Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век

Хальг прикрывал сержанта, а Дарий и Нерат прикрывали Хальга. Они брали на себя вражеский гнев, пока отделение Клиция пыталось соединиться с другими подразделениями и продолжить совместное наступление.

Улвий заметил на одной из позиций небольшую стрелковую башню. Он зажал спусковой крючок, а его пистолет начал нагреваться. Катушки ускорителя ярко засветились, означая дальнейший смертный час для нескольких солдат сразу. Улвий понял, что больше ждать нельзя — пистолет близился к перегерву. Он отпустил спусковой крючок, и пистолет выстрелил мощным сгустком плазмы, разящей голубой звездой полетевший сквозь поле брани. Он влетел в основание стрелковой башни. Произошёл сотрясающий воздух взрыв. Башня взлетела вверх и вскоре упала на землю. Все солдаты вокруг оказались придавлены и погребены под бетоном.

Дарий бежал под прямыми попаданиями десятков очередей из стрелкового оружия, но ему это не мешало, наоборот, порождало некий интерес к этой битве, заставляя легионера поступать так вероломно, чтобы испытать собственные возможности, даже понимая, что это может стоить ему жизни. Он со всей своей удивительной для такого громоздкого существа ловкостью перепрыгнул естественную каменную преграду и, используя воронки от взрывов, в которых прятался, вышел четко к вражеским позициям, где расположилась часть плазменных расчетов.

Удивленные столько не самоуверенностью, сколько появлению самого легионера, солдаты впали в ступор. Их сердца дико забились, точно пытаясь выпрыгнуть из груди, а на глазах некоторых даже выступили слезы. Но Дарий не проявил пощады. Он прыгнул в широкие окопы, расплескав ледяную полужидкую грязь во все стороны. Некоторые солдаты тут же бросили свои позиции и попытались убежать.

Чёрный страж тотчас огненным градом уничтожил тех, кто представлял бо́льшую угрозу. Затем он снял с пояса нож и рванул к смертным. Окопы заполнились криками агонии, боли и страха. Бойцы регулярной армии успели сделать лишь несколько жалких выстрелов из плазменных бомбард, но чёрный страж с легкостью от них увернулся. Он убил их всех, не оставив никого в живых. Дарий хоть и был выкован в холоде Фибауса, но в его сердце всё ещё продолжало жить кровавое дикарство.

Нерат и Хальг прикрывали Улвия и Дария, метко лишая жизни самых опасных бойцов. Когда инициат выглянул из укрытия, об его голову сотряслись несколько тяжелых пуль, заставив легионера спрятаться назад и схватиться за шлем. Его дыхание участилось, а голова заболела.

Выждав момент, Хальг покинул укрытие и побежал к позициям врага. Что-то неизведанное заставило его это сделать. Нерат попытался остановить его и окликнуть, но Хальг не послушал. Инициат ворвался в ряды солдат лояльных Галактио Форсинарум, став со свирепостью зверя разбрасывать их руками, иногда ударяя врагов тальт-винтовкой, как дубиной, а, порой, он стрелял в них.

Инициат чувствовал тьму, чувствовал ярость, переполняющую его. Это было странное чувство: оно пугало его и рождало боевой азарт. Каждое убийство будило всё больше и больше ярости, которая словно вода лилась в кувшин, наполняя его. Ему это нравилось. Он убивал их с особой жестокостью.

Хальг схватил за шею одного из солдат-лоялистов и оторвал ему голову, бросив её в грязь. В него стреляли, но без толку. Лишь один храбрец с криком «За Свободу!» выстрелил в легионера из ручного ракетомета, выпустив ракету, с резким свистом полетевшую в Хальга. Инициата отбросило назад.

Он упал, как громоздкое чудовище, состоящее из металла. Ранения не получил, лишь серьезное повреждение нагрудника и немногочисленные разрывы брони в некоторых участках. Но ярость воина лишь возросла. Он резко вскочил и, игнорируя слабую обжигающую боль, бросился вперед, словно бык на пустившего ракету солдата. Тот принял смерть молча: без страха, без сожалений.

Примеру пятого взвода последовали все остальные, начав вновь продвигаться вперёд. Продвигаться тяжело, но уверенно. Уверенность потомков Нарро подкрепляло то, что в бой шел сам старший капеллан Асмоний. Он вёл первый взвод покуда новый первый лейтенант не будет назначен капитаном Гераниром Дамуклором. Духовный наставник выкрикивал наставляющие фразы, ведя своих воинов вперёд и подкрепляя их боевой дух. Его золотой ореол на ранце создавал образ светящегося нимба над головой капеллана.

