Играя в Бога

---

Дождь начался на вторые сутки.

Первые полдня было тихо. Юки сидела под навесом, который соорудила из веток, и смотрела на небо. Оно не менялось — серое, плоское, без намёка на влагу.

«Обманул», — подумала она. И удивилась, что не чувствует ни злости, ни разочарования.

На исходе первого дня небо потемнело. Юки вылезла из-под навеса и увидела на северо-западе тяжёлую тучу — такую чёрную, что она казалась дырой в мире. Туча ползла медленно, но неумолимо.

К полуночи подул ветер. Юки забралась обратно под навес и замерла.

Ветер был влажным. Она не помнила такого ветра — последние три месяца дула только сухая, горячая пыль. А сейчас пахло рекой. Озером. Дождём.

«Я должна бояться, — подумала она. — Должна дрожать».

Но она не дрожала. Она ждала.

Первый удар грома прогремел на рассвете. Юки вздрогнула, но не от страха — от неожиданности. Потом хлынуло.

Сначала морось — мелкая, как пыль. Потом капли стали крупнее, тяжелее. Потом небо раскололось, и на землю обрушилась стена воды.

Юки вышла из-под навеса. Дождь залил её с головы до ног за секунду. Она подняла лицо к небу, открыла рот, и вода потекла по языку, по горлу, внутрь.

Она стояла и не боялась.

Слёзы смешались с дождём, но Юки не знала, плачет она или небо.

---

На третье утро она спустилась в деревню.

Дождь всё ещё шёл — ровный, щедрый. Колодцы, которые ещё вчера были пустыми, сегодня переполнились. Поля превратились в грязь — чёрную, жирную, пахнущую жизнью.

На окраине её встретил Хару.

Он сидел на крыльце, мокрый, с красными глазами — не спал всё это время. Увидел Юки, вскочил, побежал, но на полпути остановился.

— Ты... — Он всматривался в её лицо, искал перемены. — Что с тобой?

— Всё хорошо, — ответила Юки. — Дождь идёт.

— Я вижу. Но ты... ты какая-то другая.

Она хотела сказать: «Я не помню, как выглядит река». Но промолчала. Как объяснить брату, что страх, который жил в ней шестнадцать лет, исчез, а на его месте — пустота, в которой даже эхо не отзывается?

Вместо этого она обняла его. Хару был мокрым и тёплым, и Юки вдруг поняла, что помнит его запах — мальчишеский, с нотками дыма и трав.

Дождь заглушил всё.

Из домов выходили люди. Смотрели на неё, на дождь, снова на неё. Старуха Мицу упала на колени прямо в грязь.

— Святая, — прошептала она. — Живая святая.

Кто-то подхватил. Кто-то заплакал. Дети бегали по лужам и визжали от восторга.

Юки прошла мимо всех, зашла в дом. Мать спала — впервые без кашля. Щёки у неё порозовели, дыхание стало ровным.

«Она исцелилась, — подумала Юки. — Дух сказал, что она исцелится. Но не потому, что он послал чудо. А потому, что ей больше не о чем тревожиться».

Она села на пол, прислонилась к стене и закрыла глаза.

В мысленном доме горел свет только в шести комнатах. Дверь номер один была замурована навсегда. Юки подошла к ней, положила ладонь на холодный камень.

«Прощай, — подумала она. — Я не буду по тебе скучать».

Но это была ложь. Пустота уже начала ныть — тихо, но настойчиво, как зубная боль после удаления.

Дождь за окном всё шёл. И Юки впервые за много лет не боялась, что он затопит всё вокруг.

Она боялась только одного: что захочет отдать ещё.

Глава 4. Святая

Дождь лил три дня.

Не переставая, не ослабевая, словно небо решило вылить на землю всё, что копило месяцами. Вода текла по улицам Уэды мутными потоками, смывая пыль, грязь, старые следы и вместе с ними — страх. Люди выходили из домов и стояли под дождём с поднятыми лицами, открытыми ртами. Дети визжали и бегали по лужам, старики плакали.

Колодец во дворе Юки наполнился до краёв на второй день. Хару вытащил ведро, полное до блеска чистой воды, и долго смотрел на неё, не веря.

— Пить можно? — спросил он.

— Можно, — ответила Юки.

