Милфа для генерала дракона

— Вы меня совсем за монстра держите? — произнесла я, опешив от такого заявления.

На этот раз он всё-таки поднял взгляд.

Серые глаза встретились с моими. И в них не было холода. Не было высокомерия. Не было того каменного безразличия, к которому я уже успела привыкнуть. В них было что-то другое — тяжёлое, тёмное, почти звериное. И абсолютно, беспощадно серьёзное.

— А кто вы такая, если не монстр? — медленно произнес генерал. — Вы — монстр. И то, что я разрешил вам увидеться с внуком, еще не означает, что я позволю к нему прикоснуться.

У меня перехватило дыхание. Воздух в лёгких вдруг стал густым, как вода.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Что это не он сказал. Что это сказал кто-то другой, из другой истории, где меня нет.

— Что? — прошептала я, чувствуя, как внутри все неприятно сжалось. — С чего вы решили, что я — монстр!

— Вы издевались над собственной дочерью, — произнес генерал так, словно судья выносит приговор.

Я моргнула. Потом ещё раз.

Нет. Я определённо расслышала правильно. Просто это не укладывалось. Просто это не могло быть правдой. Я? Издевалась над Лотессой? Когда?! Я в отличие от других матерей никогда не бросала ее на нянек и учителей. Я лично занималась ею, лично учила ее, лично присутствовала на всех важных событиях, а не ждала, когда в комнату с топотом вбежит няня и скажет, что ребенок пошел!

— Простите? — скрипнула зубами я, глядя на генерала с подозрением.

— Вы постоянно говорили ей, какая она некрасивая, — усмехнулся генерал, глядя на меня сверху вниз.

— Что?!

Глава 34

Голос вырвался слишком громко. Я тут же прикусила губу, но было поздно. В колыбели что-то шевельнулось. Чтобы я такое сказала? Никогда! Меня мать воспитывала так, что я была самой уродливой и тупой на свете, а дочка тети Светы — ангел во плоти, с которой нужно брать пример. Я помню эту боль, которую я испытывала каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало. Пусть это и было в том далеком, почти забытом мире, но я никогда бы не заставила свою дочь так же страдать, как и я в детстве! Поэтому она была у меня и умницей, и красавицей, и самой лучшей.

— Вы унижали её, — продолжил он тем же ровным, низким голосом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Вы в своём уме?! — яростно прошипела я.

— Более чем, — заметил генерал, глядя на мою реакцию со всей внимательностью.

Я смотрела на него во все глаза. Мир вдруг стал каким-то странным. Нереальным. Словно пол под ногами слегка качнулся, а стены детской начали расходиться в стороны, как в дурном сне.

— Вы слышите, какую чушь несёте? — прошептала я.

— Я говорю правду, мадам, — заметил генерал. — Я могу пригласить сюда всех своих слуг. Пусть они расскажут вам правду! — заметила я.

— Мне ваши слуги не интересны. Я знаю, что они скажут лишь то, что угодно хозяйке. И подтвердят то, о чем их попросят, — произнес генерал.

Я с трудом удержалась, чтобы не повысить голос. Малыш завозился во сне, крошечная губка вытянулась бантиком, и я инстинктивно замолчала, боясь потревожить детский сон.

Генерал тоже посмотрел на колыбель. На секунду его лицо стало другим — не каменным, не хищным. Напряжённым. Как у человека, который прислушивается к чему-то очень важному. Он подождал. Убедился, что ребёнок снова затих, дышит ровно, сопя носом.

И лишь потом продолжил.

— Более того. Вы её били.

У меня подкосились ноги.

Если бы рядом не стояла колыбель, я бы, наверное, действительно села. Прямо на пол, на этот мягкий, тёплый ковёр, который пах детским мылом и чем-то ещё — может, лавандой, может, молоком кормилицы.

— Я... что?

Вот теперь у меня дрожали руки. Я? Била ребенка? Меня пороли как сидорову козу, когда я бегала по квартире. И я прекрасно помню обжигающий удар ремня и собственную истерику. Поэтому я никогда не поднимала руку на дочь. Зачем ей терпеть такие унижения, если можно достучаться словами. Объяснить!

— Били.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И ни один из нас не шутил.

В этом и был весь ужас.

Не в словах. В том, что он верил в них. По-настоящему. До последней буквы.

— Откуда... — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Откуда у вас такие подробности? Кто вам такое сказал?

— Ваша дочь сама мне рассказывала. И даже показывала след от вашего удара, — произнес генерал. На плече.

Меня словно ударили. Не по лицу. Гораздо сильнее. Куда-то под рёбра. Туда, где ещё оставалось сердце, где ещё теплилось что-то, кроме горя и ярости.

— Быть такого не может. Лотесса никогда бы такого не сказала.

— Правда?

Его голос был тихим. Почти ласковым. И от этой ласки мне стало ещё страшнее, чем от его криков.

— Правда! — с уверенностью заявила я.

