Судьбы людские

Геннадий не отказывался, когда из деревни привозили картошку и всякие овощи на зиму. В основном отец приезжал на колхозной машине. Разгрузят. Зайдут в дом, но батя старался не задерживаться, а Геннадий не удерживал. Редкий раз перекусят, чай попьют и батя заторопится в обратную дорогу. Там же мать одна осталась и Ванечка. За ним присмотр нужен. И уезжал… А бывало, Геннадий сам договаривался с машиной и по осени ездил за картошкой. А морозы ударяли, уже привозил гусей да уток, курей да половину свинки. Зима долгая, всё уйдет. И тоже никогда не задерживался. Занят. Это только кажется, что в городе жизнь легкая, а на деле наоборот. С утра и до ночи приходится пахать, как пчелке, чтобы нормально жилось. И подавался к выходу, но говорил, звоните, если что, я приеду…

Геннадий мотнул головой. Взглянул на темное окно. Прислушался. На улице моросит. Осенние дожди долгие. Как зарядят и не остановятся. Отопление еще не скоро дадут. Он передернул плечами. Зябко! Отхлебнул из бокала. Чай остыл, а разогревать не хотелось. Что-то деревня вспомнилась. К чему бы это, а? Он нахмурился. После похорон матери, всего лишь один раз съездил и все на этом. Времени не было, да и желания – тоже. Отец молчком будет сидеть, а Ванька – этот убогий, глаз с него не сведет и будет лыбиться, а на подбородке слюна. Тьфу, аж чай расхотелось пить!

Геннадий чертыхнулся. Потом напрягся и сделал стойку, когда за окном раздался истошный крик. Наверное, он не один, кто прилип к окну, пытаясь в осенней ночной тьме рассмотреть, что происходит. Окраина города – это особый район, где по одну сторону дороги стоят жилые дома, а по другую тянутся старые выработки, больше смахивающие на болота, где летом вовсю квакают лягушки, не давая уснуть, а зимой покрываются льдом, но шагни и провалишься. Опасное место! А за выработками тянулся густой лес, где легко можно заблудиться. И тонули на выработках, и терялись в лесу…

Да уж, город – это не деревня. В деревне, наверное, до сих пор в социализме живут и в ус не дуют. Плевали они на перестройку, на эти бизнесы и стрелки. У них своя жизнь. А Ваньке вообще наплевать, что вокруг него происходит. У него свой мир. И взгляд на этот мир тоже свой. Наверное, для него всё в розовом цвете, если с малых лет ходит и всем улыбается, а Геннадия увидит, ни на шаг не отстанет, словно хвостик за ним будет таскаться…

Геннадий чертыхнулся. Опять деревня и снова Ванька перед ним. К чему бы это, а? Он закрутил головой. Зевнул. Потянулся. И завалился спать. Что караулить возле окна, если и так было понятно, что делается на улице. Телевизор включишь – то же самое. Криминальные разборки, воровство, грабеж и прочие похожие дела, будто вся страна разделилась на два лагеря – одни грабят и убивают, других грабят и убивают. А где же оно – светлое будущее?

Геннадий закрутился на продавленном диване.

– Уйди от меня, – забормотал он и отмахнулся. – Ванька, отстань, говорю! Что пристал как банный лист? Пшел отсюда!

Дрыгнул ногой и проснулся от грохота табуретки, по которой попал ногой. Чертыхнулся, с недоумением осматривая комнату, а в глазах все еще был братишка, который обнимал его, в глазах радость, что брат приехал, а слюни текли по подбородку. И Геннадий невольно дернул плечом, словно хотел скинуть его руку. И непроизвольно смахнул. Плечо сухое, а чувство, будто Ванька рядом с ним стоит.

