Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы

Джон Боулби

Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы

Оригинальное название:

The Making and Breaking of Affectional Bonds

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

All Rights Reserved. Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group, via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Copyright © TAYLOR & FRANCIS GROUP, LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Предисловие переводчика

Работая над сборниками лекций Джона Боулби – один из которых вы как раз держите в руках, – я осознал важную вещь: кажется, их невозможно по-настоящему понять, попытавшись проглотить залпом, за один присест. Эти тексты требуют совсем иного обращения: их стоит читать по одной лекции, не торопясь, оставляя себе время и внутреннее пространство для того, чтобы мысль отстоялась, чтобы сказанное автором успело войти в резонанс с вашим собственным опытом. Иногда полезно вернуться к уже прочитанному, остановиться, перечитать абзац и подумать: что именно он имел в виду? О чем говорил на самом деле? Что пытался донести до современников – и до нас?

Сложность – и одновременно редкое достоинство – этого сборника заключается в самой его природе. Перед вами – летопись того, как развивается научная идея, от первых инсайтов до более поздней объемной структуры. Читатель, проходящий книгу от первой страницы до последней, заново проживает вместе с автором траекторию его поиска: мы застаем теорию в самом начале, когда Боулби еще только нащупывает ее контуры; мы видим, как она обрастает клиническими наблюдениями, как уточняется в спорах с оппонентами, как зреет и набирает силу от десятилетия к десятилетию. Это редкая возможность – наблюдать не готовый результат, аккуратный и лаконичный, но сам процесс становления мысли, где каждая лекция отражает новый виток, обнаруживая новую идею, которая в дальнейшем укрепит теорию.

По-настоящему великую теорию.

Чтобы в полной мере оценить масштаб открытий и идей Джона Боулби, нужно вспомнить, в каких условиях он начал свою работу. Мир психологии того времени был по-своему жестоким и механистичным. И бихевиористами, и психоаналитиками младенец воспринимался как набор базовых рефлексов и влечений, направленных на выживание и пропитание. Считалось – и это утверждали величайшие умы эпохи, – что младенец тянется к матери исключительно потому, что она дает ему пищу. Плачет – значит манипулирует, хочет, чтобы мама или няня избавили его от дискомфорта. Утешать его по первому зову – значит растить слабого, зависимого невротика, не способного справляться с переживаниями.

Джон Боулби, обладая чутким сердцем и личным опытом утраты в детстве, раз за разом наблюдал за одинокими, оторванными от семей детьми в холодных палатах больниц и приютов – и видел в их состоянии что-то совершенно иное. В глазах оставленных детей темнел первобытный, «вшитый в подкорку» ужас утраты, ужас смерти, а вовсе не каприз недокормленного манипулятора.

Именно из этого наблюдения вырастает все дальнейшее движение его мысли, которое шаг за шагом разворачивается перед нами в лекциях. Мы видим, как Джон Боулби привлекает данные этологии и смежных ветвей психологии, как спорит с коллегами-психоаналитиками, как противостоит разрушительной критике, как борется за психическое благополучие детей, как формулирует центральный постулат: привязанность – не «побочный эффект» сытости, а базовая, обусловленная нашей природой самостоятельная потребность. Человеческому детенышу нужен его взрослый так же остро, как нужен кислород; ведь близость для него – не вопрос комфорта, а вопрос элементарного выживания. С первого мига жизни он жаждет стать чьим-то ребенком.

Когда эта витальная нить рвется, для маленького человека наступает подлинная катастрофа. Джон Боулби одним из первых доказал: дети способны горевать, и их горе столь же сокрушительно и разрушительно, как и взрослое. Он описал страшный цикл, через который проходит оставленный ребенок: отчаянный протест, затем глухая, безнадежная апатия и, наконец, отчуждение. Врачи того времени часто принимали это отчуждение за «выздоровление» – ведь ребенок переставал плакать. Боулби же показал, что это защитная заморозка чувств: психика просто отказывается любить, чтобы не умереть от невыносимой боли.

