Тени разума осколки чужих лиц

Джон Гришем

Тени разума осколки чужих лиц

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Иллюзия герметичности: Медный привкус запертой комнаты

В Голливудских холмах воздух стоял мёртвый. Ни тебе Санта-Аны, ни сквозняка с каньона — только липкая, неподвижная жара, от которой воротник рубашки прилипал к шее. Пахло разогретой хвоей, дорогим парфюмом и едва уловимой медью. Мозг Картера распознал этот привкус раньше, чем обонятельные рецепторы успели подать сигнал тревоги. Медь означала одно.

Уильям Картер стоял на террасе виллы и смотрел на массивные дубовые двери. Капитан Рамирес ждал его там же, у порога, и не курил — хотя сигарета у него в пальцах тлела уже минут пять. Рамирес не держал сигарету во рту, когда просто разговаривал. Он не выпускал дым, когда просто нервничал. Он делал и то, и другое только тогда, когда внутри комнаты происходило то, что ломало его двадцатилетний профессиональный цинизм.

— Никаких следов взлома, Уильям, — сказал Рамирес, не поворачивая головы. — Охрана внизу. Ворота закрыты. Собаки не лаяли. Камеры на периметре пишут тишину.

Картер кивнул. Профессиональная деформация брала свое: мозг уже выстраивал схему. Запертая комната. Классика. Если нет следов проникновения — убийца либо внутри, либо жертва сама закрыла дверь, чтобы умереть в одиночестве. Комфортная логика. Ум цеплялся в неё, как хищник в еще теплую добычу.

Рамирес толкнул дверь. Петли повернулись в полной тишине — Вейн не экономил на фурнитуре.

Кабинет встретил их вакуумом. Тяжёлые бархатные шторы были задернуты, отрезав Лос-Анджелес с его неоновыми вывесками и сиренами. Единственным источником света была настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром — она выхватывала из мрака небольшой островок реальности. Остальное тонуло в тени.

В кожаном кресле «Честерфилд» сидел доктор Элиас Вейн. Голова безжизненно откинута назад, рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. В правой руке, расслабленно лежащей на подлокотнике, он сжимал револьвер. На полу, чуть в стороне от его туфли, лежала гильза.

Картер шагнул внутрь, стараясь дышать ровно, чтобы не нарушить микротоки воздуха. Он осматривал пространство. Окно за спиной Вейна — закрашено масляной краской в несколько слоёв, рамы вздулись от влажности, открыть без лома невозможно. Вентиляционная решётка под потолком — размером с ладонь, прикручена на четыре винта, покрытых слоем пыли, который не был потревожен. Камин — закрыт тяжёлой чугунной заслонкой изнутри.

Комната напоминала замкнутый мир. Пространственная головоломка, которую можно решить, если знать правильные формулы. Картер почувствовал, как напряжение в плечах начинает спадать. Самоубийство. Или несчастный случай при чистке оружия. Ум расслабился, принимая ложную уверенность в том, что наш мир всегда подчиняется законам логики.

— Ключ в замке изнутри, — тихо сказал Рамирес, указывая на тяжёлый латунный ключ, торчащий в скважине со стороны кабинета.

— Мы выбивали дверь. Ключ провернулся, когда ломились. Вейн заперся сам.

Картер кивнул. Ключ в замке. Интересная деталь.

Картер подошёл ближе. Запах пороха смешивался с ароматом старого коньяка и кожи. Он посмотрел на лицо Вейна. Человека, который десять лет назад вытащил его из самой глубокой ямы его собственного разума, когда прошлое грозило поглотить его целиком. Вейн был его якорем. И теперь этот якорь лежал на дне, проржавевший и разбитый. Страх, холодный и липкий, шевельнулся в животе Картера. Страх не перед смертью, а перед тем, что его собственное прошлое, которое он считал похороненным, наконец-то пришло забрать долг.

Картер наклонился, рассматривая револьвер в руке мертвеца. Ствол был направлен в потолок, но что-то в самой форме оружия, в том, как оно лежало в ослабшей кисти, резануло его. Это не стандартный табельный ствол или дешёвый пистолет с улицы.

— Рамирес, посвети сюда.

Капитан шагнул ближе, луч его фонарика выхватил гравировку на барабане.

— Кольт 1917 года, — пробормотал Рамирес, щурясь. — Армейский вариант. Удивительно, что он вообще стреляет. Откуда у психиатра такая антикварная рухлядь?