Чертыхнулся. Но в то же время закрутились мысли, что делает батя. После смерти матери они почти не общались. Геннадий перестал ездить в деревню. Однажды по осени передал через знакомого, чтобы картошку привезли и мясцо, если есть, но отец промолчал. Геннадий снова напомнил, и опять молчок. И он обиделся. Психанул, что все внимание Ваньке, а ему ничего, хотя батя наверняка знает, как сейчас тяжело живется в городе. Наверное, решил, смотался от нас, значит, сам пробивайся в жизни…

Когда Геннадий переехал на окраину, несколько дней бродил по пустой квартире, где на кухне стоял стол и старенький холодильник, в зале продавленный диван и маленький телевизор, а в спальне еще один диван и два стула на всю квартиру. Сравнил, что у них было, а что досталось ему. И впервые пожалел, что перебрался в город. Родители не раз говорили, что горечью полынной аукнется городская жизнь, а он смеялся. Разве сладкая жизнь может превратиться в горькую? Оказалось, может…

Отцу не стал жаловаться, что разошелся с женой. И что говорить, если перестал ездить в деревню. Может, знакомые передавали отцу, что они разбежались, – Геннадий не знал, потому что сам не ездил, а новый адрес забыл сообщить отцу. Может, приезжал к нему, но там новые жильцы, которые не знали его адреса, а сноху не станет искать. Батя сразу говорил, что не нужно жениться. Не создана девка для семейной жизни. А Геннадий уперся. Люблю и все тут! Аукнется любовь-то, буркнул отец. Как в воду смотрел. На пятый десяток перевалило, а у него ни семьи, ни детей, ничего. Эх, жизня, горечь полынная!..

Геннадий поднялся. Взглянул на окно. На улице моросил дождь. Было слышно, как стучит по железке. Вздохнул. Поежился. Не любил осень. Зябко. Зашел на кухню. Громыхнул чайником. Заглянул в холодильник, хотя знал, там мышь повесилась. В ведре под раковиной немного картошки. На полу пара банок с огурцами – это соседка Нинка угостила. Хорошая баба. Через стенку живет. Она иной раз забегала в гости, когда ее благоверный уезжал в рейс. Дальнобойщик. Чем дальше умотает, тем больше заработок. Вот и катается по стране, редкий раз появляясь домой. И ему хорошо, никто плешь не проедает. Вроде женат, а в то же время жену видит реже, чем проституток на обочине дороги. И Нинке хорошо. И муж есть, и к соседу можно заглянуть на огонек, чтобы на его тощей груди поплакаться, как ей плохо и одиноко живется в наше суровое время, а если бы нашелся такой человек, кто согрел бы ее душу и тело, она бы вся отдалась без остатка и показала бы, на что способна. Вот уж Геннадию повезло с соседкой! Разве настоящий мужик может отказать, когда женщина хочет? Да ни в жисть!

В шкафчике две упаковки с рожками и одна с горохом. Немного осталось риса. Заварка в мешочке. Это он ходил на оптовую базу, что была неподалеку. Хотел на работу устроиться, да места не было. Зато повстречал знакомого. На заводе работали вместе. У них цех первым попал под сокращение. Вот и попал с должности мастера в грузчики. И этому был рад до без ума. И сейчас столкнулись, долго вспоминали прошлую жизнь – почти сказочную, как казалось, а под конец разговора, когда знакомого позвали фуру разгружать, он втихаря вынес полный пакет с развесным чаем – гостинчик. И сказал, чтобы заглядывал почаще. Может, еще что-нибудь обломится. И заторопился, на ходу надевая рукавицы.

Да, раньше бы этот чай даже не стал заваривать, даже нюхать не стал, а сейчас идет за высший сорт. Вскипятит чайник. Нальет в кружку, щепотку заварки туда и не больше и сидит, смотрит, как чаинки опускаются на дно и вода начинает окрашиваться в светло-коричневый цвет. И запах, от которого раньше бы стошнило, а сейчас словно индийский со слоном заварил. Эх, жизня, горечь полынная, когда же ты повернешься ко мне светлой стороной?..

