Судьбы людские

И посмотрела на старшего сына – защиту искала.

– Вдова – не гулящая девка, – исподлобья взглянув, взъерепенился Сашка. – А Ленка – девка хорошая. Вообще уйду, если начнёшь запрещать. Одна станешь жить, тогда узнаешь! Ага…

– Вот, Акимка, видишь. – Мать ткнула пальцем в младшего сына. – Видишь, как разговаривает. Слово поперёк не скажи, сразу в кошки-дыбошки!

Аким взглянул на мать. Потом посмотрел на братишку.

– Даже не знаю, что сказать-то, – помолчав, Аким развёл руками. – Если девка нравится, пусть живут. Не запрещай. Сашка – парень взрослый, пора своим умом думать. А что ребёнок? Дети – это не помеха. Своих народят и не различишь, где свои, а где чужие – все станут родными.

– Правду говоришь, брательник. – Братишка кивнул на мать: – Настюха прибежит, гляжу, а мать нарадоваться не может. Усядутся вдвоём и шепчутся. Видать секретами делятся. Всё наговориться не могут. Обнимаются. А уходит, мать исподтишка гостинчик норовит сунуть, чтобы я не заметил. А я всё замечаю, всё! А сейчас ворчит…

– Как не ворчать-то? – Мать помолчала, вздёрнула плечиками. – Я ж хорошего своим детям желаю. Чтобы не позорили себя перед деревней, а ежели сошлись, так жили, душа в душу, как мы с отцом…

Сказала и закачалась, вспоминая его, и опять на щеках мокрые дорожки.

Аким сидел за столом. Смотрел на мать и братишку. Думал и радовался, что сны не сбываются, какие замучили его. Не успевал уснуть, а уже перед глазами мать и брат, словно что-то случилось с ними. Хотя… да, наверное, случилось. Вон скоро братишка жену приведёт в дом. Это же хорошо. Мать, конечно, она должна, даже обязана поворчать, на то она и мать – стержень в семье, который удерживает всех. И не дай бог, если стержень сломается, тогда вся семья распадётся и каждый станет жить для себя…

– Что задумался, братуха? – Сашка толкнул локтем. – Всё будет хорошо. А мать поворчит и перестанет. На то она и мать.

Сказал, словно мысли Акима прочитал.

– Знаешь, Шурка, ехал сюда и думал, чтобы тебя в город забрать. – Аким пошкрябал подбородок. – Думал, что молодым делать в деревне? Успеешь в навозе поковыряться. Лучше бы помотался по свету. На работу устроился. Глядишь, квартиру получишь, и зажили бы в своё удовольствие. Пока молодые, надо ездить, а постарше станешь, так начнёшь задумываться, а нужно ли тебе с места срываться или нет? Чем старше становишься, тем тяжелее решиться, тем более бросать насиженные места, словно от себя, от души отрываешь. Год – кусочек, год – кусок, год – кусище. А сейчас поглядел на вас, послушал и даже не знаю, что и сказать-то…

И развёл руками.

Младший братишка задумался. Усмехнулся. Привстал с табуретки и раздёрнул занавески на окне.

– Взгляни туда. – Он ткнул пальцем, показывая на далёкие горы, на блестевшую под солнцем речку, на луга, что были на другой стороне, и на берёзовые колки, что взбегали по склонам. – Они не снятся ночами? Думаю, что снятся, потому что в городе этого не увидишь. А про деревню вспоминаешь? – Он опять ткнул пальцем. – Я не хочу в город уезжать, где всё чужое и незнакомое, а здесь – это моё. – Он обвёл рукой, показывая. – Куда ни глянь, я везде побывал, каждую тропку знаю, каждый родничок на берегу речки. Как говорят, где родился, там и пригодился. – А потом засмеялся, заметив, как Аким смотрел в окно. – Вижу, брательник, снится деревня! – И тут же нахмурился. – А в город… Был в вашем городе. Красиво, но скучно. Походил по улицам, поглазел. Народищу много и ни одного знакомого. А на кого мамку оставлю? Как же она одна будет жить в деревне? Нельзя! Тем более что своё хозяйство. Без присмотра не оставишь, а мамка не справится одна-то. Нельзя уезжать! – И повторил: – А тебе снится деревня, по глазам вижу. Вон, как заблестели!