Картер почувствовал, как в висках начинает пульсировать тупая, тяжёлая боль. Он знал этот револьвер. Он знал каждую царапину на его воронёной стали. Этот антиквариат. Был символом. Подарок от первого пациента Вейна — молодого парня, который не выдержал голосов в своей голове и пустил себе пулю в рот именно из этого ствола, оставив его на столе терапевта как «последний аргумент». Вейн хранил его как напоминание о своей главной, фатальной ошибке — о том, что иногда слова не могут перекрыть звук выстрела.

Если Вейн хотел застрелиться, почему он выбрал именно этот револьвер? Тот, что был связан с его величайшим провалом? Самоубийцы обычно выбирают оружие, которое под рукой, или то, что гарантирует быстрый результат. Этот Кольт мог дать осечку. Патроны к нему нужно было искать по всему Лос-Анджелесу.

Логическая цепочка, которую Картер выстроил минуту назад, начала трещать по швам.

Если это самоубийство — почему он использует символ своей вины, а не инструмент для смерти? Если это убийство — как убийца вышел из комнаты, запертой изнутри, оставив ключ в замке?

Ум Картера, обученный видеть паттерны, вдруг осознал, что смотрит не на физическую головоломку, а на психологическую ловушку. Пространство комнаты перестало быть просто стенами и окнами. Запертая комната — не барьер для убийцы. Это лишь декорация. Убийца не пытался спрятать факт побега. Он пытался навязать им определённую модель мышления, заставить их искать скрытую дверь, вместо того чтобы посмотреть на то, что лежит на столе.

Картер медленно перевёл взгляд с тела на массивный стол из чёрного дерева. Там, в пятне света от зелёной лампы, лежал предмет, который не вписывался в интерьер кабинета успешного психиатра.

Блокнот. Черная кожа. Потертый угол. Шрам от ножа. Его блокнот.

Рука холодеет. Пальцы не слушаются.

Шаг. Еще шаг. Пол скрипит.

Раскрыть.

Страницы. Пожелтевшие.

Почерк. Мелкий. Резкий. Нажим на буквах. Его почерк. Не Вейна. Его собственный. Сердце бьет в ребра. Стук. Гул. Кровь в ушах.

Строки. Одна. Две. Слова. «Найди того, кто носит мое лицо».

Удар. Пульс. Темнота давит на глаза. Тишина звенит. Воздуха нет.

Он здесь. Оно здесь. Прошлое вернулось.

Картер отшатнулся от стола, словно кожа блокнота обожгла его. Он судорожно вдохнул, и густой, пропитанный пылью воздух кабинета обжёг лёгкие. Зелёный свет лампы вдруг показался ему неестественным, болезненным, как свет операционной.

Рамирес мгновенно среагировал на его движение, рука легла на кобуру, но капитан тут же понял, что угрозы нет. Он посмотрел на блокнот, потом на лицо Картера, с которого сошла вся кровь.

— Уильям? Что это? — голос Рамиреса потерял привычную шероховатость, стал жёстким и требовательным.

— Это мой блокнот, — Картер сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. Его голос звучал чужим, плоским. — Тот, который я потерял пять лет назад. В Чикаго.

Рамирес нахмурился. Его прагматичный ум пытался найти рациональное объяснение.

— Ты думаешь, Вейн украл его? Зачем? Предсмертная галлюцинация? Он мог найти его в своих записях, решить, что это его собственный, и написать... что-нибудь в бреду. Старик был болен, Уильям. Ты сам знаешь.

— Вейн не был в бреду, Диего, — отрезал Картер, возвращая себе контроль над дрожью в руках. Он заставил себя посмотреть на записку ещё раз.

Найди того, кто носит моё лицо.

— Он не мог написать это. Потому что это не его почерк. Это мой почерк. Но я не писал этого.

— Забери блокнот, — тихо сказал Картер, не отводя взгляда от мёртвых глаз Вейна.

— Забери его в пакете для улик. Но не читай его, Рамирес. Если ты начнёшь искать логику в том, что здесь написано, ты сойдёшь с ума. Это не послание. Это якорь. Он хочет, чтобы мы смотрели на него, пока он делает следующий шаг.

Рамирес кивнул, доставая пластиковый пакет. Его скепсис дал трещину, но профессиональная выучка взяла верх. Он начал фотографировать стол, вспышки камеры разрезали густой полумрак, на мгновение оживляя мёртвое лицо Вейна.