Она стояла на крыльце, глядя, как дождь заливает огород. Мать спала уже третьи сутки — не тревожным сном, а глубоким, здоровым, каким не спала годами.

На третий день к полудню дождь стих. Небо прояснилось, и впервые за многие недели выглянуло солнце — бледное, осеннее, но тёплое. Юки вышла за ворота.

Деревня преобразилась.

Улицы превратились в реки грязи, но эта грязь была живой. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — тем самым сладким запахом, который бывает после хорошей грозы. На востоке, над горами, вставала радуга — бледная, но настоящая.

— Юки! — окликнул её голос.

Она обернулась. Прямо перед ней, на коленях в грязи, стояла старуха Мицу. Глаза её, мутные и белые по краям, были полны слёз.

— Святая, — прошептала Мицу. — Ты спасла нас.

— Встаньте, — сказала Юки. — Не надо.

— Надо. Ты принесла дождь. Ты отдала себя горе. — Мицу схватила её за руку, прижалась мокрым лицом к пальцам. — Теперь ты наша святая.

Юки хотела ответить, но не успела. Из соседних домов выходили люди. Смотрели на неё, на небо, снова на неё. Кто-то опускался на колени, кто-то просто стоял и кланялся. Дети тянули руки, чтобы коснуться её одежды.

Она стояла посреди улицы, окружённая толпой, и чувствовала только одно: пустоту. Внутри было тихо. Ни гордости, ни смущения, ни радости. Только странное, невесомое спокойствие, как после долгой болезни, когда уже не помнишь, каково это — быть здоровым.

---

Кэндо пришёл к ней вечером.

Он был без свиты, один. Стряхнул грязь с сандалий на пороге, оглядел дом — бедно, темно, пахнет травами и старой циновкой.

— Юки, — сказал он, не называя её святой. — Старейшины хотят поговорить с тобой.

— О чём?

— О твоём новом положении.

Она вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь — мать спала. Хару сидел на ступеньках и точил нож. Он бросил на Кэндо хмурый взгляд, но промолчал.

— Я не просила никакого положения, — сказала Юки.

— Ты спасла деревню. Это не забывается. — Кэндо говорил ровно, без подобострастия. — Старейшины решили: ты получишь лучший дом. Тот, что у храма, где раньше жил староста. И долю риса с каждого поля.

— Я не хочу чужого риса.

— Это не чужой рис. Это твоя доля. — Кэндо помолчал. — Ты не понимаешь, что сделала. Люди видели, как ты уходила на гору. Видели, как пошёл дождь. Теперь они верят, что ты можешь говорить с духом. И если ты откажешься от даров, они обидятся. Решат, что ты считаешь их дары грязными.

Юки посмотрела на него. В сумерках его лицо казалось вырезанным из дерева — жёстким, неподвижным.

— А ты? — спросила она. — Ты тоже считаешь меня святой?

Кэндо не ответил. Только посмотрел на неё долгим взглядом и ушёл, не попрощавшись.

— Он не верит, — сказал Хару, когда шаги стихли. — Но боится.

— Чего?

— Что ты скажешь духу убрать его. Или что дождь кончится, если он тебя обидит.

Юки села рядом с братом. Нож в его руках скользил по камню — вжик, вжик, вжик.

— А ты во что веришь? — спросила она.

Хару остановился. Посмотрел на неё — долго, изучающе.

— Я верю, что ты какая-то пустая, — сказал он. — Ты ушла на гору и вернулась... не моей сестрой. Ты смотришь на меня, но не видишь. Ты улыбаешься, но не чувствуешь.

Юки хотела возразить. И не смогла.

Он был прав.

---

На следующий день её переселили в дом старосты.

Это было большое строение из тёмного дерева, с резными ставнями и каменным очагом посреди главной комнаты. Пол здесь не скрипел, крыша не протекала, а в кладовой нашлись мешки с рисом, бобами и сушёной рыбой — такие запасы, о которых Юки не могла и мечтать.

— Теперь это твоё, — сказала соседка Аки, помогая перетаскивать вещи. — Всё твоё.

— А где будет жить прежний староста?

— Он умер зимой. Дом стоял пустой.

Юки прошла по комнатам. В каждой пахло деревом и ладаном — староста был благочестивым человеком. На стене висел свиток с изображением будды, под ним — маленький алтарь с угасшими свечами.

«Будда не помог деревне, — подумала Юки. — Будда не послал дождь. А я послала. Или не я, а дух с горы».