Сказал он и засмеялся.

Аким сидел и не знал, что ответить братишке. И правда, снится деревня, ох как снится! Порой, бывало, спишь, а сам запах свежего хлеба чуешь. Руку протянешь и пытаешься взять кусочек. Проснёшься, во рту вкус хлеба, а на душе разочарование. А бывало так, что идёшь по улице и откуда-то потянуло дымком, словно баню топят. Не удержишься, повернёшься, и пытаешься разглядеть, где же она – баня деревенская да ещё посреди города. Частенько мать окликала. Тоже, услышишь и вздрогнешь. Неожиданно как-то, и сразу поворачиваешься, хотя прекрасно знаешь, что она в деревне. Да, во снах частенько бываешь и в деревне, и в тех местах, что сердцу милы были, где, как казалось, частичку души своей оставил. Наверное, так и есть…

– Ладно, мам, не ругай Шурку, – вздохнув, сказал Аким и растёр ладонями лицо. – Пусть живёт. Пусть жену приводит в дом, и живут. И тебе полегче станет, и внучка уже бегает – это самая главная помощница. Сама же радуешься, когда она прибегает. Значит, судьба такая. – А потом взглянул на них: – Полдня сижу, разговоры разговариваем, а никто ещё не рассказал, как сами-то живёте.

– Да как… – Мать пожала плечиками. – Хорошо живём. Не жалуемся. И птицу держим, и коровка есть. Одно время хотела продать её, а Шурка запретил. Сена наготовил, аж на две зимы хватит. И зерно заработал. Хозяйственный! Всё у нас хорошо, сынок, а что ворчу, так уж старею, поэтому всякие мысли в голову лезут. И тебя жду. Каждый день жду. Утром поднимусь и в окошко поглядываю, на каждый окрик оглядываюсь. Вечером ложусь и кажется, что сейчас ты в дверь постучишь. Лежу и жду, когда зайдёшь…

И опять хлюпнула носом, снова мокрые дорожки на морщинистых щеках.

– А что нового в деревне? – отвлекая мать, сказал Аким. – От остановки шёл, всё головой вертел. Давно не был. Соскучился.

– Да, давненько не приезжал. – Мать незаметно провела ладошкой по щекам, вытирая слёзы. – Видать, сильно занятый, ежли добраться не можешь. А что деревня… Живёт помаленьку. Одни на свет появляются, а других на мазарки относят. А некоторые до сей поры коптят небо. Ну и пусть живут, сколько свыше дадено. У каждого свой срок. А ещё Пошехонины стали погорельцами. В прошлом году полыхнуло. Никого дома не было. Одни головёшки остались. Ладно, сами живы. Председатель обещал помочь. Лес выделил. Новую избу поставят. Нашего Шурку позвали на помощь. Что ещё нового? – Она пожала плечиками. – Прошлый год картоха уродилась – страсть! По верхам погреб заложили и ещё осталась. Продали. Шурке костюм справили, а мне отрез взяли, – и засмущалась, мелко махнула рукой. – Да куда мне его? Стара уж стала, чтобы в обновах щеголять, а Сашенька ворчит. Говорит, раз купили, значит, платье сошьёшь. Ага, пошью платье и стану в нём корову доить, – опять махнула рукой, и рассыпался смех. – А некоторые в город перебрались. Надоело одним жить, вот и поехали к детям. А вот нужны ли они там – никто не знает. Помыкаются, помыкаются и вернутся, как бабка Каманиха. С осени уехала, думала, в городе мёдом намазано. Всю зиму просидела в четырёх стенах, улицы не видела. Говорит, в окошко с пятого этажа, как из скворечника, смотрела на людей. Весь день одна, а вечером дочка с зятем вернутся, каждый своими делами занят. Даже поговорить не с кем. Сунулась было к соседям, а дверь оставила открытой, так дочка вечером дала нагоняй. В общем, Каманиха дотерпела до весны, а там запросилась домой. Ладно, избу не продала. Вернулась, и нарадоваться не может, а уж наговориться – тем более. И сказала, что дальше околицы шагу не ступит. Хватит, нагостилась!