Таков лишь один из выводов, к которым он приходит. Но по мере того как вы продвигаетесь от ранних лекций к поздним, горизонт теории привязанности расширяется. Боулби со всей ясностью осознает: мы не перерастаем потребность в безопасной связи – она остается с нами, как он сам говорил, «от колыбели до могилы». Вместе с этим пониманием меняется и голос автора: его доказательства становятся неопровержимыми, а интонация – спокойной и уверенной.

Поэтому мое предложение вам, читатель, таково: не спешите.

Дайте этой книге то, чего она требует по праву, – ваше неторопливое внимание. Читайте по одной лекции, а между ними – живите, наблюдайте, возвращайтесь мыслями к прочитанному. И тогда, я почти уверен, в какой-то момент вы почувствуете то же, что чувствовал я в ходе работы над переводом: этот сборник способен изменить способ смотреть на людей, на их отношения, на их боль и на их надежду. А это, пожалуй, и есть главный признак по-настоящему глубокой книги.

Даниил Островский

Предисловие Ричарда Боулби

Когда в 1979 году мой отец опубликовал этот сборник, я и не подозревал, что он станет классикой. В то время я работал медицинским фотографом и одолел примерно половину его трехтомного труда «Привязанность, сепарация и утрата» (Attachment, Separation and Loss)[1] – скорее из сыновнего долга, чем из подлинной жажды знаний. Мы жили по соседству с моими родителями, и, чтобы увильнуть от обязанностей по уходу за детьми, я часто заходил к отцу обсудить события дня. Разговор обычно сводился к идеям, о которых он писал (и к нашим детям). Это продолжалось – с перерывами – до конца его жизни. Впервые масштаб его работы поразил меня во время семейной прогулки по Чилтерн-Хилс примерно в 1958 году, сразу после того, как была опубликована его статья «Природа связи ребенка с матерью». Он сказал мне: «Ты знаешь, как страдают маленькие дети, если теряются и не могут найти маму, и как продолжают искать? Так вот, я подозреваю, что это то же чувство, которое испытывают взрослые, когда умирает любимый человек: они тоже продолжают искать. Думаю, это один и тот же инстинкт, который зарождается в младенчестве, развивается на протяжении всей жизни и становится частью взрослой любви». Помню, я тогда подумал: «Ну, если ты прав, то ты нащупал что-то по-настоящему грандиозное!»

Мой отец очень хотел, чтобы как можно больше людей извлекли пользу из его публикаций, посвященных тому, что он узнал о формировании аффективных связей и о том, как их разрыв влияет на психическое здоровье. Однако позже он был разочарован и даже несколько огорчен тем, с какой неохотой люди применяли его идеи в клинической практике. Он мог объяснить, в чем причины такого сопротивления, но, как мне кажется, не учитывал ни того, насколько близко к сердцу воспримут его идеи клиницисты, ни того, насколько тревожными могут оказаться его выводы. За эти годы теория привязанности подверглась множеству критических нападок – думаю, по большей части в силу того, что она способна задеть наши самые чувствительные струны, иногда возвращая болезненные воспоминания, которые мы предпочли бы стереть. Наше самоощущение во многом зависит от нескольких близких отношений привязанности, которые есть или были у нас, и особенно с человеком, который нас вырастил. Эти мощные отношения, надежные или не очень, полные любви или пренебрежения, имеют для нас глубокое значение, и нам необходимо яростно защищать их идеализированный образ; может, они и не так уж хороши, но это все, что у нас есть!

Похоже, у людей выработалась врожденная способность обнаруживать все, что может дестабилизировать эти жизненно важные отношения привязанности, и информация о теории привязанности активирует бессознательные механизмы защиты. Как будто понимание сути этих отношений может как-то им угрожать: чем яснее информация, тем быстрее и энергичнее задействуется защита. Поэтому неудивительно, что за 45 лет, прошедших с момента публикации статьи о «связи ребенка с матерью», теория привязанности так и не была принята многими людьми.