— Вперёд, чёрные стражи! Вперёд! Сражайтесь! В стали вы рождены! — вдохновенно кричал капеллан, стреляя из тяжелого тальт-пистолета по врагам, поражая мишень за мишенью. — Молотами войны вы выкованы! В холоде Фибауса вы закалены! Цепями праведности вы вознесены! — продолжал Асмоний. На этот раз фанатичный солдат, обвешанный связкой гранат с криком «За Свободу!» помчался на капеллана, но тот совершил точный выстрел в голову, поразив отчаянного до того, как он добежал до духовного наставника. — Острием копья вы стали! Ибо вы Чёрные Стражи!

Они мчались вперёд. Они убивали, продвигаясь вперёд. Они были чёрными рыцарями на белом снегу, перекрашивая его в алый.

Вдруг, мятежные силы Галактио Форсинарум смогли высадить танки. Легионеры достаточно хорошо выполняли роль авангарда, поэтому тяжелая техника смогла явиться на поле боя. Танки типа «Вепрь» и «Носорог» оставляли на снегу лишь следы от своих тяжелых гусениц. Выстрелы орудий и пулеметные очереди создавали огненный свет, мягко ложащийся на корпуса танков.

Первая линия обороны начала сыпаться. Легионеры давили силой, силы мятежников-солдат давили числом, а тяжелая техника давила огневой мощью. Однако сомнения по поводу отсутствия на первой линии обороны тяжелой техники или выстрелов артиллерии не исчезли.

Главным минусом танков типа «Носорог» была малая область обзора, а радары и внешние сенсоры внутренних компьютеров были ненадежны, часто сбоили и выходили из строя, ведь «Носорог» был дешевым вариантом массовой техники и побеждал лишь за счёт убойных орудий: одно на башне, два маленьких на корпусе возле места механика-водителя. Он был ненадежен, но массовым, дешевым и разрушительным.

Хальг, чувствовавший, как ярость продолжает поглощать его, начал видеть, что его естественное, природное зрение начало будто преображаться: края обзора темнели и напоминали пульсирующие жидкие кристаллы, а обширная область дальше них постепенно поглощалась красным цветом, точно цветом крови. Дыхание воина учащалось, а мышцы сводила судорога. В кончиках пальцев рождалась резкая колющая боль, а ноги немели. Но, находясь в этом неизвестном ему состоянии, он попросту игнорировал всё описанное. Главное для него в этот момент было лишь одно — убивать.

Он мало что слышал, всё было очень приглушенным. Он слышал лишь собственное дыхание. Его внимание было сосредоточено лишь на бегущих людях. С каждым убийством ярость росла, каждое попадание по силовому доспеху удваивало рост этого необычного состояния. Однако он не услышал и не заметил, как прямо на него мчался союзный «Носорог», который в силу скудной видимости и слабой исправности датчиков попросту не заметил легионера. А Хальг не замечал танк. Лишь приблизившись к чёрному стражу, механик-водитель заметил в окопах ангела человечества, поэтому начал резко давить на тормоз.

Но на торможение нужно было время, которого у Хальга в таком состоянии не оказалось. Когда же грозная машина по неволе собиралась задавить легионера, чёрного стража в последний момент потянули назад.

Инициат растерялся и обозлился: ему помешали сражаться, ему помешали утолять ярость, которой становилось только всё больше и больше. Танк проехал мимо, а Хальг набросился с диким ревущим рыком на своего спасителя, не понимая, что творит. Его рев был настолько зверским, насколько это было только возможно. Он повалил своего спасителя на ледяную грязь и ударил кулаком по лицевой пластине. Тальт-винтовки рядом не было, поэтому пришлось использовать кулаки.

— Хальг! Черт тебя возьми! Очнись! — прокричал голос, чей хозяин пытался остановить инициата, пребывающего в ярости.

Спаситель юного легионера был сильнее и больше него, поэтому смог кулаком ударить по шлему Хальга и отбросить его от себя руками, поддев коленями. Хальг врезался в бортик окопа, но тотчас попытался встать на ноги.

Но фортуна была на стороне спасителя инициата, ведь старший легионер ударил его ногой по груди, оставив вмятину в стенке окопа, а затем и вовсе ударил кулаком юного легионера по лицевом пластине.

