Милфа для генерала дракона

— Осада, — любезно пояснила я, приоткрыв форточку. Мой голос прозвучал сухо и официально.

Кучер уставился на меня, разинув рот.

— Простите?

Он даже моргнул несколько раз, пытаясь осознать смысл слов.

— Осада. Военная блокада. Вы можете проезжать, если умеете летать. Или если у вас есть лопата и много времени.

— Осада особняка? — поднял брови мужик.

Глава 16

— Именно. Я осаждаю особняк Лагерта Моравиа, — произнесла я, видя замешательство на лице собеседника.

Он долго молчал, переводя взгляд с моего бледного, осунувшегося лица на герб на дверце кареты, потом обратно.

— А надолго?

— О, всё зависит от упрямства генерала, — честно ответила я. — Я здесь, пока не добьюсь справедливости. Или пока не наступит обещанный конец света.

— Понятно, — протянул он, хотя по его лицу было видно, что ничего ему не понятно. Он явно ожидал увидеть пьяного дебошира или сумасшедшего бродягу, а не маркизу в измятом траурном платье.

Из дома уже спешил дворецкий. Бледный. Очень бледный. Кажется, за утро он успел постареть лет на десять, а за обед — ещё на пять. Его фрак был безупречен, но руки слегка дрожали.

— Госпожа маркиза... — начал он, подходя к окну с видом человека, идущего на эшафот.

— Добрый день, мистер... Кажется, Грейвс, — приветствовала я его почти весело.

Я уже немного знала по именам обитателей дома. Разведка в виде хорошего слуха и памяти, на которую я пока не жалуюсь, работала отлично.

— Телега должна проехать. Там мука для кухни. Повара ждут. Без муки не будет хлеба.

— Неужели? Какая жалость, — притворно расстроилась я.

Дворецкий прикрыл глаза. Совсем ненадолго. Словно мысленно просил у богов терпения, сил и, возможно, бутылку виски.

— Госпожа, это абсурд. Мы не можем кормить весь персонал воздухом.

— Меня вчера тоже ждали, мистер Грейвс. Ждали, когда я уйду. Но я не ушла, — с гордостью заметила я.

Он замолчал. Тележник, сидящий на козлах, переводил взгляд с меня на дворецкого и обратно с явным удовольствием. Сплетни любят все, а бесплатное шоу тем более.

— Я доложу его светлости, — наконец произнёс дворецкий, выпрямляясь.

— Разумеется. Передайте, что я жду ответа. И что мука может подождать. А вот мой внук — нет.

Он ушёл, стиснув зубы. Телега осталась. Я осталась. Лошади тоже остались, нервно переступая копытами и пуская пар в холодный воздух.

Прошло минут десять. Потом пятнадцать.

Потом из боковой двери вынесли какие-то доски и попытались устроить объезд через газон. Я наблюдала за этим с огромным, садистским интересом. Особенно за моментом, когда одно колесо телеги предательски чавкнуло и провалилось в размокшую клумбу с хризантемами. Садовник, молодой парень с рыжими волосами, чуть не заплакал, хватаясь за голову.

Я его прекрасно понимала. Если бы у меня была возможность, я бы сама вырыла ров вокруг этого дома.

Минут через двадцать телега всё-таки добралась до кухни кружным путём, оставив за собой глубокую колею, уничтоженные цветы и грязные полосы на чистых дорожках. А я неожиданно поняла, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Уголки губ дрогнули.

Первое маленькое поражение генерала Моравиа. Пусть даже и через клумбу. Пусть даже ценой нескольких хризантем. Но он был вынужден обойти моё препятствие.

Глава 17

Ближе к вечеру, когда мой верный Джонатан привез мне чай и ужин, появилась вторая телега. С овощами. Потом третья. С дровами. К ужину у ворот образовалась настоящая очередь из поставщиков. Люди начали задавать вопросы. Слуги начали нервничать, бегая туда-сюда и пытаясь организовать хаос. А я начала получать удовольствие. Совсем немного. Самую капельку. Холодную, острую радость от того, что я создаю проблему. Что я существую. Что они не могут меня игнорировать полностью.

Пока не услышала рядом осторожное, старческое покашливание.

— Госпожа маркиза?