А в деревне мать любила чай со слоном. И опять чертыхнулся. Невольно вспоминается деревня, родители, а вместе с ними Ванька. Любые мысли приводят к нему. О чем бы ни подумал, смотришь, снова Ванька перед глазами… Мать где-то доставала чай со слоном. Нарвет листья смородины, вишни, немного мяты и чуточку заварки. И такой запах, аж голова кругом идет. Пьешь, и напиться не можешь. А Ванька смотрит на тебя и улыбается – радуется старшему брату и все норовит погладить по плечу, а у самого слюна по подбородку. Тьфу, ты! Геннадий чертыхнулся. Не захочешь, а начнешь ругаться, вспоминая братишку. Вроде понимал, что больной он, что нужно жалеть и помогать, но себя пересилить не получалось…

Он отхлебывал жиденький чай, посматривая в окно. Унылый осенний вид на заросшую выработку, покрытую островками и водной растительностью. Геннадий, наверное, правильно сделал, что отцу не рассказал о разводе с Валькой и что переехал в другой район. Батя не хотел, чтобы сын женился на ней. Махнул рукой. Тебе мучиться, сынок. Это твоя жизнь, а какой она будет – неизвестно, но хорошей – это вряд ли…

Правда твоя, батя. Как в воду смотрел. Ремнем нужно было лупцевать, на цепь сажать, да поздно было. Геннадий уже в то время жил своим умом. Вот и нажил головную боль. Почти полжизни прожил, можно сказать, на пятый десяток перевалило, а за душой ничего. Вот так щастье нашел – врагу не пожелаешь. Эх, жизня!..

Ну а послушал бы отца с матерью, и что? Ну, женился бы на какой-нибудь другой девке или деревенскую взял, как многие делали. И что тогда? Неужто жил бы лучше? Ага, как же! Еще неизвестно, какой бы эта жена оказалась. Может, еще хуже, чем Валька. Валька лаской взяла, когда гуляли. По киношкам бегали, по кафешкам. Проводит, а она с бабкой жила. Постоят в подъезде, пообнимаются. Она чмокнет его, выскользнет и убежит. Растравит, хоть на стену лезь. А потом к себе позвала. Бабка к подружкам уехала. И остался с ночевкой. А утром, как честный человек, он просто обязан был жениться на ней. Но уже тогда Валька заявила, что ни дня не будет жить с его родителями. Что нужна своя квартира, потому что она будет заниматься шитьем, а для этого нужно… и долго перечисляла, что требовалось. Все сделал для нее, а в итоге оказался у разбитого корыта. А что было бы, женись на другой. Может, еще хлеще попалась. Так бы в оборот взяла, что не пикнул бы, без штанов бы оставила. А на деревенской жениться и там жить, чтобы грязь месить и в навозе копаться? А тут еще Ванька под боком, который каждый день к ним приходил. Ему ничто не докажешь – дурачок. И неизвестно, как бы жена его приняла. Валька же сразу заявила, чтобы глаза ее не видели Ваньку. И другая бы тоже так сделала, а родители ему бы плешь проедали. И получается, что попал бы промеж двух огней. Да на хрена мне это нужно! И Геннадий с психу толкнул кружку с чаем…

Геннадий считал, что ничем не обязан братишке. Да, вроде понимает, что Ванька не виноват, что родился больным. Ведь у других тоже есть такие же дети и родители находят способ или выход, как с ними поступить, а его родичи наотрез отказывались, чтобы Ваньку отдать в интернат, когда им предлагали, а Геннадия вообще ремнем отлупил отец, когда он заикнулся об этом. Пока молодым был, обижался на родителей. А когда стал взрослым, эта обида переросла в неприязнь и равнодушие, что ли…

Геннадий ездил в деревню. Общался с матерью или с отцом, а Ваньку старался не замечать, что тот радуется его приезду и старается прислониться к нему или дотронуться, но Геннадий исподтишка отворачивался, словно его не видел. Не замечал его блуждающий взгляд, слюну на подбородке и постоянную словно приклеенную радостную улыбку, будто он радовался всему на свете, и своим обидчикам – тоже. Он сидел, куда-то постоянно смотрел поверх голов и улыбался, словно что-то видел за спинами людей, чего не мог заметить обычный человек. У Ваньки был свой мир, который для других был недоступен…