К 1979 году, структурировав эти семь лекций в книгу, отец уверился в валидности своих идей, теории привязанности в частности. Процедура «Незнакомая ситуация», разработанная Мэри Эйнсворт, к тому времени уже хорошо зарекомендовала себя и давала статистически значимое подтверждение его идеям. Незадолго до его смерти в 1990 году начало утверждаться «Интервью о привязанности для взрослых» (Adult Attachment Interview), разработанное Мэри Мэйн, и появилось несколько лонгитюдных исследований, которые выглядели очень многообещающе. Это порадовало душу отца. Впоследствии эти исследования дали недвусмысленные данные, подтверждающие его объяснения и расширяющие теорию привязанности на новые области.

Хотя в этом сборнике Джон Боулби почти не упоминает роль отцов, читателей вряд ли удивит тот факт, что мне любопытен его взгляд на отцовство. В своей ранней книге «Забота о ребенке и рост любви»[2], опубликованной издательством Penguin Books в 1953 году, он пишет о роли отцов: «В глазах маленького ребенка отец играет вторую скрипку, и его ценность возрастает лишь по мере того, как он все лучше может стоять на собственных ногах… Поэтому в дальнейшем мы будем постоянно ссылаться на отношения матери и ребенка, а об отношениях с отцом расскажем мало; его ценность как экономической и эмоциональной опоры матери подразумевается»[3]. Таков был его опыт отношений с собственным отцом – выдающимся хирургом, родившимся в 1856 году; человеком глубоко викторианской этики, который редко видел своих шестерых детей и вообще не общался с ними во время Первой мировой войны (мой отец родился в 1907 году). Однако к восьмидесяти годам отец пересмотрел свой взгляд на роль отцов, включив сопровождение детей в их исследовании мира; но я не уверен, что он осознавал, насколько значимыми окажутся отцы как фигуры привязанности именно для поощрения исследования и воодушевления.

В 2002 году Карин Гроссманн и ее коллеги[4] опубликовали результаты лонгитюдного исследования в Германии под названием «Уникальность отношений привязанности ребенка к отцу: чуткая и стимулирующая игра отцов как ключевая переменная в 16-летнем лонгитюдном исследовании». Среди широкого спектра других измерений наблюдалась чуткость отцов как увлекательных и бросающих вызов партнеров по играм, когда детям было 2 года и 6 лет. Проанализировав данные, авторы обнаружили мощный эффект объединения ресурсов матерей и отцов. Самое высокое социальное функционирование молодых мужчин и женщин из этой когорты в возрасте 16 и 22 лет предсказывалось в тех случаях, когда матери обеспечивали своим детям постоянную надежную базу, ценили их и принимали их стремление к исследованию, а отцы проявляли чуткость во время увлекательной и стимулирующей интерактивной игры (не слишком скучной, но и не слишком пугающей, а в меру воодушевляющей).

Чтобы объяснить результаты «высокого социального функционирования» у этих людей, авторам пришлось сделать равный акцент как на потребности ребенка играть и исследовать мир с отцом, так и на его потребности в постоянной надежной базе (матери). И хотя эти данные не были воспроизведены в других работах, можно, опираясь на них, сделать предположение, что исследование, радость и воодушевление могут быть главной мотивацией детей (как видно из их желания вернуться к исследованию в процедуре «Незнакомая ситуация») и что надежная база – трамплин, который облегчает их исследовательскую активность.

Такие открытия необходимо ассимилировать в теорию привязанности, но это могло бы стать проблематичным, назови ее отец «теорией Боулби». Он очень старался не связывать свое имя с ней и однажды за ужином спросил семью, как ему ее назвать. Сам он склонялся к варианту «теория привязанности» (ему уже не нравилось название «связь ребенка с матерью»), а мы все застонали и спросили: «Почему бы тебе не назвать ее “теорией любви”?» Но он ответил нам, что любовь гораздо сложнее, чем этот весьма специфический биологический механизм защиты, над которым он работал. Позже он объяснил мне, что зарождающуюся теорию обычно называют именем человека, но тогда после его смерти ее нередко ожидает застой. Он был убежден, что теория должна «выплыть или утонуть в зависимости от ее способности объяснять наблюдаемые данные», и часто говорил: «Если новые и надежные данные не вписываются в существующую теорию – меняйте теорию, чтобы учесть их».