Сказала мать и меленько засмеялась.

– А, забыл про Петруху Лопырёва рассказать, – шлёпнув по лбу, хохотнул Сашка. – Знаешь его. Ну, который на молоковозке работал. О, учудил! Вся деревня покатывалась. Что-что… Жена родила у него. Петруха обрадовался – страсть! У них же один сын был. И снова сына родила. Ну и того… Петруха загулял на радостях. Со свояком съездили в райцентр, поорали под окном, чуть было в участок не угодили. Ладно, пожалели их, не стали забирать. Радость для мужика – сын родился! В общем, они вернулись, а свояк говорит ему, что нужно пацанёнка записать, а то как-то без имени ни туда и ни сюда. И потащились в контору, дураки пьяные. Свояк говорит, мол, как назовёшь сына? А Петруха не раздумывая: «Витькой запиши». «Как Витькой? У тебя же старший сын – Витька!» «Ну и что? – хохотнул Петруха. – Одного позову, а двое прибегут. Хорошо же!» Он пошутил, а свояк взял и записал и печать поставил. Когда протрезвели, уже поздно было исправлять. Вся деревня знала и уже Петрухиной жене передали. Она вернулась и первым делом взяла кочергу и об спину сломала. Петруха целый месяц в бане ночевал, домой не пускала. А потом привыкла. И правда, мимо их двора идёшь, возьмёшь и нарочно крикнешь: «Витька!» Глядь, сразу оба бегут, – и Сашка засмеялся, а потом нахмурился. – Ты помнишь Володьку Мелентьева? Ну, у которых дом на краю деревни стоит?

– Рыжий, что ли? – Аким сказал и кивнул на окно: – Вон там жил, где тополь торчит, да? Конечно помню! Друг детства. Вместе же на улицу бегали, а подросли, по вечерам возле клуба с девчонками дружили. Разве такое забудешь? – Он засмеялся, а потом сказал: – А разве он не уехал из деревни? Мне казалось, что в городе живёт.

– Некуда Мелентьеву ехать, – сказал Сашка. – Ты уехал в город, а его мать не отпустила. Всё боялась за него. И отбоялась, а теперь…

И Сашка махнул рукой.

– О, тогда схожу к нему, – перебивая братишку, сказал Аким. – Тыщу лет не виделись. Посидим, поговорим. Детство вспомним, как баловались, как…

– Ага, сходишь… на кладбище, – запнувшись, перебил Сашка. – Там поговоришь с ним.

И мотнул головой, взъерошивая волосы.

Мать, сидевшая напротив, опять всплакнула.

– Как так? – с недоумением взглянул Аким. – Что произошло?

– Улетел с Чёртового моста, – сказал Сашка. – Разбился. Сам знаешь, какой это мост…

Да, Аким помнил Чёртов мост. Так назвали не мост, а отрезок дороги, который проходил по склону горы. В сухую-то погоду по нему ехать страшно, того и гляди мотнёт машину или мотоцикл и улетишь почти по отвесному склону вниз, где протекала речка. А в дождливую погоду вообще опасались ездить. Машины, подъезжая к этому месту, высаживали пассажиров, а сами прижимались к склону и еле ползли с открытой дверцей, чтобы успеть выскочить, если что-то случится. Все погибали, кто срывался…

– А что его понесло по мосту? – сказал Аким. – Есть же объездные дороги.

