Играя в Бога

Олли Улиш

Играя в Бога

Глава 1. Засуха

Земля трескалась.

Юки стояла на краю поля и смотрела на бурые разломы, уходящие в бесконечность. Трещины были широкими — в них можно было просунуть два пальца. Ещё месяц назад здесь колосился рис, пусть тощий, жёлтый, но хоть какой-то. Теперь даже сорняки сдались.

— Три недели без дождя, — сказал кто-то за спиной.

Она обернулась. Старуха Мицу держала на руках мёртвого цыплёнка — тот высох до состояния мумии. Глаза у Мицу были мутными, белыми по краям, и Юки подумала, что старуха скоро тоже высохнет. Как поле и колодец.

— Три месяца без нужной нам влаги, — поправила Юки тихо.

Мицу не услышала или сделала вид. Побрела к деревне, оставляя за собой цепочку мелких следов.

Юки осталась одна. Ветер нёс горячую пыль, и небо было серым пологом, под которым задыхалось всё живое. Она подняла взгляд к горе Тэнгу. Та возвышалась на севере, тёмная, с обожжёнными склонами — прошлым летом там ударила молния, и сосны горели три дня. Теперь гора стояла голая, похожая на спящего зверя.

«Говорят, там живёт дух», — вспомнились детские рассказы. Тогда она смеялась.

Сейчас смеяться совершенно не хотелось.

---

Дом Юки стоял на окраине, ближе всех к таинственной горе. Отец построил его двадцать лет назад, когда деревня ещё была прекрасна и когда дожди шли, как по расписанию. Теперь крыша прохудилась, но чинить не имело смысла — дождей всё равно не было.

Внутри пахло отваром трав и чем-то сладковато-гнилым. Юки вошла, повесила соломенную шляпу на гвоздь. Из комнаты матери донёсся кашель — тот самый, сухой, с металлическим призвуком, от которого у Юки холодели пальцы.

— Мам, я принесла воду.

Она зашла в комнату. Мать лежала на циновке, укрытая старым одеялом. Лицо её было белым, как бумага для рисования, только под глазами залегли тёмные круги. На губах — капельки крови. Юки опустилась на колени, поднесла чашку.

— Пей.

Мать сделала глоток, другой. Потом закрыла глаза и прошептала:

— Хару прибегал. Говорит, старейшины собирают сход у храма.

— Знаю.

— Ты должна пойти.

— Я не старейшина и не мужчина. Меня не пустят.

Мать открыла глаза. В них было что-то липкое, тревожное — то, что Юки видела в последние дни всё чаще.

— Пустят. Речь пойдёт о тебе.

Сердце кольнуло. Юки выпрямилась, поправила одеяло.

— С чего ты взяла?

— Старуха Мицу сказала Хару. Кэндо вчера допрашивал её, сколько воды осталось в нашем колодце.

Юки молчала. Колодец во дворе действительно был самым глубоким в деревне — отец копал его для себя, не для всех. И сейчас в нём ещё оставалось ведро, может, два. Общий колодец пересох на прошлой неделе.

— Я схожу, — сказала она. — Не волнуйся.

Мать хотела ответить, но новый приступ кашля скрутил её. Юки ждала, пока он пройдёт, потом вышла. На пороге столкнулась с Хару.

Брат стоял, тяжело дыша — бежал от храма. Ему было четырнадцать, но выглядел на двенадцать: недоедание, вечная усталость, плечи, обгоревшие на солнце. Глаза — испуганные.

— Юки, они хотят возобновить ритуал, — выпалил он. — На горе Тэнгу. Говорят, раньше люди приносили себя в жертву, и шли дожди.

— Кто говорит?

— Все. Кэндо, старейшины. Они не хотят больше ждать.

Юки прислонилась к косяку. Сердце теперь колотилось ровно, без паники — так бьётся зверь, когда понимает, что загнан.

— Выберут самого слабого, — сказала она тихо.

Хару схватил её за руку.

— Ты не слабая.

— Я женщина. У меня нет мужа. Мать больна. У нас меньше всех риса. Что, по-твоему, это значит?

Хару отпустил руку. Глаза у него стали влажными, но он не заплакал — уже давно не плакал, с тех пор как отец умер.

— Я не дам тебе пойти, — сказал он твёрдо.

Юки ничего не ответила. Она смотрела на гору.

---

Воспоминание пришло без спроса, как всегда в минуты тишины.