Когда инициат чуть остепенился от полученных ударов, спаситель схватил одной рукой его за шею, но не душил, а другой схватился за горжет кирасы.

— Очнись, Хальг! Это я — Улвий! Отринь ярость, дай голос разуму! Ты сильнее её! Ты черный страж! Слышишь?! — спасителем Хальга оказался сержант Лимус, заметивший, что его инициат впадает в состояние берсеркера, что означало лишь одно — он впадает в «багровое неистовство»…

Инициат сопротивлялся сержанту, пытаясь выбиться из-под его напора, из-под его рук. Рыча и дергаясь в ярости, Хальг пытался оттолкнуть Улвия, но Лимус сильнее прижал юного легионера к стенке окопа.

— В стали ты рождён, Хальг! В холоде Фибауса ты закален! В свете ты встал на путь праведности! Ты цепями долга был вознесен! Кто сильнее тебя: разум или инстинкт? — Улвий гневно, но с глубокой нотой надежды кричал на Хальга, пытаясь вывести инициата из этого чудовищного состояния. — Скажи мне! Скажи! Или ты желаешь уйти в Торндард слабаком, поддавшимся ярости?! Хальг, свет тебя направит. Свет разума! Только дай ему силу! Услышь меня! Ты потомок Вальта Нарро! Мы все несем это проклятие, Хальг, но это не повод поддаваться ему! Это даже не твои собственные желания! Эта ярость — паразит души. Это испытание! Ты не должен его провалить! Не сегодня!

Улвий отчаянно взывал к разуму инициата, пытаясь вернуть его. Сердце сержанта горело от горького изумления, вызванного падением в «багровое неистовство» чёрного стража в столь юном возрасте. Это пугало его, ведь невольно всплывали воспоминания о Тадельмаре. От одной лишь мысли об убитом им боевом брате голову Улвия пронзала острая головная боль. Поэтому воина переполнял страх за Хальга, страх за товарища и младшего брата.

— Хальг, это я — Улвий Лимус! Дай свет разуму! Рассей тьму! Дай свету озарить твою душу! Ты помнишь? В жизни — война, в войне — служение, в служении — честь, в чести — долг, в долге — вечность, в вечности — заслуга, в заслуге — покой! Не нам решать, как мы распорядимся нашей жизнью, брат. Это решает Свобода! И мы не посмеем тратить свои жизни впустую, впадая в ярость, пока это не повелит Великая! Хальг!

Слова Улвия, похоже, пробивали завесу темной ярости, охватившей инициата. Хальг стал прилагать меньше усилий для сопротивления, его дыхание приходило в норму, а сам он переставал дергаться. Звериное рычание, проходившее сквозь внешние динамики войсофона шлема, растворялось в ледяном воздухе.

Для Улвия это была неоспоримая победа: у него получилось. Получилось спасти брата от смерти и безумия во тьме, где голос разума напоминает лишь глухой шепот, или вовсе не слышен, как будто уши заполнены водой.

Улвий чувствовал, как пот накапливается на его лбу и стекает к глазам. Он продолжал держать Хальга, пока тот окончательно не успокоится. Он не убавлял силы, но и не прибавлял, надеясь, что это не понадобится. Но больше он надеялся на противоположный инциденту с Тадельмаром исход.

Сержант тяжело дышал от напряжения, которое он сам ощутил в эти мгновения. Но радость, наполнявшая его вековое сердце, ласкала душу чёрного стража, видевшего, как его братья впадают в безумие ярости, поддаваясь ей, что нередко становилось причиной их собственной гибели.

— Хальг? — проронил сержант, ослабевая хватку.

— Господин? Что… произошло? — голос инициата был таким же, что и всегда, но, похоже, он ощущал провал в памяти.

— Ты не помнишь? — спросил Улвий, отпуская юного легионера.

— Что я должен помнить? Я просто стрелял и… стрелял? — Хальгу казалось, что всё это время он находился в своём обычном состоянии и просто вёл бой так же, как и обычно.

— Ты… — сержант начал понимать, что у Хальга проявилась неизвестная ему форма «багрового неистовства».

— Что «я»? — удивленно, но устало спросил инициат, всё ещё сидя в окопе, вместе с сержантом Лимусом, слегка схватившись за голову.

— Как ты себя чувствуешь? — Улвий решил не говорить Хальгу о произошедшем.