– Мать сказала, чтобы он съездил к дядьке Никону, что в соседней Лосевке живёт, – стала рассказывать мать. – Он помчался, а на дворе уже темно было. Видать, поленился в окружную проехать, а сунулся напрямки. Разогнался, как сказали, и только выскочил на мост, мотоцикл потащило к обрыву, и он не удержался. Как вцепился в него, так и улетел вниз. Мать убивается. Себя винит, что сын погиб. Не дай бог пройти через такое! Мужа похоронила, когда ребятишки маленькие были. Первый сын в армии погиб. Следом средний помер. Под лёд провалился. Выкарабкался, но заболел. Огнём полыхал. Не спасли. Умер. Все думали, что она умом тронется. Ничего, потихонечку оклемалась, но с той поры всё над младшеньким сынком тряслась, над Володенькой, и тоже не уберегла. Говорит, могла днём отправить его, а сказала вечером, когда стемнело, поэтому разбился. Одна осталась на белом свете. Всех схоронила. А теперь каждый день ходит на мазарки и разговаривает с сыновьями. Извелась. Одна тень от неё осталась. Придёт и всё прощения просит…

Страшно, когда дети уходят раньше родителей. И как родителям доживать свой век с таким грузом на сердце – это никто не знает, знают лишь те, кто потерял детей, кто до последнего дня своего корил себя и ждал часа последнего, чтобы скинуть этот непосильный груз и встретиться с ними.

– Ладно, мам, перестань, – сказал Сашка, поднялся, вышел из-за стола и потянулся. – Баню топить?

– Натопи, сынок, натопи, – закивала головой мать. – Акимушка попарится. Давно не был в баньке, отвык, наверное. В городе не помоешься. Одно баловство – ваше корыто.

Махнула рукой и мелко засмеялась.

– Помочь с баней, Шурка? – следом поднялся Аким.

– Нет, сам управлюсь, – отмахнулся Сашка и направился к выходу. – Отдыхай, брательник.

И, хлопнув дверью, вышел.

– Ладно, тогда прогуляюсь, – сказал Аким, направляясь к двери. – На деревню посмотрю. Может, знакомых повстречаю. Посижу, поговорю с ними. Давно уж никого не видел.

– Иди, сынок, иди, – махнула рукой мать. – Посмотри, как мы живём. А вернёшься, в баньку сходите, городскую шелуху смоешь с себя. А потом повечеряем, на крылечке посидим и поговорим. Всё ж в родной дом вернулся. – И опять сказала: – Иди…

Аким вышел на крыльцо. Закурил, поглядывая на братишку, как тот неторопливо спустился по меже к речке, где стояла банька, и скрылся в ней. Потом вышел. Наверное, заметил, что Аким стоял на крыльце, помахал ему рукой и заторопился с вёдрами к речке, чтобы натаскать воды в баню…