Ей семь лет. Река Кину после ливня — мутная, злая, с пеной на перекатах. Она поскользнулась на камне, и течение подхватило её, закрутило, понесло. Вода залила рот, нос, глаза. Она помнила зелёную тьму, пузырьки воздуха, уходящие вверх, и мысль — короткую, как удар: «Так вот как это бывает».

Потом чьи-то руки. Мать — в воде, в одежде, с дикими глазами — тащит её к берегу. На берегу она откашливает воду, плачет, обнимает мать. А мать шепчет: «Никогда больше. Никогда больше не подходи к реке».

После того дня Юки не могла смотреть на воду. Не то чтобы боялась — боязнь была глубже, в костях. Лужа после дождя вызывала головокружение. Звук льющейся воды — тошноту. Она перестала мыться в реке, как все деревенские, и тёрла себя мокрой тряпкой в сарае, закрыв глаза.

Мать винила себя. Юки не винила никого.

Воспоминание жило в ней пульсирующим комком — самым ярким из всего, что у неё было. Она знала: если бы не тот день, она не боялась бы воды. Но тогда мать, возможно, не прыгнула бы за ней. И что лучше — страх или смерть?

Она так и не решила.

---

Храм стоял в центре деревни — старое здание из тёмного дерева, с драконом на коньке крыши. Дракон когда-то был золотым, но краска облупилась, и теперь он смотрел в небо слепыми глазами.

Юки пришла, когда солнце уже садилось. У храма толпились крестьяне — человек сорок, почти всё взрослое население Уэды. Женщины стояли сзади, мужчины — впереди. Старейшины сидели на ступенях: трое древних стариков и Кэндо.

Кэндо был не старым — лет пятьдесят, коренастый, с тяжёлыми руками. Он не был старейшиной по крови, но стал им после того, как три года назад организовал общинную молотьбу и спас урожай. Люди его слушались. Юки его не любила.

— Мы собрались, потому что ждать больше нельзя, — начал Кэндо без предисловий. — Дождя нет. Колодцы пусты. Скот дохнет. Если ничего не изменится через месяц, мы начнём умирать.

Кто-то зашумел. Кэндо поднял руку.

— Есть старый способ. Гора Тэнгу помнит его. Раньше, когда земля сохла, один из нас поднимался на алтарь и отдавал себя духу горы. Дождь приходил на третий день. Так делали наши деды и прадеды.

— И они умирали? — спросил плотник Таро.

— Они становились жертвой. Дух забирал их жизнь в обмен на дождь. Это великая честь.

Юки смотрела на Кэндо. Он не смотрел на неё — слишком старательно.

— Выберут самого слабого, — сказала женщина из толпы. Юки узнала голос — соседка Аки.

Кэндо покачал головой.

— Нет. Выберут добровольца. Тот, кто пойдёт сам, — его жертва будет угодна духу.

Наступила тишина. Юки почувствовала, как взгляды начали скользить в её сторону. Один, другой, третий. Мать была права.

После схода она подошла к Кэндо. Он стоял у храма, закуривал трубку.

— Ты знаешь, что я пойду, — сказала она без приветствия.

Кэндо выдохнул дым.

— Знаю.

— Моя мать умрёт без меня.

— Твоя мать умрёт без дождя. Или ты предпочитаешь смотреть, как она умирает медленно?

Юки сжала кулаки.

— Ты трус. Не хочешь сам пойти, поэтому выбираешь меня.

— Я выбираю того, кто даст деревне шанс. — Кэндо посмотрел на неё впервые за вечер. Глаза у него были холодные, как камни на дне пересохшей реки. — Или ты откажешься? Скажешь людям: «Я не пойду, пусть моя мать и ваши дети умирают»?

Юки не ответила. Повернулась и ушла.

---

Вечером она сидела на крыльце и смотрела на гору. Хару уложил мать спать и теперь стоял за спиной, не решаясь подойти.

— Ты не пойдёшь, — сказал он наконец. Это было не вопросом.

Юки молчала. Внутри неё был дом — мысленный дом, который она построила давно, сама не зная зачем. В том доме были комнаты. В одной жило воспоминание о матери, вытаскивающей её из реки. В другой — первый поцелуй с мальчиком, который ушёл из деревни три года назад. В третьей — как она держала на руках Хару-младенца и чувствовала, что готова умереть за этого крошечного, сморщенного крикуна.

Были и другие комнаты. Всего семь. Семь самых сильных воспоминаний, которые делали её собой.

Сейчас она смотрела на одну из них — ту, где вода. И чувствовала, что готова открыть дверь.