Она не знала, что с этим делать. И чувствовала только пустоту.

Мать перенесли на следующий день. Она проснулась, когда Хару и двое соседей несли её циновку через улицу. Открыла глаза, посмотрела на небо, на новый дом, на дочь.

— Юки, — позвала она.

— Я здесь.

Мать протянула руку. Юки взяла её. Ладонь была тёплой, сухой — без той липкой испарины, которая мучила её последние недели.

— Ты спасла меня, — сказала мать. Глаза у неё были странными — не благодарными, а восторженными. Почти безумными. — Это чудо. Ты — чудо.

— Я твоя дочь, — тихо сказала Юки.

— Ты больше чем дочь. Ты святая.

Юки отпустила руку.

В мысленном доме, в комнате номер два, где хранилось лицо матери — молодой, смеющейся, с волосами, собранными в узел, — что-то изменилось. Краски стали бледнее. Словно изображение выцвело на солнце.

---

Подарки не прекращались.

Кто-то принёс тёплую куртку из овечьей шерсти. Кто-то — глиняный кувшин, расписанный синей краской. Кто-то — мешочек с солью, которая в Уэде была дороже риса. Дети оставляли на пороге цветы — полевые астры, единственное, что ещё цвело в эту засуху.

Юки принимала всё с одинаковым выражением лица: вежливым, благодарным — и пустым. Она не чувствовала радости от подарков. Не чувствовала стыда за то, что берёт. Не чувствовала ничего.

На пятый день после возвращения к ней пришла Рин.

Рин была её подругой детства — той, с которой они бегали в лес за грибами, прятались от взрослых в старом амбаре, шептались о мальчиках. После того как Юки начала ухаживать за больной матерью, они виделись реже, но Рин иногда забегала — принести лепёшек, рассказать новости.

Сегодня Рин стояла на пороге с огромной корзиной, полной хурмы.

— Это тебе, — сказала она, чуть дыша. — Я собрала в роще на восточном склоне. Они сладкие.

— Спасибо, — ответила Юки. — Заходи.

Рин вошла, огляделась. Взгляд её скользил по резным ставням, каменному очагу, свиткам на стенах — и становился всё тяжелее.

— Тебе повезло, — сказала она, ставя корзину.

— Да.

— Ты теперь в лучшем доме. С рисом, новыми вещами. Тебя все называют святой.

Юки не ответила. Рин посмотрела на неё — и в её глазах мелькнуло что-то колючее, острое.

— А ты не изменилась, — сказала Рин. — Совсем. Как будто тебе всё равно.

— Мне всё равно, — честно ответила Юки.

Рин замерла. Потом криво улыбнулась.

— Счастливая. Мне бы твоё спокойствие.

— Оно не стоит того, — сказала Юки. — Поверь.

Рин не поверила. Ушла, не попрощавшись.

---

В тот же день на площади появилась Странница.

Юки вышла за водой к общему колодцу — свой, новый, стоял во дворе, но ей захотелось пройтись. Деревня ожила. Люди работали в полях, засевая рисом влажную землю. Дети играли в грязи. Старики грелись на солнце.

И посреди этой суеты — женщина в тёмной одежде, сидящая на камне у храма.

Юки узнала её не сразу. Что-то мелькнуло в памяти — мокрый след на камне, белые глаза, молодой голос из старческого рта. Но воспоминание было смутным, как сон после пробуждения.

Женщина смотрела прямо на неё.

Юки остановилась. Расстояние было шагов двадцать, но она чувствовала взгляд — тяжёлый, знающий.

— Кто это? — спросил Хару, подходя сзади. Он увязался за ней, как щенок, — с тех пор как она вернулась с горы, он боялся оставлять её одну.

— Не знаю, — ответила Юки.

Но внутри, глубоко в пустоте, что-то шевельнулось. Не страх — скорее, смутное беспокойство, как будто она забыла что-то важное.

Женщина поднялась, кивнула Юки и исчезла в толпе.

— Странная какая, — сказал Хару. — Одежда не наша. И глаза...

— Что глаза?

— Белые. Как у слепой. Но она смотрела.

Юки пошла к колодцу. Вода в ведре отражала небо — чистое, голубое, без единого облака.

«Я её уже видела, — подумала она. — Там, на горе. У ручья».