И снова Ванька перед глазами, когда ребятишки прибегали к ним и звали его на улицу. Не Генку звали, а убогого, хотя Ванька уже в то время был куда старше деревенских ребят. А они играли с ним и бегали по полю, гоняя мяч, а Ванька торопился за ними, пинал мяч и промахивался, а ему кричали: «Эх, мазила!». И он смеялся. Булькающе, захлебываясь, смеялся над этим, а вместе с ним хохотали ребятишки, и Ванька снова пытался пнуть мячик. А дома всякий раз прислушивался, когда за окном раздавались голоса детей. И тут же начинал улыбаться и что-то лопотал непонятное, тыкал пальцем в окно, по подбородку слюна, а в глазах была радость…

За окном рассвело. Бабье лето, а не видно. Небо в обложных облаках. Сеет и сеет морось. Редкий раз проглянет солнце, но тут же прячется. И опять застучало по стеклу. Погода плачет, что-то всплыло в голове. А кто сказал – не помнил. Правда, плачет. Струйки стекают по мутному нечищеному стеклу, словно слюна по Ванькиному подбородку. Тьфу ты, чертыхнулся Геннадий. Сразу настроение испортилось. Он зябко передернул плечами. Какое уж тут бабье лето, повсюду грязь непролазная и ночи чернее черного… Он невольно посмотрел в окно, вспоминая, как ночью добирался до дома. Нормальные люди по ночам не гуляют. Это время для всяких там жуликов и бандитов. Повезло, что на знакомого нарвался возле дома, а то бы могли не только отлупить, но и все забрать у него. Хотя и забирать нечего, но чувствуешь себя мерзопакостно, когда чужие руки начинают неторопливо, по-хозяйски шарить в твоих карманах, как в своих собственных. Раньше жены искали заначки, а теперь всякие отморозки шарятся. Мерзко стало на душе, словно в рожу плюнули. Эх, жизнь-жизня, глаза бы не смотрели!..

Геннадий наскоро собрался. Морось за окном. Куртку взял, а она еще не просохла после ночи. Старую сдернул. И такая пойдет. Ноги ткнул в стоптанные туфли. Сейчас решил пройтись по магазинам, поспрошать какую-нибудь работу.

Геннадий спустился по лестнице. Постоял возле оторванной двери. Выработку затянуло пеленой тумана и мелкого дождя. Казалось, сейчас со стороны туманных выработок донесется долгий страшный вой собаки, и словно к Конан Дойлю попадешь про собаку Баскервиллей. Геннадий невольно передернул плечами. Нужно было идти. Уж сколько времени ищет работу, и не получается. Городок с ладошку и найти работу сложно. Уволился, а теперь пожалел. Сколько времени ищет новую работу, и бесполезно. А вернуться в деревню не позволяла гордость, что ли, и желания не было, честно сказать…

И сейчас стоял в подъезде и не знал, куда направиться. В который уж раз обошел город вдоль и поперек, надеясь устроиться на работу. Но работы не было. Никакой. Правда, толпы за забором стоят и каждый пытается доказать, что он умнее остальных, а что касается работы – это он на все руки мастер. Ну и что, что работал грузчиком? Я могу слесарить или сварщику баллоны таскать, а еще знаю разные языки. Когда работал грузчиком, все надписи на ящиках и контейнерах прочитал. Даже без словаря знал, где и что находится. О, какой я умный! Вы знаете, сколько я всякого груза перетаскал за свою жизнь грузчика? О, вы не поверите! Меня работой не напугать. Я могу и мастером быть. Нет, начальником не потяну. Там много писанины, а я пишу с ошибками, зато читаю на всех языках… Но вы не подходите нам. И выпроваживали. А следом следующий начинал соловьем заливаться, что без него предприятие точно остановится, если не возьмете на работу. Кем? Хоть кем, я на любую работу согласен и даже по выходным. Оставьте свои координаты. Мы сообщим, если нам подойдете. И следом уже опять следующий в окошечко заглядывает. А вы знаете, как я умею? И так изо дня в день, неделями, месяцами и уже годами…