— Тогда почему она так вас ненавидела? Она часто жаловалась на вас, на то, как вы лишали ее еды, заставляли спать без ужина, били за любую провинность.

Я застыла.

Что?

— Вы ошибаетесь, — произнесла я, глядя на него.

Глава 35

Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Буквы в его словах вдруг потеряли смысл, сложились в узор, который я не могла прочесть.

Чтобы моя дочь, которая выросла в безоговорочной любви, рассказывала обо мне такие ужасы… Я не могла в это поверить. Моя дочь. Моя Лотесса… Она не могла такое рассказывать своему мужу!

— Она до ужаса боялась вас, — продолжал генерал спокойно, и каждое его слово падало на пол, как тяжёлая монета. — Почтальон приходил — она бежала к двери. Разрывала конверт на ходу. Садилась у окна. Читала. А потом закрывалась в комнате. И плакала.

— Это ложь, — в моем голосе была растерянность.

— Зачем мне лгать? — спросил генерал.

— Потому что...

Я осеклась.

Потому что что?

Зачем ему сейчас врать? Чтобы запретить мне брать ребёнка на руки? Это был бы самый странный способ на свете. Самый нелепый. Самый жестокий.

Я посмотрела на его лицо. Генерал Моравиа не выглядел человеком, который лжёт.

— Когда она еще была беременной, она сразу сказала, что ноги вашей в нашем доме не будет! — произнес генерал. — Мы так решили.

Воздух застрял у меня в груди.

Нет.

Нет.

Нет.

Это невозможно.

Лотесса не могла такого сказать. Не могла. Она боялась грозы. Боялась мышей. Боялась ездить верхом слишком быстро. Боялась темноты с семи лет, после того случая в старой оранжерее. Но меня?

Меня?!

— Вы врёте, — прошептала я.

Генерал молча закрыл секундомер.

Щёлк.

Звук был тихим. Почти нежным. Но он прозвучал в моей голове, как приговор.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это было ложью, маркиза, — сказал он. И в его голосе впервые за всё время я услышала что-то, чего не ждала. — Но после вашей «осады» я всё больше убеждаюсь в том, что вы — психически нездоровая женщина. Можете отрицать это сколько влезет. Лотесса говорила о том, что пять минут вы нормальная, а потом как по щелчку меняетесь.

Я чувствовала боль.

Тихую. Тёмную. Запертую где-то глубоко, за слоями мундира, манер, холодной ярости. Ему тоже было больно. Только по совершенно другой причине. Он не радовался, обвиняя меня. Он делал это, потому что должен был. Потому что обещал. Потому что она просила.

— Время вышло, — резко произнёс генерал и щелкнул секундомером.

Я посмотрела на ребёнка.

На его крошечный кулачок, который всё ещё держал мой палец, хотя я уже не помнила, когда успела его вложить. На тёмные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На крошечную губу, сложенную бантиком.

— До завтра, моё сокровище… — поцеловала я его, замирая в этом поцелуе.

Потом на генерала.

На его серые глаза, в которых больше не было льда. В которых было что-то другое — что-то, чего я не хотела видеть. Потому что если я увижу это, мне придётся признать, что весь мой мир — весь, до последнего камешка — построен на лжи.

— Дайте мне ещё минуту, — с мольбой в голосе прошептала я.

— Нет, — отрезал генерал. — Уходите. Немедленно.

— Одну, — произнесла я, глядя прямо ему в глаза.

— Маркиза. Не заставляйте меня силой вытаскивать вас за дверь. Я этого очень не хочу. Но придется.

Его голос был твёрдым, как сталь. Но рука, которой он коснулся моего плеча, чтобы отвести от колыбели, была тёплой. Слишком тёплой для человека.

Я позволила ему отвести себя от колыбели.

Впервые за всё время я думала не о генерале. Я думала только об одном.

Почему моя дочь рассказывала обо мне такие вещи?

Глава 36

Я не помнила, как дошла до своей комнаты.

Помнила только коридоры — длинные, тускло освещённые, с коврами, глушившими шаги. Помнила, как мимо прошла горничная с подносом и шмыгнула в стену, словно я была сквозняком. Помнила, как где-то далеко, за толстыми стенами, тикали часы.

И ещё помнила его голос.

Спокойный. Холодный. Невыносимо уверенный.

«Она просила меня не оставлять вас с ребёнком наедине».

Каждый раз, когда эта фраза всплывала в голове, внутри что-то рвалось — не громко, не с треском, а тихо, как старая ткань.

Я закрыла за собой дверь. Тяжёлую, дубовую, с бронзовой ручкой в виде львиной головы.

Впервые за последние дни я осталась одна.

Совсем одна.

И тишина ударила сильнее любого крика. Она была густой, плотной, пахнущей старым лакированным деревом и пылью. От нее звенело в ушах. В ней слышно было, как бьётся моё собственное сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком живо для женщины, которая только что узнала, что была чудовищем в глазах собственной дочери.