Но память отказывалась выдавать подробности. Только образ — старуха, травы, мокрый след. И больше ничего.

— Юки? — позвал Хару. — Ты побледнела.

— Всё хорошо, — сказала она. — Просто показалось.

Она подняла ведро и пошла домой. Спиной чувствовала взгляд — оттуда, где только что сидела женщина.

Но когда обернулась, на камне никого не было.

---

Ночью Юки не спала.

Она лежала на новой циновке, в новой комнате, под крышей, и смотрела в потолок. Хару спал рядом — он попросился остаться, и она не отказала.

Мысленный дом стоял тихим. Шесть дверей. Шесть комнат. Одна замурована навсегда.

«Я святая, — подумала Юки. — Я принесла дождь. Мать здорова. У меня есть дом, рис, уважение. Всё, о чём я мечтала».

Она закрыла глаза и попыталась почувствовать счастье.

Ничего.

Пустота, которая появилась после сделки, росла. Не как боль — как отсутствие. Ты не чувствуешь, что потерял что-то, пока не пытаешься этим воспользоваться. Юки попыталась вспомнить, как боялась воды, — и не смогла. Попыталась представить лицо матери до болезни — и увидела только бледную, восторженную женщину, которая называет её чудом.

«Я отдала страх, — думала она. — Но, кажется, вместе с ним отдала что-то ещё».

Где-то в глубине дома скрипнула половица. Юки приподнялась. В окно светила луна — полная, жёлтая, похожая на глаз.

За окном никого не было.

Но на подоконнике лежал мокрый лист — кленовый, с каплями воды. Откуда он взялся? Дождь кончился два дня назад. Ветра не было.

Юки взяла лист. Он был холодным, влажным.

И вдруг ей показалось, что кто-то шепчет её имя — издалека, с горы. Голос старухи. Или духа. Или её собственной пустоты.

— Ты ещё вернёшься, — прошептал голос. — Они заставят.

Юки выбросила лист в окно и легла обратно.

До утра она не сомкнула глаз.

Хару спал рядом и видел сны. В его сне сестра улыбалась — по-настоящему, как раньше. Но когда он проснулся, она сидела на циновке с каменным лицом и смотрела в стену.

— Юки? — позвал он.

Она повернулась. Глаза у неё были пустые, как два высохших колодца.

— Всё хорошо, — сказала она. — Мне просто нужно привыкнуть.

Хару не поверил. Но промолчал.

А на пороге нового дома уже ждали первые просители — крестьяне, которые хотели, чтобы святая поговорила с духом об урожае, о здоровье, о дожде на следующей неделе.

Юки встала и пошла открывать дверь.

Мысленный дом ждал.

Глава 5. Первая трещина

Волки пришли на десятый день после дождя.

Сначала пропала овца у старухи Мицу, единственная, которую она не зарезала во время засухи. Нашли клочья шерсти у северной околицы.

— Волк, — сказал пастух Ёси, разглядывая следы. — Крупный. И не один.

На следующую ночь волки забрали трёх овец у плотника Таро. На третью — задрали телёнка в общем загоне. Крови было много, и крики животных разбудили полдеревни.

Мужики вышли с вилами и факелами, но волков уже не нашли. Только следы — большие, с глубокими отпечатками когтей, уходящие в сторону горы Тэнгу.

— Они спустились с горы, — сказал Кэндо на утренней сходке. — Там, наверху, после дождя расплодились зайцы. А теперь зайцы кончились, и волки пошли вниз.

— Что делать? — спросил Таро. У него было лицо человека, который потерял не просто овец, а половину своего достатка.

— Охотиться. Выставить караулы по ночам. И... — Кэндо помедлил, и все поняли, что он скажет дальше. — Попросить святую поговорить с горой.

Взгляды обратились к Юки.

Она стояла в задних рядах, в тени храма, и смотрела на Кэндо. Внутри было пусто — как всегда в последние дни. Но где-то на периферии этой пустоты зажёгся маленький огонёк: она знала, что это значит. Снова идти на гору.

— Юки, — позвала соседка Аки. — Ты можешь попросить духа убрать волков. Ты же святая.

— Я не святая, — сказала Юки. — Я просто человек, который сходил на гору.

— И после этого пошёл дождь! — крикнул кто-то из толпы. — Ты можешь всё!

Юки посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Ничего не дрогнуло внутри.