Геннадий долго бродил по городу. Заходил в магазины. Грелся. Заодно спрашивал, есть ли какая-нибудь работа? Ну, хоть копеечная. Можно и бартером. Но бесполезно. И Геннадий шагал дальше…

Геннадий чертыхнулся. Опять про Ваньку вспомнил. Ему рассказывали, когда матери не стало, Ванька к отцу привязался. Словно хвостик за ним повсюду ходил. Куда батя, туда и он. Чуть ли не в уборную провожал. Ругай не ругай – бесполезно. Смотрит и улыбается и старается коснуться тебя или прижаться, а у самого слюни текут. Тьфу ты, не удержался Геннадий. Здесь и так тошно, а тут еще Ванька в бошку лезет. Тьфу ты!

– Геша, что плюешься? – возле него раздался голос. – Идет, глаза в землю и никого не замечает. Здоров был, босота!

Весь в фирме перед ним стоял мужик, темные очки на лбу, короткая стрижка, на пальцах два золотых болта, на бычьей шее почти такая же золотая цепь, а в руке барсетка, которую старательно прижимал к себе.

– О, какие люди и с охраной. – Геннадий увидел старого знакомого, с кем когда-то работал на заводе, а потом тот в бизнес подался. Процветает. Джип стоит, а подле него два амбала в темных очках наблюдают за ними, того и гляди за пушки схватятся. – Здорово, Петруха! А ты какими судьбами да еще в этих краях? Здесь, окромя нищеты, никто не живет. Вижу, крутая машина да еще два мордоворота стоят. Того и гляди кинутся. А ночью они возле кровати вас с женой охраняют, пока вы шуры-муры, или все же за дверью стоят?

Он кивнул на них и засмеялся.

– Кинутся, если «Фас!» скажу. Они послушные. Любого порвут. И еще, Гендос… Я уже давно не Петруха, – нахмурился знакомый. – Это ты, как был Гешей по жизни, им же и останешься, а меня кличут Петром Василичем. Чуешь разницу, босота? Что бродишь? Ищешь, что своровать? Не беспокойся, все, что можно было и нельзя, уже без тебя сперли.

– Гляди, как высоко поднялся, – мотнул головой Геннадий. – Туалетной бумагой торговал и разбавленным стиральным порошком, а сейчас взлетел до небес. Умеют же некоторые… – Он завздыхал. – А я работу ищу. С заводы выперли и не посмотрели на мои заслуги. Сам знаешь, сколько для них сделал. Ничего не помогло. В один день выкинули и тут же забыли. Обидно, Петрух… Петр Василич. С той поры случайными заработками с копейки на копейку перебиваюсь.

– А что в бизнес не пошел? – вздернул брови знакомый – а рожа сытая и холеная. – Сейчас столько возможности, только лентяй в бизнес не идет. Слышал, твоя жена неплохо делами заправляет. Одни попытались сломать ее и не получилось. Крутой характер у нее! Ей бы мужиком родиться, вообще бы город под себя подмяла. И ты бы занялся делами, а она бы помогла подняться. Сам знаешь, я тоже на пустом месте начинал, а сейчас целая сеть магазинов подо мной, да ткацкую фабрику по дешевке прикупил. Почти задарма взял. За одним челом должок числился. Вот в счет долга отдал. И ты бы попытался…