Я обернулась. Возле кареты стояла пожилая женщина в сером платье и белом крахмальном чепце. Невысокая. Сухонькая, словно сделанная из коряг и старой бумаги. Лицо в глубоких морщинах, но глаза... Глаза у неё были живые. Очень живые. Тёмные, проницательные, лишённые того рабского страха, который читался в глазах остальных слуг.

— Да? — мой голос смягчился сам собой.

— Я горничная покойной госпожи. Меня зовут Элизабет.

Сердце болезненно сжалось, будто его сдавили в тисках. Лотесса. Опять Лотесса. Здесь всё напоминало о ней. Каждый камень, каждое дерево, каждый запах.

— Здравствуйте, — тихо сказала я.

Женщина помялась, оглядываясь на дом, словно боялась, что стены имеют уши. Потом протянула мне небольшой свёрток, завёрнутый в чистое полотенце.

— Это вам.

— Что это? — удивилась я.

— Пирог. Яблочный. С корицей.

Я посмотрела на неё удивлённо, не решаясь взять.

— Спасибо. Но зачем? — слегка нахмурилась я.

— Ваш поздний ужин запаздывает.

Ну да. Логично. В доме слуг нет секретов.

Я взяла пирог. Он был ещё тёплым, тяжёлым. От него пахло сладкими яблоками, корицей и чем-то неуловимо домашним. Запах ударил неожиданно больно, пронзив грудь острым ножом воспоминаний.

Лотесса любила яблочные пироги. Когда была маленькой, она всегда объедала верхнюю хрустящую корочку первой, оставляя мне мягкую серединку. «Мама, это самое вкусное», — говорила она, смеясь, с перемазанным лицом.

Я откусила маленький кусочек. Желудок тут же отозвался протестующим спазмом. Я поморщилась, но заставила себя проглотить. Еда после того случая стала проблемой — организм не доверял ничему, что попадало внутрь. Но голод был сильнее страха.

Глава 18

Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я вспомнила, как бережно убирала крошечки с уголка ее губ, и сердце задрожало.

Горничная сделала вид, что не заметила моей дрожи. Очень добрая женщина. Очень умная. Она знала, когда нужно молчать.

— Как он? — спросила я, прежде чем успела себя остановить. Слова вырвались сами, тихие и хриплые.

Женщина поняла сразу. Её лицо стало мягче.

— Маленький господин? — спросила она потерпевшим голосом.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни звука.

— Хорошо. Крепкий мальчик, — через силу улыбнулась Элизабет. И тут же ее глаза наполнились слезами. Она попыталась скрыть их, но я заметила.

Я задержала дыхание.

— Он здоров? — в моем голосе была тревога.

— Да. Лёгкие чистые. Крик громкий, — вздохнула Элизабет.

— Спит хорошо? — прошептала я.

— Не очень. Беспокойный, — мягко ответила Элизабет.

— Почему? — в моем голосе прозвучала тревога. Колики? Голод? Холод?

Горничная неожиданно улыбнулась. Тепло, по-матерински.

— Потому что маленький господин унаследовал характер своего отца. Не любит, когда его ограничивают. Требует внимания. И если чего-то хочет — кричит, пока не получит.

Это было первое хорошее известие за последние дни. Я даже не поняла почему. Наверное, потому что живой ребёнок, который плохо спит и капризничает, гораздо лучше идеального, молчаливого портрета, о котором мне ничего не известно. Капризы означали жизнь. Характер означал силу.

— Спасибо, — прошептала я, крепче сжимая свёрток с пирогом. Я была тронута до глубины души.

Горничная кивнула. Потом быстро оглянулась на тёмные окна дома.

— Ешьте, госпожа. Вам нужны силы. Война долгая. Наш господин очень упрям.

— А что по поводу кормилицы? — спросила я. — Молоко у нее есть? За ней следят?

— Да, у нас хорошая кормилица, можете не переживать, — вздохнула Элизабет.

И она ушла, растворившись в сумерках так же тихо, как появилась.

Я смотрела ей вслед, пока её фигура не исчезла в тени крыльца. И вдруг поняла, что впервые получила хоть какую-то новость о внуке. Совсем крошечную. Но настоящую. Он был жив. Он был сильным.

Вечер опускался медленно, окрашивая небо в цвет запекшейся крови и синяка. В окнах особняка зажигались огни, один за другим, превращая дом в светящийся монолит. Слуги спешили по своим делам, их силуэты мелькали за шторами. Карета слегка покачивалась от усиливающегося ветра, скрипя рессорами.