Я уверен, что тема этой книги имела для моего отца глубокое личное значение. В раннем детстве за ним ухаживала ласковая молодая няня по имени Минни, но она покинула семью, когда ему было около четырех лет[5]. Он рассказывал мне, что был очень привязан к ней и чувствовал боль разлуки, когда их эмоциональная связь разорвалась, однако – хотя его работа и напоминала ему об этой боли – справлялся с ней на протяжении всей своей жизни. Утрата очень важной фигуры привязанности и осознание важности длительных, постоянных отношений стали значительной частью его мотивации для пожизненного исследования эмоциональной связи, формирующейся между ребенком и его главной фигурой привязанности.

Мой отец был квалифицированным врачом, психиатром, психоаналитиком и психологом. Он был удостоен множества престижных наград, включая орден Британской империи (CBE), почетные докторские степени и членства в научных сообществах, в том числе звание члена Британской академии, а также множества выдающихся медалей и премий. Но его страстью была наука, и главная причина, по которой он оставил столь долговечное наследие в области психического здоровья младенцев и детей, заключается в том, что его труды имели глубокие научные корни. И несмотря на множество дальнейших разработок и критических вызовов его работе, эта книга остается непреходящим свидетельством его успеха как ученого.

Ричард Боулби, 2004

Моим коллегам по исследовательской работе

Мэри Солтер Эйнсворт

Энтони Эмброузу

Мэри Бостон

Дороти Херд

Кристофу Хайнике

Колину Мюррею Парксу

Джеймсу Робертсону

Дине Розенблат

Рудольфу Шафферу

Илзе Вестхаймер

Введение

Время от времени меня приглашали выступить перед коллегами или более широкой аудиторией по официальному поводу. Это давало возможность провести обзор результатов исследований и обрисовать современные взгляды на проблему.

В эту книгу вошли несколько таких лекций, а также некоторые выступления на симпозиумах, отобранные для переиздания в надежде, что они станут введением в идеи, которые системно и с доказательной базой изложены в трехтомнике «Привязанность, сепарация и утрата»[6]. Поскольку все они были адресованы конкретной аудитории и приурочены к конкретному случаю, я решил переиздать их в первоначальном виде, не подвергая серьезной переработке. Поэтому все материалы приводятся в форме, близкой к изначальной, с вводным абзацем, описывающим повод и аудиторию. Я провел корректуру и стандартизировал терминологию и библиографические ссылки; там, где это казалось необходимым, добавлены пояснения [в квадратных скобках]. Когда утверждение требовало корректировки или дополнения в свете дальнейших доказательств или исследований, я добавлял комментарий и приводил дополнительные ссылки в сноске. Один фрагмент в третьей главе был опущен по причинам, разъясненным в тексте.

Интерес к влиянию различных форм семейного опыта на развивающегося ребенка возник у меня в 1929 году, когда я полгода работал в учреждении, которое сейчас назвали бы школой для детей с нарушениями адаптации. Десять лет спустя, завершив психиатрическую и психоаналитическую подготовку и проработав три года в Лондонской клинике детской консультации (London Child Guidance Clinic), я представил некоторые наблюдения в статье «Влияние раннего окружения на развитие невроза и невротического характера»[7]; тогда же я собирал материал для монографии «Сорок четыре юных вора»[8]. После войны я выбрал в качестве специфической области исследования именно перемещение маленького ребенка из дома в интернат или больницу, а не более широкую сферу детско-родительского взаимодействия, по нескольким причинам. Во-первых, это, по моему убеждению, может иметь серьезные негативные последствия для развития личности ребенка. Во-вторых, сам факт этого события не вызывал сомнений; получить достоверную информацию о том, как именно родитель обращается с ребенком, часто затруднительно. В-третьих, именно в этой области вполне применимы профилактические меры.