— Я не боюсь смерти, — сказала Юки вслух. — Я боюсь смотреть, как все умирают.

Хару сел рядом. Положил голову ей на плечо.

— Я не дам тебе идти.

— Ты не сможешь меня остановить.

Он заплакал. Тихо, по-мальчишески, всхлипывая в рукав. Юки обняла его и подумала: «Сделаю это ночью, когда все уснут».

Гора Тэнгу темнела на фоне серого неба. Где-то там, на вершине, был каменный алтарь. На горе жил дух, который забирал жизнь и давал дождь.

Юки не верила в духов. Но верила в то, что если она не пойдёт, её мать умрёт через неделю, Хару — через месяц, а сама она — вслед за ними, от голода или от руки соседа, который решит, что она съела лишнюю горсть риса.

Мысленный дом осветился изнутри. Юки открыла дверь комнаты со страхом воды и вошла.

Внутри было темно. И пахло рекой.

Глава 2. Отчаянный шаг

Тропа на гору Тэнгу начиналась сразу за домом Юки.

Она знала эту тропу с детства. В детстве они с Хару бегали сюда за грибами, хворостом, за первыми цветами весной. Тогда лес был другом — шумным, зелёным, полным птиц и белок. Сейчас, в предрассветных сумерках, он казался чужим.

Юки шагнула под полог деревьев, и тишина накрыла её, как вода.

Нет. Не надо думать о воде.

Она пошла быстрее. Под ногами хрустела сухая хвоя — дождей не было так долго, что земля превратилась в пыль. Сосны стояли редкие, обожжённые прошлым пожаром, с чёрными стволами и редкими зелёными лапами на самых макушках. Между ними висел туман — не тот, белый и мягкий, а серый, липкий, пахнущий гнилью.

Юки остановилась перевести дух. Обернулась.

Деревни уже не было видно — только серая пелена внизу и ни одного огонька. Казалось, она ушла не на полчаса, а на сотню лет.

«Ты могла бы вернуться», — шепнул внутренний голос.

«А смысл?» — ответила она.

Голос замолчал. Юки пошла дальше.

---

Через час лес стал другим.

Сосны исчезли, уступив место старым криптомериям — таким огромным, что их кроны смыкались над головой сплошным тёмным сводом. Света почти не было. Юки приходилось ощупывать тропу ногами, чтобы не споткнуться о корни.

Она помнила эту часть горы по рассказам стариков. Здесь, говорили они, кончается мир людей и начинается мир духов. Если войдёшь — назад дороги нет.

Юки вошла.

И сразу почувствовала, что лес смотрит.

Не то чтобы она видела глаза. Просто воздух стал плотным, как студень. Каждый шаг давался с трудом. То справа, то слева, а иногда прямо за спиной раздавались шаги — чёткие, ритмичные, как у человека, который идёт следом, но не близко.

Она трижды оборачивалась. Никого.

— Есть кто? — позвала она. Голос прозвучал глухо, словно она кричала в подушку.

Тишина. Потом шаги — уже ближе. Юки замерла. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя не бежать.

«Если это дух, — подумала она, — он хочет, чтобы я испугалась. Не показывай страха».

Она продолжила идти. Шаги отстали.

---

Через полчаса тропа вывела к ручью.

Ручей был почти сухим — только на дне блестела тонкая плёнка воды, собираясь в мелкие лужицы между камнями. Юки остановилась, почувствовав, как пересохло горло. Фляга была почти пуста — она взяла немного, не надеясь найти воду на горе.

Девушка опустилась на колени, достала флягу, хотела зачерпнуть.

И тут увидела её.

На другом берегу ручья, на плоском камне, сидела старая женщина. Она перебирала травы — разложила их перед собой на тёмной ткани и сосредоточенно раскладывала по кучкам. Одежда на ней была странной: не крестьянская, не городская — что-то длинное, тёмное, с вышитыми узорами, которые Юки никогда раньше не видела.

Женщина подняла голову. Глаза у неё были светлыми — почти белыми, как у слепой, но она смотрела точно на Юки.

— Здравствуй, — сказала старуха. Голос оказался молодым — это было неправильно, жутковато.

— Здравствуйте, — ответила Юки. — Вы... вы кто?

— Странница. — Женщина усмехнулась. — Или просто бабка, которая собирает травы. Какая тебе разница?

Юки не знала, что ответить. Она посмотрела на ручей, потом снова на старуху.

— Вы живёте здесь? На горе?