Картер отошёл к барной стойке в углу комнаты, пытаясь собраться с мыслями. Ему нужно было заземлиться. Переключить фокус с макрокосма неразрешимой загадки на микрокосм физических деталей. На столе, рядом с пепельницей, стоял тяжёлый хрустальный стакан. В нём плескался коньяк. Лёд давно растаял, превратившись в воду, которая смешалась с янтарной жидкостью.

Картер взял стакан, поднёс к свету зелёной лампы. Он искал то, что должно было быть там. Тонкий, горький запах миндаля. Белый кристаллический налёт на стенках. Или то, что вписалось бы в привычную картину: месть, яд, принуждение, а затем — инсценировка самоубийства с револьвером, чтобы запутать полицию. Стандартный набор. Удобная, понятная модель.

Но на дне стакана не было ничего из этого.

На самом дне, в центре янтарного водоворота, лежал странный осадок. Он не был похож на химический реагент или растолчённые таблетки. Это нечто органическое, но совершенно чужеродное для этого контекста. Тёмно-серые, почти чёрные волокна, спрессованные в маленький, плотный комок. Они не растворялись в спирте. Они не изменили цвет коньяка.

Картер наклонился ближе, вглядываясь в тёмные волокна. Волокно имело странную, почти перламутровую структуру, которая слабо преломляла свет. Оно выглядело как часть чего-то живого, но умерщвлённого и высушенного до состояния, в котором время теряет свой смысл.

Не просто яд, который убивает тело. А вещество которое должно было изменить сознание, или, возможно, оставить след в самом воздухе, которым дышал Вейн в свои последние минуты.

Картер понял, что модель «запертой комнаты» только что разрушилась окончательно. Вопрос был не в том, как убийца вышел из кабинета. Вопрос был в том, как убийца вошёл в разум Вейна, не пересекая физического порога, и заставил его сделать то, что он сделал.

Револьвер был ошибкой Вейна. Блокнот был ошибкой Картера. А этот осадок на дне стакана был ошибкой убийцы. Микроскопической, почти незаметной деталью, которая выпадала из идеальной картины.

— Диего, — Картер не обернулся, продолжая смотреть на тёмные волокна в стакане. — Вызови техников. Пусть осмотрят этот осадок. И найди того, кто поставлял ему этот коньяк.

— Ты думаешь, его отравили? — Рамирес подошёл ближе, глядя на стакан с подозрением. — Тогда зачем выстрел?

— Затем, — Картер наконец оторвал взгляд от стекла и посмотрел на мёртвого друга, чьё лицо теперь казалось ему маской, надетой кем-то другим, — что выстрел был нужен не для того, чтобы убить его. Выстрел был нужен, чтобы создать звук. Чтобы его услышали и вызвали нас.

Он осторожно поставил стакан на стол, стараясь не потревожить осадок. Щелчок стекла о дерево прозвучал в тишине кабинета как выстрел.

И тут Картер замер.

Он поднёс стакан ближе к лицу, вглядываясь в тёмные волокна, осевшие на дне. И почувствовал это. Не запах — запах уже давно не работал. Он почувствовал это узнаванием. Точно так же пахло десять лет назад, в подвале чикагской клиники, когда он стоял над столом, на котором лежал пациент, и не мог понять, жив тот или мёртв, пока не увидел, как вздрагивает веко.

Состав оставался загадкой. химический реагент или растительный экстракт — нечто за гранью привычного.

Это было то, что Вейн хранил в сейфе под своим кабинетом. То, о чём они оба поклялись никогда, слышишь, никогда больше не говорить.

За окном наконец-то поднялась Санта-Ана. Первые порывы ветра застучали по ставням — ровно, терпеливо, словно кто-то долго ждал, пока его впустят.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Анатомия лжи: Вулканический пепел и чужой почерк

Утро в Голливудских холмах начиналось с обмана. Туман, сползающий с каньонов, маскировал шрамы на фасадах вилл, а солнце, пробивающееся сквозь кроны эвкалиптов, превращало дешёвый сайдинг в золотую лепнину. Уильям Картер стоял в гостиной дома Вейна, и липкий запах жасмина от огромных букетов смешивался с чем-то металлическим, едва уловимым.

Страх перед смертью, нет. Это был страх разоблачения. Она теребила нитку на подоле, и ее зрачки расширялись каждый раз, когда Картер упоминал имя Вейна. Люди лгут. Особенно те, кто любил покойного. Когда умирает близкий человек, память подстраивается под совесть. Свидетели неосознанно сдвигают время, смягчают тона, убирают из своих воспоминаний острые углы. Они не убийцы. Они просто люди, которые пытаются пережить травму, переписывая сценарий так, чтобы остаться в нём хорошими. Картеру предстояло просто отфильтровать естественную, защитную ложь и найти то, что лежало под ней.