— Устало, как будто всё тело тянет, — ответил Хальг, пытаясь встать на ноги.

— Сиди здесь, пока бои на этом берегу не утихнут. Затем отправляйся к старшему лазаретану Рекану и скажи ему, что тебя послал я. Это приказ. — Сержант выглянул из окопа и увидел, как силы мятежников прорвали первую линию обороны лоялистов и стремительно продвигались к берегу реки.

Улвий ловко выпрыгнул из окопа и присоединился к основному наступлению. Заметив Клиция, сержант направился к нему, перепрыгивая обломки баррикад и переступая тела убитых. Всё шло по плану, ничего не могло их остановить. Кархусс-Прайм обязан пасть, и это станет делом времени.

— Клиций, наступление идёт по плану? — спросил Улвий, подбежав к лейтенанту.

— Да. Наш капитан наконец-то показался на поле боя и вместе с капелланом Асмонием ведёт роту к реке, — выложил Клиций, но вскоре заметил, что Улвий чем-то обеспокоен. — Что-то случилось? Где Хальг?

— Его взял приступ ярости… — Я смог вернуть его в норму, но меня озадачивает другое: он даже не осознавал, в каком положении находился, — признался Улвий своему другу. — Он утверждает, что всё было как обычно!

— Беспамятство? — настороженно спросил Клиций.

— Похоже на то. Но тут есть что-то ещё, правда, не знаю, что это может быть. — Сержант посмотрел на серое небо, которое приобретало грязные оттенки.

— Нужно будет обратиться к Рекану и Асмонию после боя, — лейтенант легко похлопал Лимуса по плечу. — Но сейчас мы должны заняться своими задачами. Идём!

Первая линия обороны рухнула, и мятежники стремительно подходили к отлогому берегу, за которым простиралась длинная длань темной, мутной ультрамариновой воды с невероятно сильным ледяным течением. Многих отступающих лоялистов попросту добивали, когда те пытались войти в воду и переплыть на другой берег. Они пытались именно переплыть. Как оказалось, к не удивлению всех, мосты были уничтожены верноподданными. Лишь обломки железобетона под слоем льда и снега говорили о том, что здесь были какие-то сооружения. Но мятежники были готовы к таком исходу событий, поэтому высадили мостомашины, оснащенные конструкциями и механизмами для быстрого развертывания временных мостов.

Вышедших к берегу верных Акроину бойцов встретил залп артиллерии. Всё это время они ждали и, наконец, сделали свой ход.

Артиллерия стремилась уничтожить живую силу и, в первую очередь, боевые и мостомашины. Имперская артиллерия всегда славилась своей, одновременно, и громоздкостью, и мощностью, и инженерными искусством. На протяжении веков артиллерия Империи Свободы всегда была символом силы и разрушения инженерного военного искусства нации Имериуса, предвещая хлопком своих выстрелов неотвратимость карающего гнева людей. С артиллерией нельзя договориться, ведь она холодный, безэмоциональный инструмент разрушения, обрушивающий на головы врагов само небо. И сейчас мятежники, что тоже являются имперцами, ощутят на себе всю тяжелую, массивную, карающую мощь человеческой артиллерии.

Куски тел солдат просто разлетались во все стороны, целые отделения гибли от попаданий и взрывов снарядов имперской карающей машины. Крики и вопли, брызги крови и горелое мясо — это было настроение боя. Попадания, крушащие сталь и броню, извергали целые фонтаны пламени и разлетающихся во всей стороны камней. Даже легионерам было не избежать кары лоялистов, рожденной в огне предательства и в стволах орудий.

Артиллерия с невероятной, почти чудовищной легкостью хоронила танки и самоходные орудия, как Смерть косой собирала урожай, забирая жизни мятежников-солдат и легионеров.

Но бой продолжался. Они ещё не разбиты. Они видели подобное не раз. Не испугаются сейчас.

Легионеры гнали солдат-мятежников к берегу. Казалось, что будь у ангелов человечества плети или хлысты, они бы гнали солдат ими. С другой стороны моментально открывался пулеметный огонь, забирающий ещё больше жизней. Командиры приказывали устанавливать мобильные энергобарьеры, которые служили укрытием для солдат регулярной армии до тех пор, пока не израсходуется энергия генератора барьеров.

