Архетипы киновселенных. Гарри Поттер, Властелин колец, Звездные войны и Очень странные дела

Кира Кац

Архетипы киновселенных

Гарри Поттер, Властелин колец, Звездные войны и Очень странные дела

© Щербакова К. А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Введение

На своих лекциях я часто говорю о том, что давно разгадан секрет универсальной истории. И если вы с открытым сердцем и в правильном настроении погрузитесь в такую историю, то она точно затронет вас и не оставит равнодушным. Сюжетные арки поймают в ловушку сопереживания, проработанные образы заставят волей-неволей ассоциировать себя с героем, а внедренная философия обязательно погрузит в экзистенциальные размышления.

Так уж устроен человек: мы очень хотим быть особенными и именно поэтому где-то в глубине души верим, что, несмотря на то что нам уже далеко не 11 лет, сова из Хогвартса все равно прилетит, просто это глупая птица Эрл[1], которая вечно теряется в пути. А если не прилетит сова, то приключения все равно найдут нас. Необязательно к нам на порог явится Гэндальф, но вполне может выясниться что мы обладаем каким-то зашкаливающим уровнем мидихлориан[2]. Когда Джордж Лукас прочитал «Тысячеликого героя» Кэмпбелла, то понял как ему сделать интересной свою историю, но как настоящий творец, опираясь на структуру мономифа,[3] он ее перепридумал, и особенно сильно это чувствуется уже во второй трилогии его авторства, когда путь героя превратился в путь антигероя.

Безусловно, вселенные «Гарри Поттера» и «Властелина колец» созданы писателями, но в этой книге мы сконцентрируемся на примерах из экранизаций. Ибо как бы поклонники Толкина и Роулинг ни отрицали этого факта, именно экранизации сделали эти истории по-настоящему важными для культурного кода всего мира. К этому культурному коду сейчас приближается еще один режиссер – Дени Вильнёв. Конечно же, «Дюна» Герберта работает в системе мономифа так же, как и все предыдущие примеры, хотя с экранизацией ей долго не везло (Ходоровски проект не закончил, а Линч пострадал от экранизации больше самого Герберта[4]). У проекта Вильнева есть все шансы войти в этот пантеон всеобщих любимых историй, а вот третья трилогия «Звездных войн» в нем, конечно, не окажется. Иронично, но попытка Disney дословно скопировать старые формулы и подсунуть нам «новую надежду» в другой обертке лишь доказала: мономиф – это не просто набор клише, а глубокая внутренняя трансформация. Без этой искры история превращается в дорогой аттракцион, который забывается сразу после выхода из зала, а иногда желание забыть увиденное появляется у зрителя уже к середине фильма.

В хорошей истории мы всегда увидим множество полноценно развитых арок героев, и даже не один путь. Например, сложно не заметить, что менялся и взрослел не только Гарри, но и Рон, Гермиона и даже Драко Малфой. У каждого из них была своя борьба, свои переходные моменты и даже свои награды. Роулинг не просто создавала единую повествовательную канву для всех основных персонажей, но и развивала некие мини-путешествия внутри каждой книги. Самой интересной сюжетной аркой для всех нас, конечно, стала история Снейпа (или Снегга, или даже Злея – в зависимости от перевода). Причем, как подчеркивала сама Джоан Роулинг, этого героя полюбили только благодаря экранизациям и блистательной игре Алана Рикмана. Только Рикману она рассказала его сюжетную судьбу сразу, чтобы он мог лучше сыграть своего непростого персонажа.

Отход от побуквенной экранизации и режиссерские вольности фанатами всегда воспринимаются сначала в штыки, но напомню читателю, что любая экранизация – это самостоятельное художественное произведение. Стивену Кингу сколько угодно может не нравится экранизация его «Сияния», но от этого Кубрик не перестанет быть гениальным режиссером. Порой, хоть и не всегда, отход «от канона» привносит в мир больше, чем в нем было. Редкий читатель, знакомясь с «Хоббитом», рыдает в конце книги из-за смерти Торина, не говоря уже о Кили и Фили. Но Питер Джексон раскрыл этих персонажей, подарил им большую историю. В конце концов он подарил Кили историю любви (и даже любовный треугольник), введя нового персонажа – Тауриэль.