– Не по мне этот бизнес, – завздыхал Геннадий. – Пробовал. Мешочки политиленовые продали. Две машины. Тазики и детские горшки загнали. Белизну толкнули. Но все это копейки, как ты знаешь. А тут один предложил целый состав топлива продать. Даже показал его на путях. Говорит, копеечку накрутим, а в конце такие миллионы получатся, что будем лежать на личных островах, а местные аборигенки будут нам кокосы с пальм доставать, а по вечерам на берегу океана пляски устраивать. Ну и сунулся… Так залез, чуть голышом не остался и даже без головы. Такую неустойку повесили, хоть в петлю головой. Ладно, жена помогла. На всякий случай переписал квартиру на нее, чтобы другим не досталась. Отстали от меня. Кстати, я с женой разошелся. У нее свои дела, а я не пришей кобыле хвост. Как жена сказала, балласт в жизни. Наверное, правда. Кстати, у тебя, Петр Василич, есть работа? Я на любую согласен. Могу сторожем пойти в твой магазин. Жрать нечего. За квартиру не плачу. Скоро жена выкинет меня. Есть, Петр Василич?

Он взглянул на знакомого и замолчал.

– Разбежались… А Валька ничего с виду и деловая, – так, словно не слыша, сказал знакомый. – Расцвела, как в бизнес ушла. Прямо вся такая из себя, аж мужики оглядываются. Заеду к ней. Есть одно дельце. Не знаю, куда фабрику приспособить, какую задарма забрал. Может, сговоримся. Что говоришь? Работа нужна? Ну, брателло, в наше время работа – это роскошь. Сейчас люди бухают по-черному. Все пьют, а ты бутылки за ними собирай. За день можно вагон и маленькую тележку собрать. Говорят, один миллионером стал. Глядишь, и ты будешь. Ладно, мне пора. Забегай, если что… – Он зашагал к машине, потом оглянулся: – Считай, повезло тебе с составом горючего. А мог бы без башки остаться. Бизнес не для тебя – это точно. Бутылки собирай, как другие делают. На вот, помогу по старой дружбе…

Он покопался в карманах, вытащил из кожаного кошелька тугую пачку долларов, покрутил ее и обратно сунул, зато достал несколько мелких российских купюр и немного мелочи. Сунул в руку Геннадию и уже не оглядываясь уселся в машину, охрана возле него, и они умчались…

Геннадий с недоумением посмотрел на ладонь, где лежало немного денег, мотнул головой – как он мог подумать такое, я же не нищий. Размахнулся и хотел было бросить вслед знакомому деньги, но так и застыл с поднятой рукой, покрутил головой, никто не заметил, как ему сунули деньги, словно нищему на паперти, и спрятал в карман.

– Словно в морду плюнул, – буркнул Геннадий. – Опустился ниже некуда. Ладно, утрусь…

Потоптался, думая, куда направиться, и пошел в сторону хлебного магазина.

Мимо промчались пацаны. Один приостановился, с земли поднял окурок, осмотрел, прикурил, несколько быстрых затяжек и бросил. Закашлялся. Поддернул помятые штаны и зашлепал вслед за дружками, которые столпились возле торговых палаток посреди площади и что-то рассматривали, а потом кинулись врассыпную.

– Сволочи, отдайте! – вслед за ними кинулся продавец, но в этот момент еще двое подскочили к товару, что-то схватили и помчались прочь. – Ах вы гаденыши! Да чтобы вы сдохли, сволочуги! Да чтобы у вас…

Геннадий купил булку хлеба. Прошелся по магазину. Притормозил возле колбасного отдела. Всякая колбаса! Раньше о такой не слышали, а сейчас бери – не хочу. Так и манит, чтобы ее купили, но будь при деньгах, Геннадий бы еще подумал, брать или нет. Нынешняя самая лучшая колбаса куда хуже советской самой дешевой. Зато сейчас много всего. Полки ломятся, и глаза разбегаются от ярких этикеток. И на лоб вылезают при виде ценников…

– Растуды твою в качель, – ругнулся Геннадий, подошел к выходу и остановился, зябко поводя плечами. Опять морось полетела. Вот тебе и бабье лето. Глядя на мерзкую слякотную погоду, скажешь, что это недержание столетней старухи, а не краса бабьего лета.

