. Это ключ ко всей картине.

В центре композиции — треугольник (почти пирамида) избёнки и фрагмент забора, похожий на колесо, водяное мельничное колеса. Мельница — образ смерти и возрождения. Она мелет время, она перемалывает жизнь в смерть, чтобы дать место новой жизни. В русской культурной традиции мельница — это ещё и образ судьбы, неумолимого жернова. Но здесь, в этом синем снегу, она выглядит почти игрушечной, декоративной — как из мультфильма.

Из-за сугроба видны спины двух запряжённых лошадей. Лошади — тоже образы перехода. В античной мифологии они везут души умерших. В христианской — они символы смирения и пути. Лошади стоят спокойно, они не мечутся. Они знают, что сейчас произойдёт, и принимают это.

Вы вспоминаете стихотворение Булата Окуджавы «Счастливчик Пушкин». Там есть строчки: «Александру Сергеевичу хорошо. Ему прекрасно. / Шумит мельничное колесо. Боль угасла». Пушкин на картине Боба Макара — счастливчик. Не потому, что он выиграл дуэль (он её проиграл), а потому, что он прожил великую жизнь, и его смерть стала высшей точкой этой великой жизни.

Мамардашвили: смерть как высший момент жизни

Мераб Мамардашвили, великий грузинский философ, говорил о смерти не как о конце, а как о кульминации жизни. О точке, в которой человек собирается воедино, становится самим собой — целиком, без остатка. До этой точки он — черновик, набросок, возможность. В момент смерти (истинной, неслучайной, нелепой, а той, что созрела внутри самой жизни) он становится окончательным текстом.

Пушкин на дуэли — именно в такой точке. Он уже сражён, но ещё не упал. Его дрогнувшая, чуть согбенная вороная спина — это спина человека, который принял удар и не сломался. Он ещё держится, но уже уходит. И в этом уходе — величие. Не поза, не позёрство, не романтический жест. А простое, почти будничное стояние перед лицом вечности.

Мамардашвили уверял, что мы не можем пережить смерть другого как событие. Мы можем только пережить её в себе, как собственную возможность. Боб Макар пишет эту дуэль так, чтобы зритель не остался наблюдателем, а вошёл в картину. Синий снег, сизо-вороной Пушкин, гламурный Дантес, молчаливые секунданты — всё это театр. Но театр, в котором каждый зритель — потенциальный актёр. И потому картина не давит трагизмом, а освобождает.

Пасхальная интонация

Откуда же эта радость? Почему «пахнет набухшими почками берёз» и «слышен колокольный звон», как высказался об этой картине один почитатель творчества Боба Макара?

Потому что Пушкин воскрес. Не в переносном смысле, а в самом прямом — культурном. Он жив в каждом, кто перечитывает «Онегина», кто стоит у книжной полки, кто проходит мимо граффити в университетском районе Дубны. Смерть поэта — это не финал его биографии, а начало его бессмертия. Дуэль — это точка перехода из времени в вечность. И именно этот переход Боб Макар запечатлел.

Синий снег — это ещё и снег, который вот-вот растает. Под ним — земля. А на земле — почки. А над землёй — колокольный звон. Картина написана в холодной гамме, но она тёплая по сути. Потому что Пушкину — хорошо. Ему прекрасно. Боль угасла.

Застывший мультфильм о главном

Боб Макар, как всегда, создаёт «застывший мультфильм». Здесь — опера в синих тонах, где персонажи замерли в своих амплуа: трагический герой (Пушкин), элегантный злодей (Дантес), молчаливые свидетели (секунданты), лошади и забор-мельница как декорации вечности. Но в отличие от многих иллюстраций дуэли, где главное — выстрел, здесь главное — тишина перед выстрелом. И после.

Пушкин повёрнут к зрителю спиной. Мы не видим его лица в эту трагическую секунду. Потому что эта секунда выпала из его бытия. Бытия «весёлого имени Пушкин». Осталась только спина — последняя черта, последний контур, последний силуэт. А потом — синий снег и колокольный звон.

Александру Сергеевичу хорошо. Ему прекрасно. И нам, стоящим перед стеной в Дубне, глядящим на эту синюю дуэль, — тоже чуточку легче. Потому что смерть, понятая как высшая точка жизни, перестаёт быть страхом. Она становится — пасхой.

Он красивых женщин любиллюбовью не чинной,и даже убит он былкрасивым мужчиной.

Он умел бумагу маратьпод свет свечки!Ему было за умиратьу Черной речки