В общем-то, этот самый секрет идеального, универсального произведения, которое затронет большое количество людей, разгадал Джозеф Кэмпбелл. Исследуя мифы разных народов, сказки и легенды, он пришел к выводу, что все они по своей структуре одинаковы. Герои в них проходят одни и те же трансформации – определенный путь. Кэмпбелл назвал это мономифом, или путем героя. О нем мы и поговорим в этой книге.

Если сильно упростить, то можно сказать, что любая история делится на три части. Сначала герой, еще не зная, что он герой, получает призыв – зов к приключению. Ведь ни Люк Скайуокер, ни Фродо Бэггинс, ни, конечно же, Гарри Поттер и не думали, что им пора заканчивать жить своей обычной жизнью,– за них все решил «зов». Дальше герой проходит испытание – это самое интересное. Именно здесь происходит трансформация – переживания, разочарования и обретение надежды. Конечно же, любому герою нужны помощники, друзья и наставники, волшебные (в прямом и переносном смысле), приземленные или просто очаровательные (такие тоже нужны). Важно, что один персонаж вполне может сочетать в себе множество ролей: в один момент быть помощником, а в другой уже стать трикстером и плутом – смотря как на них посмотреть. Если уж на то пошло, Голлум – это тоже вполне себе помощник. Да, с нюансами, да, пытающийся убить героев, но помощник. Хотя вряд ли Толкин или Кэмпбелл со мной согласились бы, но для меня здесь главное не получить их согласие, а подсветить вам возможность увидеть привычные миры по-новому. Потому что анализ пути героя может помочь нам посмотреть и на свою жизнь под другим углом, увидеть, что плохие события чаще всего являются толчком для того, чтобы в итоге мы пришли к хорошим. В конце концов, в финальной части приключения героя всегда ждет возвращение домой. Но что важнее, он возвращается другим – перерожденным, освободившимся, повзрослевшим. Кто-то справляется и даже дарует свои знания следующему поколению, как Гарри. Кто-то живет спокойной жизнью, как Люк, а кто-то не может жить в мире, бывшем когда-то привычным, и уходит с эльфами, как Фродо (учитывая, что они уходят вместе с Бильбо, то это, можно сказать, семейное). Но все они обретают внутренний покой.

Несмотря на свою универсальность, мономиф – это не жесткий каркас, а скорее живой организм. И если Кэмпбелл дал нам «скелет» истории, то современные режиссеры и сценаристы научились делать ей «пластические операции». Почему это важно? Потому что за десятилетия эксплуатации образа Избранного зритель стал искушеннее – мы уже выучили шаги этого тропа[5], и теперь авторам приходится идти на хитрости, чтобы обмануть наши ожидания. И в этой книге я хочу разобрать, как великие экранизации жонглируют этими элементами, нарушают правила или слепо следуют структуре, но все равно умело обманывают ожидания зрителя.

Например, «Призыв» может быть не только героическим, но и пугающим, ведь для Люка Скайуокера это был голос старого отшельника, а для Пола Атрейдеса – видения кровавого джихада, от которого невозможно убежать. Испытания бывают разного масштаба, и эпичность не коррелирует с трансформацией; битва с гигантским пауком и внутренняя борьба с самим собой – кто знает, что серьезнее?

Но главное, мы обратим внимание на ту самую «серую зону» мономифа, о которой часто забывают. На те моменты, когда герой хочет бросить свой меч/палочку/кольцо и вернуться в уютный чулан под лестницей или нору. На те моменты, когда «волшебный помощник» оказывается манипулятором, а «возвращение домой» превращается в невозможность снова стать прежним. Ведь секрет универсальной истории не в том, что герой побеждает дракона, а в том, что внутри каждого из нас живет такой же «маленький человек», который боится приключений, но втайне ждет, когда его назовут по имени и скажут: «Ты нужен нам».

И прежде чем мы перейдем к разбору конкретных шагов этого великого пути, давайте начнем с самого начала. С ключевого момента, который меняет все.