— Живу везде. — Женщина взяла одну из трав, понюхала, отложила. — Ты идёшь к алтарю?

Сердце снова кольнуло.

— Откуда вы...

— Я много чего знаю. — Старуха поднялась. Она была ниже Юки на голову, но смотрела сверху вниз — странный, невозможный взгляд. — Хочешь совет?

Юки кивнула.

— Можно продать не только своё, — сказала женщина. — Своё — дороже, чужое — дешевле. Но иногда дешёвое лучше, чем ничего.

— Я не понимаю.

— Поймёшь потом. Если останешься жива.

Женщина шагнула в сторону, и туман сомкнулся вокруг неё. На секунду Юки показалось, что она видит сквозь дымку чей-то силуэт — высокий, тонкий, непохожий на старуху. А потом ничего.

Остался только мокрый след на камне — там, где сидела женщина. Но ручей был сухим.

Юки потрогала след. Пальцы стали влажными.

«Мне это приснилось, — подумала она. — Я брежу от голода и страха».

Она заставила себя встать и пойти дальше. Ручей остался позади.

---

К алтарю она вышла через час.

Место было странным — круглой формы, выложенное грубыми камнями, поросшими мхом. Мох был сухим, бурым, но на ощупь — тёплым. В центре круга лежал плоский камень, чёрный, с выемкой посередине — выемка была гладкой, отполированной до блеска.

Кровь, поняла Юки. Сюда стекала кровь.

Она обошла алтарь по кругу. Никаких следов жертв — ни костей, ни старых вещей. Только камни, мох и тишина.

Тишина здесь была особенной. Не та, что в лесу — пугливая, с шагами и шорохами. А абсолютная, как в могиле. Юки слышала биение своего сердца, движение крови в ушах, даже скрип песка под подошвами.

Она села на плоский камень. Выемка для крови оказалась прямо под её правой рукой — достаточно протянуть ладонь и полоснуть чем-нибудь острым.

«Что теперь? — подумала она. — Ждать? Звать?»

Она не знала ритуала. Старейшины не рассказывали — говорили только, что жертва должна прийти сама и отдать себя без принуждения. Может, дух сам явится. А может быть, надо умереть.

Она достала из узелка маленький нож — взяла с собой, чтобы резать хворост, но теперь поняла, для чего он действительно нужен.

«Если никто не придёт до утра, я перережу себе вены», — решила она спокойно. Удивительно, как легко давалось это решение. Страх смерти исчез где-то по дороге — может, в том тёмном лесу, может, у ручья со странной старухой.

Она положила нож рядом с собой и закрыла глаза.

---

Она не звала его, но он пришёл сам. Те же деревянные стены, тот же тёплый свет из ниоткуда. Семь дверей — семь комнат с самыми важными воспоминаниями.

Она стояла в коридоре и смотрела на дверь номер один — ту, где вода. За дверью было тихо. Обычно оттуда доносился шум — плеск, крики, её собственное задыхающееся «нет». Сейчас — ничего.

«Я скоро открою её, — подумала Юки. — Или дух откроет сам».

Она прошла мимо других дверей. За одной — лицо матери, молодой, смеющейся. За другой — Хару-младенец на руках, тёплый, пахнущий молоком. За третьей — первый поцелуй, быстрый, неуклюжий, на сеновале.

Если я умру, всё это умрёт вместе со мной. — Мысль не испугала.

Она не знала, можно ли торговаться с духом. Но почему-то была уверена — можно.

Глава 3. Встреча с божеством

Она сидела на плоском камне уже несколько часов.

Солнце давно поднялось над вершиной, но не принесло тепла — только серый, бессильный свет, который застревал в ветвях криптомерий и не доходил до земли. Юки продрогла до костей. Одежда, промокшая от ночной росы, прилипла к телу, и каждый порыв ветра заставлял её мелко дрожать.

Нож лежал рядом. Она брала его в руки трижды — и трижды откладывала.

«Ещё немного», — говорила она себе. — «Если никто не придёт к полудню...»

Но она не знала, кто должен прийти. Дух? Смерть? Или просто тишина, которая уже начала сводить её с ума?

Она закрыла глаза и попыталась не думать. О матери, о Хару, о том, что будет, если она вернётся ни с чем. Мысленный дом стоял пустым — все семь дверей были заперты, и она не решалась войти ни в одну.

Где-то в глубине леса каркнул ворон. Один раз. И замолчал.

— Ты пришла не с ненавистью.