Элеонора сидела в солярии, обнимая чашку с давно остывшим чаем. Бывшая жена Вейна, к которой он вернулся за полгода до смерти. Её руки дрожали, но макияж был безупречен — броня калифорнийских светских львиц.

— Я уехала в восемь, детектив, — её голос был хрупким, прерывистым и слегка дрожащим.

— Мы поссорились из-за пустяка. Я поехала в клуб, выпила мартини и вернулась только к полуночи.

Картер смотрел на её запястья. Ни следа от ремня безопасности. Ни малейшего покраснения на нежной коже шеи от поворота головы за рулём. Но главное было не это. От неё пахло не хлоркой бассейна клуба, а тяжёлым, дымным ароматом кубинских сигар. Горе делает людей эгоцентричными, они забывают о деталях. Но ложь требует усилий. Элеонора не просто скрыла факт ссоры. Она создала алиби, которое рушилось от первого же звонка в лаунж на Сансет-Стрип. Она боялась не того, что убила Вейна. Она боялась, что узнают, с кем она была.

— Миссис Вейн, — тихо сказал Картер, — в каком именно клубе вы были?

— В «Сансет-Тауэр», — ответила она. — Я сидела у бара.

Картер кивнул. «Сансет-Тауэр» был клубом для женщин. Туда не пускали мужчин. И там не курили кубинские сигары — только тонкие сигариллы для туристов. Элеонора была в другом месте. С мужчиной. И этот мужчина курил «Коиба». Но Картер не стал давить. Не сейчас. Он записал название клуба в блокнот и перешёл к следующему.

Телефон в кармане вибрировал. Картер вышел на террасу, вдыхая раскалённый воздух. На экране мелькнуло имя: Сара Миллер.

— Уильям, ты смотрел новости? — её голос, обычно похожий на хрусталь, сейчас дрожал на грани срыва.

Сара была его партнёром по Фонду, человеком, который видел финансовые потоки лучше, чем он видел улики.

— Я на месте преступления, Сара. Вейн мёртв.

— Я знаю. И он не просто умер. За час до того, как его нашли, с его личного сервера ушла транзакция. Два миллиона на офшорный счёт. Но самое интересное не это.

Картер ощутил, как в животе развернулся леденящий комок.

— Что ещё? — Фонд клиники последние полгода спонсировал не исследования. Он спонсировал молчание. Я нашла три платежа. Все — на один и тот же счёт. И знаешь, что самое странное?

— Что? — Этот счёт зарегистрирован на имя, которое ты знаешь. Уильям, это твоё старое имя. То, которое ты использовал в Чикаго.

Картер закрыл глаза. Солнце пекло лицо, но ему было холодно.

— Ты уверена? — На сто процентов. Я отправила тебе документы. Уильям, кто-то использует твоё прошлое, чтобы шантажировать Вейна. Или Вейн платил тебе. Или...

— Или кто-то хочет, чтобы мы думали, что это я, — закончил Картер.

— Да. И это очень, очень плохо.

Он оборвал звонок, прежде чем Сара успела спросить, всё ли с ним в порядке. Он стоял на террасе, глядя на Лос-Анджелес, раскинувшийся внизу, как гигантская, светящаяся плата, и пытался понять, как его собственное прошлое, которое он считал похороненным, вдруг оказалось вплетено в убийство его друга.

Вернувшись внутрь, он начал допрос Маргарет, домработницы, которая проработала у Вейна двадцать лет. Она стояла у стены, вцепившись в фартук.

— Я ничего не слышала, сэр. Вы знаете, какой у доктора был кабинет. Звукоизоляция.

— Военного класса, — кивнул Картер.

Он посмотрел на толстые стены, обитые пробкой и тканью под штукатуркой. Вейн параноидально охранял тайны своих пациентов. Но Маргарет нервно теребила край фартука, и Картер заметил, что её наушники, висящие на шее, были выключены. Звукоизоляция работает в обе стороны. Она не даёт звукам выйти, но она также создаёт идеальную акустическую тень. Убийца мог не знать о ней, но Вейн знал. Он сам загнал себя в вакуум.

— Маргарет, — тихо сказал Картер, — вы слышали что-нибудь вчера вечером? Даже если вам кажется, что это не важно.

Она посмотрела на него, и в её глазах был страх.

Не страх перед полицией. Она боялась нечто другое.