Я сидела с кружкой остывшего чая и думала, что, возможно, осада продлится дольше, чем мне хотелось бы. Гораздо дольше. И что цена этой войны будет выше, чем просто моё достоинство.

И именно в этот момент, когда тьма стала почти абсолютной, к воротам подъехал всадник.

Глава 19

Чёрная лошадь, мощная и нервная, храпящая паром. Тёмный плащ, сливающийся с ночью. Знакомая, слишком правильная фигура.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри напряглась каждая мышца.

Нет. Только не он.

Всадник остановился возле моей кареты, не слезая с седла. Спрыгнул на землю легко, грациозно. Снял перчатки, пряча руки в карманы пальто. И улыбнулся.

Той самой улыбкой, которая всегда казалась мне слишком правильной. Слишком доброй. Слишком безупречной, чтобы быть искренней. Светловолосый, красивый доктор Арчибальд Эмих. Личный врач Лотессы. Человек, который объявил её смерть.

— Маркиза, — учтиво произнёс он, глядя на меня с преувеличенным, театральным сочувствием. Его голос был мягким, вкрадчивым, как шелест змеи в траве. — Боги... Неужели слухи не преувеличивали?

Я медленно поставила чашку на соседнее сиденье. Руки больше не дрожали.

А потом почему-то впервые за весь день почувствовала лёгкое, липкое беспокойство.

— Какие именно слухи, доктор? — спросила я холодно.

Его улыбка стала ещё мягче, ещё слаще. Но в глазах, скрытых полумраком, блестело что-то острое. Хищное.

— О том, что генерал Моравиа объявил войну собственной семье. И что вы, маркиза, стали первым трофеем в этой войне.

Он сделал шаг ближе, понижая голос до доверительного шёпота.

— И знаете, я беспокоюсь за ваше здоровье. Стресс... Горе... Холод... Это опасно для женского организма. Особенно когда рядом нет тех, кто мог бы позаботиться о вас. Если вам нужна помощь, то так и скажите. Я всегда готов помочь. Вам.

От этих слов мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, несмотря на тепло кареты. Он напомнил мне о том дне, когда он появился на пороге и сказал мне правду о выборе генерала.

— Благодарю за беспокойство, доктор, — сказала я тихо. — Но я как-нибудь справлюсь.

— Конечно, конечно, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сошла с его лица. — Просто хотел предложить помощь. Если вам станет плохо... Если вы передумаете... Моя дверь всегда открыта. В отличие от дверей этого дома.

Он поклонился, развернулся и пошёл к своей лошади. А я осталась сидеть в темноте, сжимая в руках остывший пирог. Значит, слухи уже поползли по городу. Это хорошо. Слухи — мои союзники.

Глава 20. Дракон

Я проснулся от его плача раньше, чем в дверь постучала кормилица.

За последние дни я научился различать этот плач. Голодный — резкий, требовательный, с паузами для вдоха. Испуганный — короткий, захлебывающийся, прерывистый. Недовольный — нытье, переходящее в хныканье.

Этот был тревожным.

В нем не было нужды. В нем была паника. Тонкая, вибрирующая струна, которая заставляла мою кровь густеть и темнеть еще до того, как мозг успевал осознать причину.

Я поднялся раньше, чем успел подумать. Тело действовало само, повинуясь инстинктам, которые я считал погребенными под слоями этикета и военной дисциплины. Ковер глушил шаги, но я все равно старался ступать тише, хотя в этом не было смысла — ребенок уже проснулся.

— Тише…

Мой голос прозвучал хрипло, сорванный со сна. Я наклонился над колыбелью. Маленькое тельце дернулось, затем затихло, почувствовав мое присутствие. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, взял его на руки.

Он оказался у меня на ладонях почти машинально. Так же, как меч когда-то сам ложился в руку, становясь продолжением воли. Легкий. Хрупкий. И одновременно тяжелый, как приговор.

Малыш прижался щекой к моей груди. Его крошечные пальцы, влажные и горячие, цеплялись за край моего камзола с такой силой, что побелели костяшки. Он боялся. Боялся тишины, боялся темноты, боялся того, что мир вокруг него слишком велик и пуст.

Я медленно прошелся по кабинету. Шаг. Еще один. Ритм успокаивал. Не его — меня.