Голос прозвучал у неё над ухом. Юки подскочила, выронив нож. Он звякнул о камень и упал в траву.

Никого.

— Кто здесь? — спросила она, озираясь.

— Тот, кого ты ищешь.

Голос был низким, сухим, без единой эмоции — как если бы говорила сама земля. Он шёл не из леса и не с неба, а отовсюду сразу, и от этого у Юки заложило уши.

— Покажись, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Зачем?

— Чтобы я знала, с кем говорю.

Тишина. Потом воздух перед алтарём начал меняться — не то чтобы сгущаться, скорее, сгибаться, как ткань под пальцем. Юки увидела тень, которая не была тенью, силуэт, который не отбрасывал света.

Высокий человек в тёмных одеждах.

— Я — дух этой горы, — сказал силуэт. — Был человеком, монахом. Зови как хочешь. Многие звали Божеством. Некоторые — Пожирателем.

— Ты ешь людей? — спросила Юки.

— Нет. Я ем воспоминания.

Он сделал шаг вперёд, и Юки почувствовала холод — не физический, а тот, что пробирается под кожу и замораживает мысли. Она вскочила с камня, но не побежала.

— Ты пришла не с ненавистью, — повторил дух. — Почему?

Юки сглотнула.

— А должна была?

— Обычно приходят с ненавистью. К деревне, которая выбрала их. К судьбе, которая обрекла. К богам, которые молчат. Ты пришла... такая спокойная. Это странно.

— Я не ненавижу деревню. Засуха не их вина.

— А твоя мать? Она ведь не остановила тебя.

Юки замолчала. Дух ждал.

— Она больна, — сказала наконец Юки. — Она не могла остановить меня, даже если бы хотела.

— А хотела бы?

— Не знаю. — Юки опустила глаза. — Может, и нет. Может, она тоже хочет дождя.

Дух издал звук, похожий на смех, но в нём не было веселья — только сухая, потрескавшаяся ирония.

— Люди всегда хотят дождя. Но никто не хочет платить.

---

— Расскажи мне, — сказал дух, садясь на камень напротив неё — так, будто они были старыми знакомыми. — Расскажи о засухе. О матери. О том, почему ты здесь.

Юки села обратно. Руки всё ещё дрожали, но голос слушался.

— Дождя не было три месяца, — начала она. — Колодцы пересохли. Рис не взошёл. Люди начали болеть — сначала старики, потом дети. Моя мать кашляет кровью уже вторую неделю.

— И ты решила, что твоя смерть спасёт их?

— Старейшины сказали: нужна добровольная жертва на горе. Раньше так делали, и шли дожди.

— Раньше... — Дух снова издал свой сухой смешок. — Раньше люди верили, что земля стоит на трёх китах. Люди умирали от чумы, потому что мылись раз в год. Ты веришь всему, что говорят старики?

Юки подняла голову.

— А ты говоришь, что дождь не придёт?

— Я говорю, что дождь может прийти. Но не потому, что старейшины правы. А потому, что я могу его послать.

— За плату.

— За плату. — Дух кивнул. Капюшон качнулся, и Юки на секунду показалось, что она видит под ним подбородок — острый, бледный, с редкой щетиной. — Я беру не золото и не жизнь. Я беру воспоминания. Самые сильные. Те, которые делают человека человеком.

Юки вспомнила мысленный дом. Семь дверей.

— И ты можешь сделать дождь, если я отдам тебе... что?

— Самый сильный страх. Самую яркую радость. Самую горькую обиду. В обмен на чудо.

— Какое чудо?

— То, которое ты попросишь. Дождь. Исцеление. Урожай. Да хоть найти любовь настоящую — но это дороже.

Юки посмотрела на небо. Серое, низкое, без намёка на облака.

— Я хочу дождь, — сказала она.

— Знаю.

— Что ты возьмёшь?

Дух поднял руку. Пальцы были длинными, почти прозрачными, без ногтей — как у мертвеца, который долго лежал в воде.

Не думать о воде, — одёрнула себя Юки. Но было поздно. Мысленный дом распахнул дверь номер один, и оттуда хлынул страх — ледяной, зелёный, захлёбывающийся.

— Это, — сказал дух. — Твой страх воды. Он самый сильный.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу. — Дух наклонил голову. — Твои воспоминания светятся. Страх — ярче всего. Он питал тебя годами. Ты боялась воды так сильно, что не могла мыться в реке. Ты обходила лужи. Ты просыпалась в холодном поту, когда во сне слышала плеск.