— Я... я слышала голос, — прошептала она. — Примерно в одиннадцать.

— Чей голос?

— Не знаю. Он был... тихий. Спокойный. Но я не поняла, о чём он говорил. Доктор Вейн не ответил. А потом...

— Что потом?

— Потом был смех. Короткий. И всё.

Картер записал это. Смех. Кто-то был в кабинете с Вейном. И этот кто-то смеялся.

И, наконец, Джулиан. Племянник, протеже, человек, который должен был унаследовать клинику. Он стоял у окна, безупречный в своём льняном костюме. Его поза выражала идеальное, отрепетированное спокойствие.

— Я был на гала-вечере в музее Хаммера, детектив, — Джулиан даже не посмотрел на Картера, разглядывая свои идеально ухоженные ногти. — У меня есть свидетели. Десять человек из совета директоров. Я не был в этом доме вчера вечером. Я вообще не подходил к нему.

Картер записал это в блокнот. Три человека. Три идеальные, отполированные лжи. Элеонора скрывала любовника. Маргарет скрывала свой страх. Джулиан скрывал своё присутствие. Мотивы пересекались, как линии на карте метро, но станция назначения оставалась невидимой. Раздражение, холодное и острое, поднялось в груди Картера. Эти люди, которых Вейн называл своей семьёй, были чужаками. Они носили маски скорби, но под ними скрывался голод.

Картер вернулся в кабинет. Техники из криминалистической лаборатории уже закончили с телом, и теперь суетились вокруг массивного камина. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом гари и старого дерева. Вейн, даже умирая, курил свою любимую трубку, но сейчас в камине вместо дерева, горело.

— Что там? — голос Картера прозвучал хрипло.

Техник, молодой парень с веснушками, поднял глаза.

— Кто-то жёг фотографии, детектив. Бумага плотная, глянцевая. Горела плохо, но жара была сильная. Осталось всего несколько фрагментов.

Картер подошёл ближе. На металлическом подносе лежали обугленные, скрученные от жара клочки. Они были чёрными, хрупкими. Вейн сжигал их прямо в камине, перед тем как взять в руки револьвер. Словно ритуал очищения. Или акт отчаяния. Картер наклонился. Его мозг, привыкший собирать пазлы из хаоса, автоматически начал классифицировать обрывки. Пейзаж. Фрагмент платья. Чья-то рука. Но один кусочек, размером с игральную карту, лежал чуть в стороне. Угол не был затронут огнём.

Щипцы. Металл. Колкий.

Пепел. Серый. Летит.

Чёрный край. Уголок. Целый

. Рывок. Выдох. Лицо. Его лицо.

Пять лет назад. Шрам. Подбородок. Глаза. Пустые.

Вейн сжёг его. Зачем.

Сердце. Удар. Ребра. Пульс. Виски. Стук.

Вспышка. Темнота. Он здесь. Оно здесь.

Картер отшатнулся, уронив щипцы. Звон металла о металл показался оглушительным в тишине кабинета. Он судорожно вдохнул, и запах гари обжёг лёгкие, вызывая тошноту. Зелёный свет лампы, падающий на обугленную фотографию, вдруг исказился, поплыв перед глазами. На снимке был он сам. Уильям Картер. Пятилетней давности.

Тот день, когда он стоял на краю пропасти, когда Вейн вытащил его из темноты. Но на фото он был не один. Рядом, размытое, но узнаваемое, было другое лицо. Лицо, которое Картер пытался забыть каждый день на протяжении последних пяти лет. Лицо, которое, как он думал, было стёрто из реальности навсегда. Вейн не просто сжигал фотографии. Он сжигал доказательства. Он сжигал прошлое Картера, чтобы защитить его. Или чтобы защитить себя.

— Детектив? — голос техника прозвучал как из-под воды. — Вам плохо? Картер медленно выпрямился. Его руки дрожали, но он спрятал их в карманы брюк.

— Упакуй это, — тихо сказал Картер, кивая на фото. — В отдельный пакет. И не говори никому, чьё это лицо. Ни Рамиресу, никому-либо ещё.

Он вышел из кабинета, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Коридор казался бесконечным, стены давили. Картер спустился на первый этаж и вышел через французские двери на задний двор.

Утреннее солнце уже припекало, высушивая росу. Под окном кабинета, на втором этаже, разбился идеальный английский газон, переходящий в клумбу с экзотическими растениями. Вейн гордился своей коллекцией орхидей и использовал для них специальную почву — тёмную, вулканическую, смешанную с измельчённой корой. Картер посмотрел на клумбу. Земля у самой стены дома была примята.