Стремясь в своих исследованиях применять научный метод, я всегда остро осознавал, что, как и любой медик, психиатр, начиная лечение или профилактику, часто вынужден выходить за рамки того, что считается приемлемым с научной точки зрения. Различие между критериями, необходимыми в исследованиях и допустимыми в терапии и профилактике, не всегда очевидно, что приводит к серьезной путанице. В лекции «Психоанализ как искусство и наука»[9] я постарался прояснить свою позицию.

Моя признательность коллегам, работавшим со мной на протяжении этих лет и которым посвящена эта книга, очевидна из самого текста. Я глубоко благодарен всем им. Я также признателен моему секретарю, Дороти Саузерн, которая с самого начала работала над материалами, над многочисленными черновиками и версиями, с неизменной тщательностью и неиссякающим энтузиазмом.

Глава 1. Психоанализ и забота о ребенке

[10],[11]

В апреле и мае 1956 года, в рамках празднования столетия со дня рождения Фрейда, члены Британского психоаналитического общества прочли в Лондоне шесть публичных лекций на тему «Психоанализ и современная мысль». Меня пригласили выступить с лекцией «Психоанализ и забота о ребенке». Два года спустя лекции были опубликованы.

Пожалуй, ни одна область современной мысли не демонстрирует влияние работ Фрейда более отчетливо, чем сфера ухода за детьми и их воспитания. Всегда были те, кто знал, что «ребенок – отец мужчины»[12] и материнская любовь дает нечто незаменимое растущему младенцу, но до Фрейда эти вековые истины не были предметом научных исследований; поэтому их легко отбрасывали как необоснованную сентиментальность. Фрейд не только настаивал на очевидном факте, что корни нашей эмоциональной жизни лежат в младенчестве и раннем детстве, но и стремился систематически изучить связь между событиями ранних лет и структурой и функционированием личности в будущем.

Хотя, как мы все знаем, формулировки Фрейда подверглись критике – еще в 1950 году именитые психиатры утверждали, что нет никаких доказательств влияния событий ранних лет на психическое здоровье, – сегодня многие из его основных положений воспринимаются как само собой разумеющиеся. Например, популярные журналы, такие как Picture Post[13], сообщают своей аудитории, что «несчастный ребенок становится несчастным невротичным взрослым» и что важно «поведение тех, среди кого растет ребенок… в самые ранние годы – особенно матери»; эти взгляды нашли отклик и в публикациях журнала Whitehall. Министерство внутренних дел, описывая работу своего Детского департамента, отмечает: «Прошлый опыт ребенка играет жизненно важную роль в его развитии и продолжает оставаться для него важным…» – и советует: «Цель должна состоять в том, чтобы обеспечить, насколько возможно, ситуацию, при которой о каждом младенце регулярно заботится один и тот же человек». Наконец, существует отчет, который подготовлен комитетом, назначенным министром образования, где всесторонне рассмотрены проблемы ребенка с нарушениями адаптации[14]. Свои рекомендации он бескомпромиссно основывает на таких постулатах: «Современные исследования показывают, что наиболее сильное формирующее влияние ребенок испытывает еще до того, как пойдет в школу, и к тому времени складываются определенные установки, которые могут решающим образом повлиять на все его дальнейшее развитие» и «Будет ли ребенок счастлив и стабилен в этот период (позднее детство) или же несчастен и идти не в ногу с обществом или учебой, в значительной степени зависит от одного: адекватности его раннего воспитания». Празднуя столетие со дня рождения основателя психоанализа, уместно зафиксировать эту революцию в современной мысли.