За окном шел дождь. Он не прекращался со вчерашнего дня, превратив сад в размытое серое пятно, где деревья казались скрюченными стариками, молящими о пощаде. Капли барабанили по стеклу, создавая монотонный, гипнотический шум, который обычно помогал мне думать. Но сегодня мысли были липкими и неприятными.

Я подошел к окну, не выпуская сына из рук. Малыш сопел, вдыхая запах моего тела.

Карета стояла там же.

Черная, уродливая, жалкая клякса на мокром гравии. Она перегородила дорогу, как опухоль, как заноза, которую невозможно вытащить, не вскрыв плоть.

Неужели…

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул, обнажив зубы в гримасе, далекой от веселья.

Она действительно решила взять мой дом в осаду. Без солдат. Без осадных машин. Без припасов. Одной каретой. Одним упрямством. Одной ненавистью, которая, казалось, питала ее лучше любого хлеба.

Безумная, опасная женщина.

Глава 21. Дракон

Я был уверен, что ночью она уедет. Гордость — топливо быстрогорючее, оно вспыхивает ярко, но сгорает дотла за несколько часов холода и одиночества. Потом я решил, что она уедет утром, когда рассвет покажет всю нелепость ее положения.

Теперь, глядя на эту неподвижную коробку, я понимал, что ошибся. Глубоко, фатально ошибся.

Она не собиралась отступать.

Мне следовало испытывать раздражение. Мне следовало выйти на крыльцо, щелкнуть пальцами, и два лакея вынесли бы эту рухлядь вместе с ее содержимым за ворота. Мне следовало закончить этот фарс, который позорил имя Моравиа.

Но я не сделал ни того, ни другого.

Почему?

Я сам не понимал. Внутри шевельнулось что-то темное, скользкое. Любопытство? Или уважение к врагу, который умеет держать удар?

В дверь тихо постучали. Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Грейвс вошел, ступая так, словно боялся потревожить пыль. Его лицо было маской безупречного спокойствия, но глаза выдавали усталость.

— Простите, сэр… — он опустил голову, избегая смотреть на ребенка у меня на руках. — Телега с мукой не может проехать. Кухня запрашивает инструкции. Повар угрожает уволиться, если не получит ингредиенты для завтрака.

Я посмотрел на сына, который уже начал засыпать, убаюканный ритмом моих шагов.

— Пусть мешки перенесут руками.

Грейвс моргнул.

— Всех двадцать, сэр?

— Если потребуется — тридцать. Пусть лакеи и конюх все перетаскают.

Дворецкий замялся. Он явно ожидал приказа убрать препятствие, а не адаптироваться под него.

— Это всё?

— Да, сэр…

Он уже собирался выйти, развернувшись на каблуках, когда я неожиданно для самого себя спросил:

— Она ела?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Грейвс замер. Медленно повернул голову. Кажется, этот вопрос удивил его сильнее, чем любой приказ сжечь соседнюю деревню. Он изучающе посмотрел на меня, пытаясь понять, нет ли здесь подвоха.

— Да, сэр, — ответил он осторожно. — Хлеб. Сыр. И холодный чай из термоса, который привез кучер.

Холодный.

Я поморщился. Не потому, что пожалел ее. Нет. Жалость — это слабость, которую я вытравил из себя много лет назад, еще до того, как встретил Лотессу.

Я поморщился, потому что человек, который собирается вести долгую войну, не должен совершать подобных глупостей. Холодная пища замедляет реакцию. Холод пробирается в кости, делая движения вялыми. Если она хочет бороться со мной, ей нужно быть острой, как клинок. А она тупела. Становилась уязвимой.

Это бесило.

Глава 22. Дракон

— Свободны.

Дверь закрылась мягко, тихо, чтобы не пугать малыша.

Я снова посмотрел вниз. Дождь усилился, размывая контуры фигуры, сидящей на ступеньках кареты. Она сидела, закутавшись в шаль, которую, судя по всему, ей привезли позже. Промокшая. Упрямая. Совершенно невозможная.

Я слишком хорошо знаю людей. Я командовал тысячами мужчин. Я видел, как ломаются самые стойкие духи под давлением голода, холода и изоляции. Стоит оставить человека без внимания — и он начинает сомневаться в себе. Еще немного — и он ломается, начиная искать оправдания своему поражению.