— Я подумаю, — сказала она и ушла.

---

Дома её ждала мать.

Она уже вставала с циновки, ела, даже пыталась помогать по хозяйству — но делала это с такой торжественностью, будто каждое движение было священнодействием. Сегодня она сидела у очага и перебирала рис, отделяя хорошие зёрна от пустых.

— Я слышала, — сказала мать, не поднимая головы. — Про волков.

— И что?

— Ты должна пойти на гору.

Юки остановилась в дверях.

— Ты просишь меня снова отдать свои эмоции.

— Я прошу тебя спасти деревню. — Мать подняла голову. Глаза у неё были всё такими же — восторженными, почти безумными. — Ты можешь это сделать. Уже сделала однажды. Дух слушает тебя.

— Дух слушает любого, кто готов заплатить.

— Так заплати! — Мать повысила голос. — Что для тебя какие-то чувства? Ты жива. Твоя мать жива. Твой брат жив. Разве этого мало?

Юки хотела ответить: «Мало. Потому что я уже не помню, как боялась воды. И если отдам ещё, не вспомню, как любила». Но слова застряли в горле.

Она вышла во двор. Хару сидел на крыльце и строгал палку — делал себе новый лук.

— Не ходи, — сказал он, не глядя на неё.

— Почему?

— Потому что каждый раз ты возвращаешься всё более пустой. Я вижу. Не слепой.

— Если я не пойду, волки перережут овец. Зимой людям нечего будет есть.

— Люди сами справятся. У нас есть ружьё — у Кэндо, старое, но стреляет. Можно караулы поставить.

— Кэндо не даст ружьё. Он хочет, чтобы я пошла.

Хару отложил нож и посмотрел на неё. В его глазах была такая боль, какой Юки не видела даже в день смерти отца.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нельзя. Дух принимает только добровольную жертву. Если ты придёшь, он может забрать и тебя.

— Пусть забирает.

Юки села рядом, положила голову ему на плечо. Хару пах деревом и потом — мальчишеский, живой запах, который она боялась забыть.

«Я уже забыла, каким ты был младенцем, — подумала она. — Не хочу забыть, какой ты есть».

Но она знала, что пойдёт.

---

На гору она поднялась на следующее утро.

Шла одна, как в первый раз. Хару хотел провожать, но она ушла затемно, пока он спал. Оставила записку на циновке: «Вернусь через два дня. Не ищи».

Тропа изменилась. После дождей лес стал влажным, пахнущим прелыми листьями и мокрой корой. Криптомерии стояли зелёными, и сквозь их кроны пробивалось солнце — не серое, а настоящее, золотистое.

Юки шла быстро, не оглядываясь. Страха не было — не только потому, что она отдала его, но и потому, что она уже знала дорогу. Лес больше не смотрел на неё. Или смотрел, но без враждебности — скорее, с любопытством.

У ручья она остановилась. Того самого, где встретила странную старуху. Ручей теперь шумел — вода бежала по камням, бурлила, пенилась. Юки опустилась на колени, зачерпнула ладонями.

Холодно. Вкусно. И ни капли страха.

Она напилась, умылась и пошла дальше.

---

На алтаре её уже ждали.

Дух сидел на плоском камне, поджав под себя ноги, как настоящий монах на медитации. Сегодня он не прятал лицо — капюшон был откинут, и Юки впервые увидела его по-настоящему.

Бритая голова. Тонкие, строгие черты. И глаза — закрытые, плотно сомкнутые веки, как у спящего. Он мог бы быть красивым, если бы не эта полная, абсолютная неподвижность лица. Казалось, мышцы забыли, как двигаться.

— Ты снова здесь, — сказал дух. — Я знал, что ты вернёшься.

— Откуда?

— Люди всегда возвращаются. Первый раз — из страха. Второй — с надеждой. Третий — по привычке. Какая у тебя сейчас беда?

— Волки, — сказала Юки. — Они спустились с горы. Деревня просит меня прогнать их.

— И ты хочешь, чтобы я сделал это?

— Да.

— Цена — воспоминание. Самое радостное.

Юки замерла.

— Самое радостное?

— Ты слышала. В прошлый раз ты отдала страх. Теперь я возьму радость. Так работает равновесие. Если будешь отдавать только боль, станешь пустой оболочкой без чувств. Радость балансирует.