Игнорируя попадания артиллерии, водители и экипажи мостомашин добрались до берега, хоть и понес потери. Массивные, они распространились по всему фронту у реки. Специальные краны и механические рукояти подняли мостовую конструкцию, состоящую из целого ряда блоков-сегментов, напоминая по внешнему виду понтонные мосты. Рукояти выдвинули конструкцию вперёд на достаточное расстояние, чтобы опустить над водой. Из механизмов сегментов вышли опоры, со стремительным рывком опустившиеся под воду ко дну. Конструкция блоков находилась сложенной, но как только первые опоры достигли дна реки, механизмы сегментов моста пришли в движение и начали процесс выдвижения.

Лоялисты с противоположного берега обстреливали мостомашины, но успех приходил лишь в редкие мгновения использования дальнобойного минометного и ракетного вооружения.

Отделения тяжелой огневой поддержки IX легиона, в том числе и седьмой взвод Тринадцатой роты во главе с лейтенантом Даллом, занял огневые позиции и, используя тяжелое вооружение, прикрывали своих коллег по войне из Галактио Легионос и Галактио Форсинарум, поливая тяжелым огнем лоялистов на том берегу. Расстояние между врагами было достаточно большим, но далеко не огромным. Поэтому отделения тяжелой огневой поддержки без колебаний и трудностей доставали лоялистов по ту сторону, даже там не давая им ни шанса на спокойствие.

Пока бойцы перестреливались, обмениваясь пулями, с разных берегов, медики мятежников собирали раненных, а лазаретаны легионеров и оказывали медицинскую помощь ранеными, и проводили ритуалы по извлечению геннаанцестории и паритосентии из тел убитых. На поле боя алые черепа с каплевидными впадинами мерцали в окружении красных гексагонов на левых наплечниках старшего ротного лазаретана Рекана и его помощника Эллна. Они проходили по выжженному полю брани и со всем уважением к павшим собирали жизненно важные для легиона органы поверженных ангелов человечества.

К раненным легионерам они подходили позже, ибо раненный легионер — не раненный смертный, и благодаря особенностям своего великого организма, которые получил во время легионеризации, мог долгое время функционировать без полной медицинской помощи; как минимум, первую помощь легионерам оказывает собственный доспех, если хозяин спустя некоторое время после ранения сам не отдаст нейроприказ броне.

— Большее число погибших составляют легионеры, подвергшиеся атаке плазменного оружия, — холодно, без эмоций констатировал лазаретан Рекан, используя хиру́ргтопус[65] для извлечения паритосентии и геннаанцестории.

— Ты не удивлен, что им удалось заманить нас в западню? — спросил Эллн, извлекая паритосентию из тела погибшего привата, бросив короткий взгляд на старшего лазаретана.

— Нет, — лаконично ответил Рекан.

Рекан использовал крупное сверло, чтобы пробурить броню павшего брата по генетическому наследию, дабы добраться до плоти. Затем тонкий манипулятор с пилой совершил надрез на коже и верхних слоях плоти. Четыре небольших крючка впились в рану, чтобы не дать ей закрыться. Только после этого лазаретан снял экстракторный пистолет с пояса, имеющий три стержня на носу, минипилу и экстрактор, вытягивающий орган. Рекан упер экстрактор в надрезанную плоть погибшего чёрного стража, позволив микропиле начать разрезать плоть дальше. Изображение, передаваемое на дисплей расположенном на корпусе экстрактора экраном размером с верхнюю фалангу большого пальца, показывало глубину, расположение и иные параметры, помогающие лазаретану знать, насколько глубоко он должен пробираться внутрь.

Для устойчивости стержни вонзились в плоть. Устройство для извлечения органа, похожее на манипулятор с щипцами, достигло геннаанцестории и плотно зафиксировалось. Микропилы начали вырезать орган из тела легионера, позволяя Рекану извлечь экстрактор вместе с геннаанцесторией. Орган механизмами инструмента скользнул по трубке извлекателя в криопробирку.

Эллн тут же протянул ему контейнер, в котором температура достигала около двухсот градусов в отрицательную шкалу, а Рекан ловко открыл его. Ледяной пар пробился наружу. Старший ротный лазаретан без промедлений вложил пробирку с геннаанцесторией в ячейку и закрыл контейнер. Он делал всё настолько быстро, что сам процесс извлечения занимал жалкие секунды, не учитывая, конечно, бурения брони.

— Гены прайма продолжат жить, брат, как и ты сам, — тихо сказал Рекан, положив руку на кирасу павшего легионера. — Нам нужно провести ещё значительно неприятное количество ритуалов.