Именно поэтому я приказал никому не вмешиваться. Не разговаривать. Не спорить. Не уговаривать. Самое тяжелое наказание — равнодушие. Оно быстро разъедает душу.

Обычно его хватало. Враги сдавались на третий день. Наемники бежали на второй.

Но не сейчас.

Она продолжала сидеть. Будто не замечала ни дождя, ни холода, ни насмешливых взглядов проезжающих мимо экипажей, которые теперь объезжали поместье стороной, превращая нашу жизнь в местную достопримечательность.

Только сейчас я поймал себя на странной, опасной мысли.

Она ведь действительно любит моего сына.

Мальчика.

Если бы ей нужны были деньги, она давно отправилась бы к императору с жалобой на бесправие вдовы. Если бы власть — собрала бы всех своих родственников-аристократов и устроила скандал в свете. Если бы месть — кричала бы под окнами, требуя крови.

Но она просто ждала. Терпела. Страдала. Ради крошечного существа, которое даже не знало ее имени.

Я медленно перевел взгляд на портрет Лотессы, висевший над камином. Художник изобразил ее смеющейся, светлой, невесомой. Идеальной.

«Она была моей дочерью… Я ничего для нее не жалела…»

Голос маркизы эхом отдался в моей голове, накладываясь на воспоминания.

Я закрыл глаза.

Нет.

Не сейчас.

Не вспоминать.

Я слишком хорошо помнил последние месяцы жизни жены. Помнил, как она вздрагивала от звука почты. Помнил бледность, которая сводила ее щеки, когда она читала письма из родового поместья. Помнил страх в ее глазах — не перед болезнью, не перед смертью, а перед чем-то иным. Перед кем-то, кто жил в этих письмах.

Лотесса говорила мне о матери шепотом, словно произнося запретное заклинание. Она рассказывала о контроле, о критике, о том, как любовь матери душит, как корсет, затянутый слишком туго. Она говорила, что маркиза видит в ней не дочь, а проект. Инструмент для восстановления статуса семьи.

И все же...

Перед глазами снова возникла маркиза. Не та, что кричала в зале, искажая лицо маской ненависти. А та, что сидела сейчас внизу. Одинокая. Промокшая до нитки. Продрогшая, но не сломленная.

Ради ребенка.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри напрягается какая-то струна. Что-то в этой женщине не складывалось. Пазл не сходился. Образ тирана, который рисовала Лотесса, не совпадал с образом женщины, готовой гнить в холодной карете ради внука.

И мне это совершенно не нравилось.

Совершенно.

Потому что если она не монстр, то почему она еще не уехала? К чему такие жертвы?

И почему, черт возьми, я чувствовал, что эта война только начинается?

Глава 23

К полудню следующего дня пыль на подъездной дороге успела слежаться, пропитавшись запахом дождя, травы и моего собственного, въевшегося в одежду затхлого горя.

Возле дома генерала Моравиа образовалось настоящее столпотворение. Вернее, возле моей кареты, которая теперь была главной достопримечательностью фешенебельного района. Судя по количеству зевак, особняк постепенно переставал быть его частной собственностью и становился декорацией к моему личному театру абсурда.

Я сидела на жестком сиденье, держа на коленях раскрытый томик стихов, который мне привезли из дома, и делала вид, что читаю. На самом деле я не видела ни строчки. Я наблюдала.

За тем, как лакей в черных ливреях нервно дергает щекой, глядя на толпу. За тем, как кухарка соседнего дома уже в третий раз выносит мусор, явно надеясь услышать сплетню. За лицами аристократок, которые гуляли туда-сюда по улице и теперь останавливались, пряча улыбки за веерами.

И мне это нравилось. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы заглушить тошнотворное чувство собственной беспомощности. Я была костью в горле этого безупречного дома. Я была их проблемой.

Очередной экипаж, запряженный парой вороных, попытался свернуть к воротам. Кучер долго ругался, сплевывая на гравий. Потом развернулся, пытаясь объехать меня по узкой боковой дорожке, где колеса тут же увязли в размокшей после дождя клумбе. Ругательства стали громче и изощреннее.

Я мысленно пожелала ему удачи и перевернула страницу, хотя глаза смотрели в никуда.

И как раз вовремя, потому что звук, с которым к поместью приближался новый экипаж, невозможно было спутать ни с чем. Это был не стук обычных колес по булыжникам. Это был тяжелый, ритмичный, властный лязг, от которого дрожала земля.