Ты избранный, Нео

Архетип избранного – один из ключевых в кинематографе. Там он встречается намного чаще, чем, скажем, в литературе. Не только потому, что этот троп легко запускает процесс любого приключения, но и потому что моментально «подключает» зрителя к повествованию. Кто из нас не хотел, чтобы в один момент наша жизнь раз – и изменилась? Неважно, обладаем ли мы волшебными силами, должны ли спасти мир, отнеся кольцо в Мордор, или в нашей крови внезапно обнаружат зашкаливающее количество мидихлориан. В глубине души каждый хочет быть не таким, как все, каждый верит, что он избран и его прежняя жизнь была просто подготовкой к настоящему приключению.

Так или иначе, любой главный герой фильма уже избранный, ведь именно про него нам решили рассказать историю, а значит, он уже чем-то выделяется. Но все же есть выдающиеся индивиды, которые и Таноса на скаку остановят, и в горящий зáмок войдут. О них и поговорим.

Гарри, живущий в чулане под лестницей, и думать не думал, что он волшебник. Зритель догадывается о дальнейшей судьбе мальчика задолго до того, как Хагрид рассказывает ему о зачислении в Хогвартс. Буквально ничего не зная о мире магии, мы с вами в первой же сцене видим трансфигурацию Макгонагалл и понимаем, что история, которую нам поведают, будет существовать в мире, который отличается от нашего. Диалог Дамблдора и Макгонагалл, пусть и без лишних деталей, моментально дает нам нужный контекст:

– Альбус, вы считаете, это разумно – оставить его этим людям? Я наблюдала за ними весь день, это самые ужасные маглы, какие только могут быть… Они такие…

– Его единственные родственники.

– Этот мальчик прославится! В нашем мире не будет ребенка, который не знал бы его имени!

– Вот именно. Намного лучше, если он будет расти вдалеке… пока не придет его час.

Мы понимаем и что есть какие-то «ужасные маглы», и что мальчик уже чем-то знаменит в волшебном мире, и, самое главное, что Дамблдор уверен: этому необычному мальчику не надо расти в ореоле славы. Для тех, кто еще не поверил профессорам Хогвартса, есть, конечно, следующая сцена с поездкой в зоопарк, где уже не только зритель, но и Гарри начинает что-то про себя узнавать.

И все же, как настоящий избранный, он будет сопротивляться своей избранности, причем не один год. В первом же разговоре с Хагридом он быстрее верит в существование волшебников, чем в то, что он один из них:

– Ты волшебник, Гарри.

– Я волшебник?

– Поверь, и держу пари – очень хороший, если немного потренируешься.

– Нет, вы, кажется, ошиблись. Я не волшебник. П-просто я не могу быть им. Я же Гарри, только Гарри.

И если в процессе дальнейших событий Поттер все же поймет, что он волшебник, то вот в своей избранности он будет сомневаться долго. Первые три года в Хогвартсе Гарри будет пытаться примирить свою обычную человеческую природу с тем мифом, который вокруг него создали окружающие.

В «Философском камне» он искренне удивляется перешептываниям в коридорах и чувствует себя неуютно. В «Тайной комнате» он и вовсе начинает бояться своих способностей, когда обнаруживает, что парселтанг[6] «роднит» его с Волан-де-Мортом. И только к «Узнику Азкабана» путь Поттера становится осознанным: он перестает быть просто «мальчиком, который выжил» и начинает искать правду о своем прошлом.

Несмотря на то что Гарри еще сам до конца не верит в то, что он тот самый необычный мальчик, в «Кубке огня» он сталкивается еще и с тем, что всех вокруг начинает раздражать его избранность, даже близких друзей. Из-за всех испытаний, обрушившихся на него за время учебы, Поттер взрослеет стремительнее, чем его сверстники, он осознает, что быть избранным – это совсем не прикольно. Когда Гермиона собирает всех, кто впоследствии станет «Отрядом Дамблдора», мы можем отчетливо увидеть разницу их опыта:

Гермиона. Нам нужен учитель. Особый учитель. У которого есть опыт защиты от Темных искусств.

…

Полумна. А правда, что ты владеешь заклинанием Патронус?

Гермиона. Да, я сама видела.

Дин. Здорово, Гарри, я этого не знал.

Невилл. И еще он убил Василиска, мечом в кабинете Дамблдора.

Рон. А на третьем курсе дрался с сотней дементоров сразу.

Гермиона. А в прошлом году он правда сражался с Сами-Знаете-Кем.

Гарри. Постой. Ну, я… Слушайте, все это звучит отлично, когда вы говорите об этом. Но на самом деле мне везло. Я почти не понимал, что делаю, и мне всегда помогали.