Он поднял воротник. Хлеб в пакет. Руки в карманы куртки. Кепка на глаза и взгляд в землю. Пошлепал домой. Геннадий задрал голову. Кар-р! Над ним кружились вороны. И шлепок на лицо. Геннадий махнул ладонью и не удержался. Заматерился на всю улицу.

– Господи, даже здесь ты наказал меня! – рявкнул он. – Ну что я сделал плохого, если даже вороны обосрали меня?

Боженька молчал. Зато вороны продолжали кружиться над головой. И прохожие, услышав, как ругался Геннадий, заметив, он вытирал лицо, опасливо заторопились мимо, посматривая вверх, как бы тоже не получить вороний подарок…

– Генка, здоров был! – от ларька с пивом отделился худой испитый мужик в потрепанных штанах и пиджачке, несмотря на холодную морось. – Слышь, друг, не в службу, а дружбу, займи на пару кружек. Шланги горят, спасу нет. Сдохну ведь…

И словно преданная собачонка посмотрел на него.

– Ты с дуба рухнул, сосед? – не останавливаясь, сказал Геннадий. – Ты еще с советских времен должен мне и до сих пор отдаешь. Нет у меня. Отвали!

– Ну дай, Геша, – заканючил мужик. – Когда я сидел в кабинете, всем давал и тебе – тоже, а выгнали и никому не нужен. Сволочи!

Геннадий прошел мимо него. И правда, сидел в кабинете, подписывал бумаги, а потом попался на воровстве. На копейку спер, но выгнали сразу. И даже уголовное дело завели. Жена тут же разошлась с ним, квартиру оттяпала – не пропадать же добру, если конфискуют. И умотала из города, а ему задрипанную однушку на окраине оставила. Пусть отбирают – не жалко. И растворилась на бескрайних просторах нашей родины. А соседа таскали-таскали, припаяли условный срок и отпустили. Обрадовался сосед, что не посадили. Загулял от радости. И до сих пор остановиться не может…

Опять мысли о деревне. Геннадий завздыхал. Если бы в деревню ездил, все равно было бы полегче, тем более сейчас. Мешок картошки всегда бы привез. Соленья-варенье, овощи, а под зиму кусок мяса и сало шмат, а что ему еще нужно – ничего, но гордость, сволочь такая, покоя не давала. И обида осталась, что Ванька при матери был на первом месте, а теперь вообще стал главным. Но ведь он тоже сын и брат! Он тоже родная кровь. Но про него забыли или думали, что он и сам может всего добиться в жизни. И Геннадию было обидно. Многого не прошу, а всего лишь капельку родительского внимания, но его не было. Уж сколько лет прошло с той поры, как перестал ездить, а все равно было неприятно…

Он помнил, когда в городе уже вовсю стали перестраиваться, он в это время ездил в деревню. С неохотой ехал, через не хочу, и глаза бы не смотрели на деревенскую жизнь, представляя, что сейчас там творится с новыми веяниями. Наверное, потомки кулаков головы подняли, откопали припрятанные обрезы и принялись отбирать у народа отобранное кулацкое добро. Ведь должны были вернуться к старому. У кого что было, то и можно вернуть и распоряжаться этим, потому что ты прямой наследник и хозяин всего, что было у твоих предков. А Геннадий приехал в деревню и глазам не поверил. Как жили, так и живут, словно эта новая жизнь мимо них проскочила и забыла заглянуть в деревню. На работу ходят, хлеб сеют и убирают, сено заготавливают и все делают, чем обычно занимались. И ни одного крикуна на трибуне, ни одного потомка бывших кулаков или подобных им. Мир разделился на две половины. В одной стремятся к непонятной свободе и яркой жизни, а другая живет по-старому.

– Батя, а что вы не перестраиваетесь? – сказал Геннадий, когда они после бани уселись отдышаться на крылечке. – Ты же говорил, будто нашего деда в ссылку угнали, что землями владел – мама не горюй, и мельница была, и рыбозавод, и маслобойка, и еще много всякого добра… Ты же богатей! Что не пользуешься своим добром?