На подъездную дорогу выехал роскошный, бронированный экипаж из черного дерева. На дверце, поблескивая на тусклом солнце, красовался герб Моравиа.

Я невольно выпрямилась, откладывая книгу.

О. Интересно.

Из дома тут же, нарушая все протоколы, выбежал дворецкий Грейвс. За ним, спотыкаясь, лакей. Началась тихая, но паническая суета. Значит, гость не просто важный! Он еще и член семьи.

Экипаж подъехал ближе. И, разумеется, остановился. Прямо перед моим «форпостом». Дальше ехать было просто некуда.

Я сделала вид, что совершенно ни при чём, и снова взялась за книгу. На голове у меня был шалаш, платье пропахло потом. Подол платья был полностью в грязи, но я продолжала делать вид, что я здесь просто отдыхаю.

Тяжелая дверца со скрипом распахнулась. На землю, даже не воспользовавшись подножкой, спустился высокий мужчина. Седой, как лунь, с суровым лицом и красиво стриженной бородой. От него пахло дорогим табаком, холодной кожей и властью. С ним была пожилая женщина благородной красоты. Она была стройной и грациозной, несмотря на возраст.

Он окинул взглядом мою жалкую, перекошенную карету. Потом — мрачный фасад особняка. Потом снова — карету.

— Угу? — его голос был хриплым, как трение камней. Он указал рукой, затянутой в черную перчатку, на меня.

Глава 24

— Мой супруг интересуется, кто эта женщина? — произнесла пожилая дама, с явным интересом глядя на меня.

— Маркиза, сэр, — прошептал дворецкий, глядя в землю.

— Угу! — сурово произнес старик, глядя на меня серыми, колючими глазами.

— Мой супруг интересуется, а что она делает возле этого дома?

— Это осада, сэр, — прокашлялся дворецкий.

Повисла пауза. Такая густая, что я услышала, как ворона каркнула на ветке. Седые брови старого генерала поднялись с удивлением. Седой генерал медленно повернул голову к слуге.

— Простите? — удивленно произнесла спутница седого генерала, когда я беззаботно перелистнула страницу.

— Осада, сэр. Маркиза взяла дом в осаду. Это — матушка его покойной супруги, сэр, — учтиво произнес дворецкий. — Она требует своего права видеться с внуком.

Я закашлялась, пряча лицо в воротник, чтобы скрыть предательскую улыбку.

Седой генерал посмотрел на меня. Его глаза, выцветшие от лет и войн, сузились. Потом он снова перевел взгляд на дворецкого.

— Наш внук дома? — осведомилась женщина, а я вспомнила, кто она такая. Герцогиня Эвриклея Моравиа.

— Да, мэм. В кабинете.

— Позовите. Немедленно, — заметила герцогиня, пока старый герцог смотрел на меня так, словно увидел диковинку.

Грейвс исчез так быстро, словно его дернули за невидимую нить. Я закрыла книгу, положив ладонь на кожаный переплет. Ну вот. Наконец-то. Тяжелая артиллерия в виде родственников упрямца прибыла на поле боя.

Прошло не больше трех минут. Тяжелая дубовая дверь распахнулась. И на крыльцо вышел Лагерт Моравиа.

В черном, безупречно сидящем мундире. Без плаща. Его темные волосы были слегка растрепаны ветром, но лицо оставалось каменным. Он спустился по ступеням с той плавной, хищной грацией, которая всегда заставляла мой желудок сжиматься.

Он подошел к гостю. Кивнул. Они пожали руки — короткий, военный жест. И только потом Лагерт перевел взгляд на меня.

Холодный. Спокойный. Невозмутимый. Будто мы виделись пять минут назад за завтраком. Будто последние несколько дней я не жила в пыльной карете под его окнами, превратив его жизнь в кошмар.

— Угу? — произнес седой генерал, и в его голосе зазвенели стальные нотки.

Глава 25

— Лагерт, — вмешалась герцогиня. — Ты ничего не хочешь объяснить?

— Нет, — голос Моравиа был ровным. Слишком ровным.

— Тогда объясни мне это, — герцогиня указала на мою карету.

Я довольно выпрямилась, чувствуя, как к щекам приливает жар триумфа.

Лагерт медленно повернул голову. Посмотрел на карету. Потом на меня. Потом снова на карету. Его челюсть едва заметно напряглась.