— Ты так холодно это говоришь. Почему? — Эллн хоть и был таким же холодным и расчетливым, как и Рекан, но к павшим он относился с особой братской печалью.

Старший лазаретан бросил короткий взгляд в сторону Эллна, будто не ожидая именно этого вопроса.

Он вздохнул.

— Понимаешь ли, Эллн, а ты понимаешь это лучше иных, — проговорил Рекан, приступив к извлечению паритосентии из того же тела, проводя процесс, полностью совпадающий с предыдущим, — так или иначе, все мы рождаемся, живём и умираем. Кем бы ты ни был: смертным, солдатом, генералом, лордом, легионером, праймом или даже императором — твоя судьба предрешена: ты умрешь. Все умрут.

Это так же естественно, как размножаться, рождаться и поглощать пищу. Многие функции организма деградируют в процессе старения, поэтому мы умираем. Ты родился, ты вырос, ты стал легионером, чтобы быть ангелом и заступником людей, но, будучи легионером, твоё предназначение — убивать и побеждать, или убивать и умирать. Это параллельные ветви нашей жизнедеятельности.

Видишь ли, это же процессы жизнедеятельности, которые ведь не обратить вспять, если только не погрузить тело в стазис-поле. Как бы мы сильно ни старались быть богами и пытаться переступить законы природы, она всё равно сильнее. К примеру, парит. Знаешь почему мы предполагаем, что это искусственный минерал?

— Парит в своей основе располагается только на наших мирах, это точно, — ответил Эллн, понимая, что есть ещё одно то, что хочет сказать Рекан. Лазаретан понимает, что имел в виду старший лазаретный брат под этим вопросом, но дал ему возможность самому сказать. Рекан редко с кем-то так много разговаривает, поэтому его философские изречения ценятся на вес золота как на рыцарских мирах.

— И это тоже. Но главная причина полагать, что он искусственен, заключается в том, что парит позволяет нам помолодеть, замедлить процесс естественного физического старения организма. А это противоречит законам природы. По крайней мере в том контексте, что парит именно замедляет старение, а не непрерывно позволяет клеткам делиться, позволяя молодым мгновенно заменять старые. Нет, если поработать с паритом, то и такое будет возможно, но… это уже противоречит во всех смыслах природе. Знаешь, почему калаэдры, так уважающие философическое значение законов природы, называют нас, легионеров, природными нигилистами? — всё это время Рекан извлекал паритосентию, к которой был необходим более нежный и ювелирно аккуратный подход. — Потому что мы созданы, чтобы выйти за рамки возможности живых существ, что были воздвигнуты самой природой. Мы неестественно сильные, живучие, быстрые, умные, жестокие. Великая Творительница никого не делала такими, какие мы с тобой есть. То же самое и с ритгами.

— Ты так трепетно относишься к словам о законах природы, — заметил Эллн, ассистируя Рекану.

— Не трепетно, но с уважением. Как минимум, с пониманием. — Рекан извлек паритосентию и вложил её в отдельный контейнер.

— Если уж мир, созданный именно природой, так важен, то важна ли жизнь? Ценна ли она?

— Ценна или важна… Смотря в каком контексте мышления и на какой грани мироздания рассматривать данные вопросы. С одной точки зрения человека, жизнь важна лишь в рамках системного понимания биологических порядков, выстроенных природой, где ценность индивида определяется лишь его функциональной ролью в обеспечении генетической преемственности. Важность заключается лишь в этом — как и её ценность.

Все мы рождаемся лишь для того, чтобы обеспечивать непрерывность жизни. Для кого-то рождение новой — как это говорится в стандартных, не ограниченных лексиконом науки общностях, — жизни является всего лишь естественным процессом: обычным слиянием гамет, после которого образуется зигота, запускающая процесс развития эмбриона, ребёнка. Всё это — результат полового контакта между представителями противоположных полов, который, в свою очередь, является следствием заложенного в каждое живое существо врожденного поведения, то есть инстинкта репродукции.

Но знаешь ещё что? Для кого-то весь вышеописанный процесс является целым священным ритуалом, в ходе которого происходит слияние мужского и женского начал, проводимое для того, чтобы создать нечто совершенное, чистое, невинное. И у плода этого ритуала будет два выбора, две ветви развития в обществе: жить и кануть в Лету или запомниться на времена.