Психоаналитики и их последователи уже солидарны в отношении по крайней мере некоторых ключевых вопросов ухода за детьми. Все, например, признаю́т жизненную важность стабильных и постоянных отношений с любящей матерью (или лицом, ее замещающим) в младенчестве и детстве, а также необходимость дождаться созревания ребенка, прежде чем решаться на такие вмешательства, как отлучение от груди и приучение к туалету, – и, по сути, на любые другие шаги в «воспитании» ребенка. Однако по другим вопросам мнения расходятся. Учитывая относительную новизну научного изучения этих проблем и их сложность, было бы удивительно, если бы их не было. Это часто сбивает с толку и озадачивает родителей, особенно тех, кто жаждет определенности. Насколько легче было бы, если бы мы знали все или хотя бы немного больше ответов на вопрос, как растить наших детей. Но пока ситуация далека от идеала, и я ни в коем случае не хочу создавать впечатление, будто это не так. И все же я верю, что работа Фрейда дала нам прочные знания; более того – что, возможно, еще важнее – она показала нам плодотворный способ рассмотрения проблем ухода за детьми и поиска их дальнейшего понимания.

Амбивалентность и ее регуляция

Дональд Винникотт в своей лекции о психоанализе и чувстве вины[15] обсуждал жизненно важную роль, которую играет в человеческом развитии рост здоровой способности чувствовать вину. Он ясно дал понять, что способность испытывать вину – необходимый атрибут здоровой личности. Какой бы неприятной она ни была, как бы ни напоминала физическую боль и тревогу, она биологически необходима. Это часть цены, которую мы платим за привилегию быть людьми. Далее Винникот перешел к описанию того, как способность чувствовать вину «подразумевает переносимость амбивалентности» и принятие ответственности как за свою любовь, так и за свою ненависть. Это темы, которые, во многом благодаря влиянию Мелани Кляйн, представляли большой интерес для британских психоаналитиков.

Продолжим обсуждение роли амбивалентности в психической жизни – этой неудобной склонности, присущей всем нам: злиться, а иногда и ненавидеть именно того человека, который нам дороже всех, – и рассмотрим те методы воспитания, которые, по-видимому, облегчают или затрудняют для ребенка задачу вырасти способным регулировать этот конфликт зрелым и конструктивным способом. Я считаю, что главный критерий оценки ценности различных методов ухода за детьми заключается в том влиянии – благотворном или пагубном, – которое они оказывают на развивающуюся способность ребенка регулировать свой конфликт любви и ненависти и через это – на его способность здоровым образом переживать свою тревогу и вину.

Кратко проследим идеи Фрейда на тему амбивалентности. Из бесчисленных тем, проходящих красной нитью через его работы, ни одну нельзя назвать более яркой и неизменной, чем эта. Впервые она появляется на заре психоанализа. В ходе исследования сновидений Фрейд[16] понял, что сон, в котором умирает любимый человек, часто указывает на бессознательное желание смерти этого человека. Возможно, сейчас это открытие уже не кажется таким удивительным – но тревожит оно не менее, чем раньше. В поисках источника этих непрошеных желаний Фрейд обратился к эмоциональной жизни детей и выдвинул смелую для того времени гипотезу: в детстве гнев и ненависть по отношению к родным наравне с любовью и заботой – скорее правило, чем исключение. Действительно, именно в этом контексте Фрейд впервые открыл миру уже привычные темы соперничества братьев и сестер и эдипальной ревности.

В течение нескольких лет после публикации великого труда о сновидениях интерес Фрейда к инфантильной сексуальности привел к тому, что тема амбивалентности стала менее заметной в его работах. Она вновь возникла в 1909 году, когда в статье о неврозе навязчивых состояний он напомнил: «При любом неврозе в качестве носителей симптомов мы выявляем одни и те же подавленные влечения… ненависть, которую подавляет и удерживает в бессознательном любовь…»[17] Несколько лет спустя, чтобы подчеркнуть ключевое значение этого конфликта, Фрейд[18] ввел термин «амбивалентность», который незадолго до этого был придуман Эйгеном Блейлером.