Кто-то стоял здесь. Кто-то смотрел вверх, на закрашенное окно кабинета.

Он повернулся и пошёл обратно в дом, поднимаясь по чёрной лестнице. В гостиной всё ещё сидели подозреваемые. Элеонора пила новый чай. Маргарет гладила скатерть. Джулиан стоял у окна, заложив руки в карманы брюк. Картер остановился в дверях. Он смотрел на Джулиана. На его безупречный льняной костюм. На его надменную позу. Джулиан переминался с ноги на ногу — лёгкое, едва заметное движение, но Картер заметил. И в этот момент луч света из окна упал на его обувь. Джулиан носил дорогие итальянские лоферы из замши. Но на левой туфле, на самом кончике мыска и на ребре подошвы, застрял крошечный, но отчётливый кусочек чёрной, вулканической почвы с вкраплениями белой коры.

Тишина в комнате стала абсолютной. Ватной, давящей на виски, как при перепаде давления

— Вы сказали, что не были в этом доме вчера вечером, мистер Вейн, — голос Картера был ровным, лишённым всяких эмоций.

Джулиан нахмурился, его идеальная маска дала микротрещину.

— Я уже сказал вам, детектив. Я был в музее. У меня алиби.

— Музей находится в десяти милях отсюда, — Картер сделал шаг вперёд, не сводя глаз с обуви племянника. — И я уверен, что в музее Хаммера нет клумб с вулканическим грунтом и орхидеями.

Джулиан посмотрел вниз. Его лицо побледнело. Он попытался незаметно отступить, спрятать ногу за другую, но было поздно. Ложь рухнула, обнажая холодную, расчётливую реальность.

— Это... это я наступил сегодня утром, — выпалил Джулиан, но его голос предательски дрогнул. — Когда осматривал дом.

— Вы не осматривали дом, Джулиан, — тихо сказал Картер. — Вас не пускала полиция. Вы стояли под окном кабинета. Вы ждали сигнала.

Джулиан поднял глаза. В них больше не было надменности. Был только животный ужас. От осознание того, что игра окончена, но правила изменились.

— Вы ошибаетесь, детектив, — сказал Джулиан, и его голос вдруг стал другим. Тихим. Опасным. — Я был здесь. Да. Я приехал около десяти вечера. Я хотел поговорить с дядей. О клинике. О наследстве. Мы поссорились. Я ушёл в одиннадцать пятнадцать. Но я не убивал его. И вы это знаете. — Кто-то подставил меня, детектив, — продолжил Джулиан. — Кто-то знал, что я приеду. Кто-то знал, что мы поссоримся. Кто-то знал, что я оставлю след. И этот кто-то хотел, чтобы вы нашли именно меня.

Картер смотрел на него и понимал, что картина только что обрела новое, пугающее измерение. Джулиан был под окном. Джулиан лгал о своём присутствии. Но окно кабинета было закрашено изнутри, а дверь заперта ключом, который остался в замке. Зачем Вейн сжигал фото Картера? Кто был на том снимке рядом с ним? И, самое главное, если Джулиан стоял под окном и ждал, то кто, чёрт возьми, находился внутри комнаты вместе с Вейном в момент выстрела?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Асимметрия: Фантомный рефлекс левши

Кондиционер в комнате для допросов гудел, как старый трансформатор. Воздух был сухим, пропитанным запахом дешевого мыла и остывшего кофе. Уильям Картер сидел за столом, испещрённым глубокими бороздами, которые оставляли ногти подозреваемых за десятилетия. Напротив, него сидел Джулиан Вейн. Льняной пиджак аккуратно сложен на спинку стула. Рукава рубашки закатаны ровно на полтора дюйма. Швейцарские часы тикали слишком громко для такой маленькой, глухой комнаты. Лицо Джулиана утратило утреннюю фарфоровую гладкость. Теперь это была маска, натянутая на стальные нервы. — Я требую адвоката, — произнёс Джулиан. Голос звенел, но руки лежали на столе неподвижно.

— В третий раз за последние десять минут. Я не буду говорить без Голдштейна.

Картер не ответил сразу. Он смотрел, на пальцы. Левая кисть чуть напряжена. Большой палец лежит поверх указательного. Правая — расслаблена, ладонь чуть повёрнута вверх. Привычка. Годы письма. Подписи.

— Пять минут, — Картер положил на стол фотографию. След дорогой замши в чёрной вулканической земле под окном.