— Откуда... — начала Юки, но осеклась. Дух видел всё. Это было жутко, но почему-то не вызывало желания убежать.

— Отдай мне страх воды, — сказал дух. — И завтра пойдёт дождь.

— Всего лишь страх?

— Всего лишь? — Дух усмехнулся. — Ты не представляешь, сколько ты заплатишь. Без страха ты перестанешь быть собой. Твоя осторожность исчезнет. Твоя память о том дне, когда мать спасла тебя, станет плоской, как бумага. Ты будешь знать, что боялась, но не будешь помнить как. Это как вырвать зуб — останется дырка.

Юки молчала. Мысленный дом пульсировал у неё в висках.

— И дождь точно будет?

— Точно.

— Завтра?

— На вторые сутки. Не раньше — ритуал требует времени.

Она закрыла глаза. Увидела мать — не больную, а ту, молодую, которая вытаскивает её из реки. Увидела свои руки, хватающиеся за воздух. Увидела зелёную тьму.

— Забирай, — сказала она.

---

Она не поняла, как оказалась в мысленном доме.

Только что сидела на камне, смотрела на духа — и вот уже стоит в коридоре, а напротив неё — монах с закрытыми глазами. Он стоял у двери номер один, и его длинные пальцы касались дерева.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена.

— Открывай.

Она открыла дверь.

Комната была маленькой, как чулан. В центре парил шар — прозрачный, пульсирующий, наполненный водой. Нет, не водой — воспоминанием. Юки увидела себя семилетнюю: мутная река, крик, пузырьки, мамино лицо под водой.

— Это оно, — сказал монах. — Твой страх. Самый сильный якорь.

— Бери.

— Протяни руку.

Она протянула. Монах не коснулся её — он взял шар прямо из воздуха, и тот поплыл к нему, оставляя за собой светящийся след. Юки почувствовала, как что-то отрывается — не больно, но тоскливо, как будто она теряла часть себя.

Шар перешёл в руки монаха. Комната погасла. Стены стали серыми, мёртвыми, дверь затянулась камнем — грубым, холодным, без ручки.

— Всё, — сказал монах. — Сделка заключена.

Юки открыла глаза.

Она сидела на алтаре. Духа не было. Нож лежал в траве. Небо было всё таким же серым, но теперь — показалось ей — чуть ниже, тяжелее.

Она подняла руку и посмотрела на ладонь. Та была сухой.

«Я должна бояться, — подумала она. — Чувствовать ужас. Я только что отдала свой самый сильный страх. Но мне всё равно».

Это было странно.

---

Дух вернулся только через час. К тому времени Юки успела сходить к ручью — тому самому, где встретила странную старуху, — и напиться. Вода была холодной, мутноватой, но она пила её жадно, не чувствуя ничего, кроме удовольствия от утоления жажды.

Раньше она не смогла бы. Раньше один вид текущей воды вызывал у неё головокружение.

— Как ты? — спросил дух, появляясь из-за криптомерии.

— Нормально.

— Ты не чувствуешь потери. Это пройдёт. Через день-два появится пустота.

— А потом?

— Потом ты привыкнешь. И захочешь отдать ещё. Все хотят.

— Ты поэтому здесь? Чтобы люди приходили и отдавали тебе воспоминания?

Дух сел на камень. Теперь, при свете дня, Юки различала его очертания: широкие плечи, длинные руки, бритую голову под капюшоном — и закрытые глаза. Глаза были закрыты плотно, как у спящего, но он, казалось, видел всё.

— Я не звал никого, — сказал дух. — Люди приходят сами. Всегда сами. Сначала из страха, бывало с надеждой, но чаще всего от отчаяния. А я беру то, что они предлагают, и даю то, о чем просят. Честный обмен.

— Ты был человеком. Почему стал духом?

Дух помолчал.

— Это долгая история. И не для первой встречи.

— А для какой?

— Для последней. — Он поднялся. — Дождь будет. Жди здесь или спускайся — без разницы. Но помни: ты заплатила. Теперь ты должна жить с этой платой.

— А моя мать? — спросила Юки. — Она исцелится?

Дух остановился.

— Твоя мать больна не телом. Она больна тревогой — за тебя и Хару. Постоянно переживает, за то, что не может защитить. Когда ты отдала страх, ты вырвала корень, который держал её тревогу. Она поправится. Но не потому, что я исцелил её. А потому, что ей больше не о чем тревожиться.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Позже.

Дух шагнул в лес и растворился между стволами.