Аким мотнул головой. Тишина… Нет, не тишина. Деревня живёт, но здесь как бы своё время. В основном оно замедленное и тягучее, а поэтому жизнь спокойная и неторопливая. На улице загоготали гуси. Аким взглянул. Следом медленно шла по тропке девчонка в выцветшем платьишке и с прутом в руках. Взглянула на солнце и не удержалась, чихнула, а потом звонко рассмеялась. Зашмыгала носом, приложила ладошку к глазам и посмотрела на Акима, а потом закивала головой – поздоровалась. В деревне принято здороваться, как со своими, так и с незнакомыми людьми. А в городе такого не увидишь… Мимо протрусила собака, опустив голову к земле. Остановилась возле столбика и задрала лапу, а потом отправилась дальше по своим собачьим делам. Поверху по дороге протарахтел мотоцикл и замолк вдалеке. Загорланил петух, следом отозвались ещё несколько, и опять наступила тишина. А вскоре скрипнула калитка. На улице показалась бабка Кузьмиха: маленькая, сгорбленная старушонка в тёмных одеждах и в безрукавке, сделанной из телогрейки. Чуть ли не пополам согнувшись, опираясь на клюку, она оглядела улицу и зашоркала в сторону магазина, а потом остановилась возле соседнего двора и помахала рукой, подзывая соседку. И долго стояла, о чём-то с ней разговаривая, затем поправила платок и побрела по тропке. Аким мотнул головой, наблюдая за улицей. И, правда, здесь другая жизнь: неторопливая, размеренная и настоящая, не то что в городе, где вечная суета, где по сторонам взглянуть некогда, где всегда торопишься и мчишься, стараясь перегнать время, чтобы за всем успеть. А оглянешься в конце жизни – и ничего. Пустота и ничего более. Вся жизнь потрачена на спешку. А здесь живи и радуйся жизни, а вокруг тебя такая красота, аж дух захватывает. Но главное – никуда не нужно бежать сломя голову. Просто живи, а спешка – это лишнее в жизни, потому что, как бы ты ни торопился, а дальше мазарок не отнесут. Все встретимся там. У каждого человека свой срок в жизни, но остановка одна и та же – кладбище. Мимо никого не пронесут, у каждого будет свой холмик земли.

Аким опять мотнул головой. Посмотрел на братишку, который возле бани колол дрова и складывал в небольшую поленницу в предбаннике. Махнул рукой, куры опрометью бросились с крыльца и тут же принялись искать корм среди травы. Заскрипела калитка, и Аким вышел на улицу. Он шёл по улице, поглядывая по сторонам. Иногда приостанавливался и смотрел на какой-нибудь дом или место, где был с ребятами в далёком детстве, и тогда его лицо светлело, словно он возвращался в своё прошлое. Память не умирает в человеке – она дремлет и достаточно увидеть что-то до боли знакомое: будь то излучина реки или футбольное поле, где играли с ребятами, цветущая сирень или яблоневый цвет, даже непритязательный одуванчик возле дороги, и тогда память просыпается и уже не отпускает человека, а всё больше и больше напоминает ему о прошлом, о детстве и юности, о друзьях и первой любви, да обо всём напоминает, что было там, в том далёком прошлом, но чего очень не хватает здесь – в нашем настоящем…

Аким Базанин вздохнул. Да, память заставляет вспоминать прошлое. Некоторых уж давно на мазарки снесли. Молодыми ушли, жизни не повидав, а другие живут. И многие разъехались, с кем в детстве были не разлей вода. А сейчас редко созваниваешься, ещё реже списываешься, тем более – видишься. Всё осталось в прошлом, но это прошлое такое тёплое, такое желанное, что в самую тяжёлую минуту вспоминаешь о нём и каждое мгновение, проведённое там, словно силу придает и возвращает тебя к жизни здесь…

Он неторопливо шагал по улице. Господи, как же тут хорошо! Каждая мелочь напоминает о прошлом, заставляя улыбнуться, но может затронуть так, что на глазах появится слезинка. Не слёзы боли, а слёзы о прошлой жизни, сожалея, что время ушло, а ты не заметил его за всякими ненужными пустяками, гонясь за призрачным счастьем. А настоящее счастье вот оно, рядышком, протяни руку и дотронешься до него. Было бы желание…

Аким курил, поглядывая на холмистые склоны, что были видны за речкой. Туда бегали с ребятами зимой, чтобы покататься на лыжах. Как сейчас помнил, несёшься по склону, а ветер слёзы выбивает, и ничего не видишь, лишь слышно, как лыжи стучат по насту. Страшно на душе, но в то же время был такой восторг, что хотелось набрать побольше воздуха и закричать: громко, протяжно и радостно. И восторженно орали, и неслись по склону, и падали, но снова поднимались и опять мчались вниз. И кричали…