Гермиона. Он скромничает.

Гарри. Нет, Гермиона, я не скромничаю. Столкнуться с этим в реальной жизни совсем не то, что в школе. В школе, если ты сделаешь ошибку,– можно попробовать снова, а там… когда ты в паре секунд от верной смерти или твой друг умирает у тебя на глазах. Вы не знаете, что это.

У Гарри есть опыт, которого нет и не должно быть у парня его лет – и все потому что он избранный. Согласитесь, сложно принять свою уникальность, если она несет лишь страдания. Для Поттера все меняется в «Принце-полукровке». И нет, не во время этого диалога с Гермионой:

– Видишь вон ту девочку? Это Ромильда Вейн. Она хочет подсунуть тебе Приворотное зелье.

– Правда?

– Гарри! Ты ей интересен, потому что она считает тебя избранным.

– Так я и есть избранный! (Удар журналом по голове.)

– А, извини… Шутка.

Несмотря на то что это один из милейших и забавнейших моментов в фильме, он, конечно, не про принятие Гарри своей роли. По-настоящему «мальчик, который выжил» осознает всю свою важность и, что важнее,– признает ее, под действием «жидкой удачи»[7], когда разговаривает с профессором Слизнортом:

– Я вам кое-что открою, о чем другие могут лишь гадать. Это правда, я действительно избранный, только я могу убить его.

Этот момент – поворотный. Гарри уже не «просто Гарри»; исчезает его страх. Лицо Дэниэла Рэдклиффа в этой сцене меняется, и вместо привычной тревоги мы видим холодную уверенность. Феликс Фелицис лишь убрал внутренние барьеры, обнажив то, что Гарри уже давно знал глубоко внутри: эта битва – его личное дело. Из мальчика, который просто следует туда, куда скажет Дамблдор, он превращается в героя, который сам выбирает путь, становится опорой другим, он готов, пусть и под действием медальона, разругаться с лучшим другом, но прийти к цели.

Даже когда Гарри еще не до конца понимает правильность своих дальнейших действий, он уже точно осознает, что действовать необходимо. Смог бы Гарри пойти на смерть, не осознав, что он единственный, кто может остановить Волан-де-Морта? Не спорю, Гарри – храбрый малый и на многое способен, однако только необратимость пути избранного привела его к тому финалу, который нам известен.

* * *

Чего не скажешь о Фродо Бэггинсе, не так ли? Давайте честно: Фродо совсем не тянет на избранного. Спокойно живя в Шире, он и не думал спасать мир. В отличие от Нео, чье внутреннее беспокойство и поиск «белого кролика» буквально кричали о жажде перемен, Фродо был абсолютно счастлив в своей посредственности. Его избранность – это не пророчество, записанное в древних свитках, и не генетическая предрасположенность. Это избранность… по воле случая. И если Гарри Поттер – это история о принятии судьбы, то Фродо – это история о согласии на жертву.

Это бремя выпало тебе. И если с ним не справишься ты – не справится никто.

В этом и кроется главный подвох для зрителя. Если Гарри вызывает у нас восторг, ведь он – «особенный», то Фродо вызывает сочувствие, граничащее с ужасом. На его примере мы видим обратную сторону медали: быть избранным – это не значит получить суперсилы. Это значит получить непосильную ношу, которая будет ломать тебя с каждым шагом.

Фродо попадает в переплет вследствие череды случайных событий: кольцо оказывается у него из-за Бильбо (о том, как решения Бильбо повлияли на весь ход жизни Фродо и Средиземья, мы еще поговорим в других главах), Гэндальф отказывается забрать кольцо и буквально толкает Фродо к тому, чтобы отнести его самому, затем, после несостоявшейся встречи в «Гарцующем пони», Бэггинс приносит его в Ривенделл. Казалось бы, все – дальше хоббит может вернуться в Шир. Но в сцене с Советом, созванным Элрондом, он выбирает другой путь. Почему? Фродо делает шаг вперед не потому, что он самый сильный, мудрый или умелый воин. Он делает это, потому что великие мира сего погрязли в спорах и не могут ни о чем договориться, а кольцо уже влияет на него.

Фродо. Я возьму его. Я отнесу кольцо в Мордор. Только я не знаю дороги.

Гэндальф. Я помогу тебе нести это бремя, Фродо Бэггинс,– столько, сколько потребуется нести.

Арагорн. Если моя жизнь понадобится, чтобы защитить тебя, я отдам ее. Мой меч с тобой.

Леголас. И мой лук тоже.

Гимли. И моя секира.

Боромир. Наши судьбы в твоих руках. Если такова воля совета, ради Гондора я… исполню ее.

Здесь архетип делает крутой разворот. Нам показывают, что «избранность» может быть не даром, а осознанным выбором в ситуации, где выбора, по сути, нет. При этом важна риторика. «Бремя» – это то слово, которым большинство героев называют путь, который предстоит преодолеть хоббиту из Шира. Его избранность – это не привилегия, а трагическая случайность, которая превратилась в осознанную волю.

Фродо, несмотря на свою хрупкость, и не без помощи друзей, о которых мы поговорим в отдельной главе, в итоге проходит свой путь героя.

* * *

Но, говоря об архетипе избранного, невозможно обойти стороной «Звездные войны», в которых все куда сложнее и трагичнее. Здесь мы видим двух представителей этого архетипа: Люка Скайуокера и его отца Энакина (простите за спойлер).

Энакин – это «чистый» пример пророчества. Мальчик, рожденный без отца, в крови которого мидихлориан (тех самых, о которых мы говорили в начале) больше, чем у магистра Йоды. Казалось бы, вот он – идеальный герой. Но Джордж Лукас показывает нам, как этот статус буквально разрушает его изнутри. Ожидания совета джедаев, груз «великого предназначения» и страх за жизнь любимой превращают избранного в главного злодея галактики (и снова простите за спойлер).

Ты был избранником! Предрекали, что ты уничтожишь ситхов, а не примкнешь к ним! Восстановишь равновесие Силы, а не ввергнешь ее во мрак!

И вот тут любопытный зритель сталкивается с интересным парадоксом: а что, если пророчество работает не так, как мы привыкли? Ведь Энакин в итоге приносит баланс, но делает это через такую тьму, о которой джедаи и не помышляли.

В следующей трилогии появляется Люк. Гораздо менее «интересный» как персонаж. В «Новой надежде» он – классический герой, который смотрит на два заката и мечтает о чем-то большем, чем ферма на Татуине[8]. Практически Гарри Поттер, но с одним важным отличием: Люк не знает, что он «особенный» по праву крови почти до самого финала оригинальной трилогии. Для него путь избранного начинается не с теста на мидихлорианы, а с простого человеческого сочувствия и желания помочь принцессе.

Люк от своего наследия впадает в истинный экзистенциальный ужас. Когда в облачном городе Дарт Вейдер произносит свое легендарное признание (с которым, как известно, получился эффект Манделы[9]), мир Люка рушится:

– Люк, ты еще не понял своей значимости, ты только начал познавать свою власть. Иди за мной, и я завершу твое обучение. Объединив наши силы, мы положим конец этим разорительным войнам и наведем порядок в Галактике.

– Я не пойду за тобой.

– Если бы ты знал могущество темной стороны… Оби-Ван не сказал, что случилось с твоим отцом?

– Он многое сказал. Ты убил моего отца.

– Нет, я твой отец.

– Нет. Нет! Это неправда! Это невозможно!

Мы видим, что статус избранного – это не «золотой билет» на шоколадную фабрику, а порой практически родовое проклятие, от которого хочется откреститься. Лукас выводит архетип на другой уровень: настоящий герой не тот, кому нагадали великое будущее, а тот, кто, узнав о своей связи с тьмой, находит в себе силы сложить световой меч перед лицом Императора.

Я джедай, такой же, каким был мой отец.

В этот момент Люк окончательно забирает у судьбы право решать за него. Он становится избранным не потому, что так решили мидихлорианы или предсказание, а потому, что он оказался сильнее собственных генов. При всей «простоте» арок персонажей первой трилогии и даже некоторой наивности повествования Джордж Лукас создает очень работающую схему, обходясь без Мэри и Марти Сью в персонажах[10], чего не смогли избежать создатели диснеевской части франшизы.

Так почему же, несмотря на тысячи повторений, мы все еще «покупаемся» на историю об избранных, и почему нам так интересно за ними следить?