А там, где узкий мостик, всегда овечек пасли. Пока прохладно, овечки паслись, а наступала жара, они забивались в кусты, в тенёчек и до вечера лежали. Приходила мать. Обед приносила и сидела рядышком, дожидалась, когда юные пастухи пообедают, а потом наказы давала, когда вести и как вести, чтобы овцы не разбежались. Ничего, справлялись, хоть и мальчишками были… И рыбу с мальчишками ловили, картоху пекли, а ещё за горохом бегали на колхозное поле, едва появлялись стручки. Ух, какие же сладкие – эти стручки! А потом бежали в школьный сад, и пока никто не видит, полные пазухи набивали кислющими яблоками. Грызли, пока оскомина не появлялась на зубах, а потом раздавали всем желающим. Аким поморщился и тягуче сплюнул, вспомнив яблоки из детства. Эх, память ты память…

А здесь когда-то жила Валька Матросова. Аким приостановился и прислонился к огромному кряжистому дубу. Раньше был большим, а сейчас вообще стал неохватным. Раньше под ним лавочка стояла, и они с Валькой просиживали до петухов. Обо всём говорили. Планы строили на будущее. Почему-то оба были уверены, что вырастут, поступят в техникум или институт, а потом поженятся. И всю жизнь будут вместе, ни на минутку не расстанутся. Чистые мечты далёкой юности, словно весенние наряды жизни – яркие, волнующие и светлые. Аким стоял, прислонившись к дереву. Сколько лет прошло, уж старость на подходе, а гляди ж ты, ничего не забыл, каждую мелочь помнит. Да уж, хотели через всю жизнь пройти, а не получилось. Наверное, потому, что это – жизнь. Он укатил в город, а через год уехала Валя. К родственникам отправилась и там осталась. Понравилось. И город хороший, и люди такие же. Первое время переписывались. В любви клялись, друг без друга жить не могли. Обещали, что после учёбы будут вместе и тогда уже не расстанутся. И правда, чистые и светлые мечты… В армии отслужил, вернулся и узнал, что Валя вышла замуж. Что-то в душе ворохнулось, но обиды не было. Может, повзрослел, а может, жизнь заставила смотреть на всё другими глазами… И всегда с теплом вспоминал её. С теплом и легкой грустинкой… Детство и юность, какие же они славные – эти времена!

Аким Базанин не заметил, как добрался до кладбища. Он постоял возле берёзок, поглядывая по сторонам. Господи, как же они выросли! И берёзы выросли, раскинули ветви, едва слышно шелестят над головой, и кладбище стало большим. Вон уже повсюду холмики видны. Аким постоял, а потом приоткрыл воротца и шагнул внутрь. Тихо на кладбище. Люди рождаются, чтобы сюда попасть. Одни не торопятся, а кто-то мчится через жизнь. И не успевает рассмотреть, почувствовать вкус этой жизни, не успевает оглянуться, а последнее пристанище перед тобой. Осталось перешагнуть порог и всё. Маленький шажок, едва заметное движение и все заботы останутся позади. И все находят покой на погосте, у каждого свой путь, который заканчивается в этом месте. Раньше или позже, но – здесь…

На душе грусть. Аким оглянулся, а потом зашагал по заросшей тропке, всматриваясь в лица на фотографиях и в надписи на памятниках. Одни могилки ухоженные, а другие заброшенные. Видать, некому ухаживать. Может, они где-нибудь тоже нашли последнее пристанище, а может, поразъехались, как Аким и его братья, и до сей поры не могут найти время, чтобы проведать родителей, или вообще забыли дорогу в родной дом. Больно и обидно стало на душе. Аким мотнул головой. Господи, сколько же молодых похоронено! Жизни не видели, вкуса не почуяли, а уже лежат. И лишь здесь, всматриваясь в молодые и старые лица на фотографиях, начинаешь понимать, что жизнь слишком хрупка, оступись, и нет её – этой жизни, и поэтому она – ценна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мазарки – кладбище.