Дело в том, что архетип избранного – это высшая форма валидации личности. В мире, где мы часто чувствуем себя крохотными винтиками большой системы, кино дарит нам легальный эскапизм.

Мы смотрим на экран и подсознательно примеряем эту мантию на себя: «А что, если и мой быт – это просто затянувшаяся сцена в зоопарке перед письмом из Хогвартса?»

И все же, современный кинематограф (и мы вместе с ним) начал от этого уставать. Нам стало мало сюжетного знамения свыше, мы захотели деконструкции избранности. Вспомним Нео[11]: он – баг, а не фича. Архитектор[12] прямым текстом говорит ему: «Ты результат аномалии, которую, несмотря на все свои усилия, я не смог исправить, которая нарушает всю прелесть математической гармонии».

Благодаря Лукасу и тем же Вачовски[13] у нас появилась новая форма для деконструкции пророческих сюжетов. С вопросом «А если ты обычный, а не избранный?», например, филигранно разбирается Дэни Вильнёв.

В его продолжении легендарного «Бегущего по лезвию» мы идем по пути Кея[14] в исполнении Райана Гослинга, думая, что он – тот самый рожденный ребенок, мессия для репликантов. Мы видим все маркеры: воспоминания, артефакты, знаки. Но внезапно фильм наносит удар под дых: выясняется, что Кей – никто. Он просто курьер, который случайно нашел ключи от чужой тайны. Деконструкция «Бегущего» говорит нам: тебе не нужно быть рожденным от чуда, чтобы совершить нечто значимое. Ты можешь быть «ошибкой», но при этом поступить как герой. Ну и как не вспомнить о другом проекте Вильнёва – «Дюне» (да, безусловно, созданной Фрэнком Гербертом, но мы тут о кино, помните?). Здесь архетип и вовсе превращается в хоррор. Пол Атрейдес[15] понимает, что его статус «избранного» – это результат многовековой селекции и политических манипуляций ордена Бене Гессерит[16]. Его «миссия» – это не спасение мира, а начало священной войны, в которой погибнут миллиарды. Осознавая это, Пол не хотел становиться Мессией.

Современный киногерой все чаще задает вопрос: «А какой ценой?». Архетип избранного прошел путь от сказочного «Гарри, ты волшебник» до экзистенциального кризиса Кея и Нео. Мы все так же хотим верить в свою исключительность, но теперь понимаем: настоящая избранность – это не то, что у тебя в крови, а готовность сделать шаг вперед, когда все остальные отступили. В конце концов, как говорил один парень в черных очках, «главное не быть избранным, главное – верить, что ты избранный».

* * *

И, пожалуй, одна из любопытнейших современных реконструкций образа Избранного показана в «Очень странных делах». Исключительность Оди – результат не древнего пророчества, а военного эксперимента. Она не мечтает о великих делах и вообще не знает, что такое мир за пределами бетонной камеры. Весь ее героизм родился не из амбиций, а из отчаянного желания защитить тех немногих, кто увидел в ней человека, а не «объект № 11». Ее суперсила совсем не похожа на дар; это тяжелая физическая нагрузка: каждый раз, когда Оди совершает подвиг, тело буквально ломается, отвечая носовыми кровотечениями и обмороками.

Векна. Когда папа осознал, что не сможет управлять мной, он попытался меня воссоздать. Он запустил проект и вскоре появились другие. Родилась ты.

В этой истории все вывернуто наизнанку. Доктор Бреннер годами не только использовал ее, но и создавал альтернативную, лживую реальность. Весь путь Оди становится способом доказать свою человечность, отстоять себя как личность.

И конечно, главный монстр франшизы (хотя тут как посмотреть), Векна, стал для нее зеркалом, в которое было страшно смотреть. Такой же Избранный, который не нашел дома и превратил свою обиду в апокалипсис. Боясь его участи, Одиннадцать, ставшая Джейн Хоппер, побеждает не потому, что она сильнее. А потому что она, как и остальные герои «универсальных историй», понимает, что ей есть за что бороться.

Мир изменился, или джунгли тебя зовут

Вечером в среду, после обеда…[17] Передача на которой выросли все миллениалы, кажется, тоже что-то знала о пути героя – смелых, ловких и умелых, непременно, джунгли звали отправиться в приключение.