Голос степи. История Чингисхана

Павел Кондратьев

Голос степи. История Чингисхана

ГОЛОС СТЕПИ

КРОВЬ БРАТЬЕВ

Исторический роман

Павел Кондратьев

Они выбрали друг друга братьями.

Но степь оказалась слишком тесна для двух ханов.

Пролог. Человек, которого он убил без крови

В ту ночь, когда Чингисхан понял, что не доживёт до рассвета, первым он вспомнил не завоёванные города.

Он вспомнил человека, которого велел убить без крови.

Войлочные стены шатра дышали от ветра. За ними стояло войско — десятки тысяч коней, повозок, воинов, слуг, лекарей и пленных. Дальше, за чёрным кольцом караулов, лежала страна тангутов. Её столица ещё не знала, что человек, державший осаду в кулаке, уже не мог самостоятельно подняться с постели.

В шатре пахло овечьим жиром, мокрой шерстью и горьким настоем. Китайский лекарь велел не зажигать много светильников, будто темнота могла остудить жар. Чингисхан приказал зажечь все.

Огонь дрожал в медных чашах. От каждого движения пламени по потолку пробегали тени. Одна из них была длинной и тонкой, с высоко поднятой головой.

— Джамуха, — сказал хан.

Толуй, сидевший у изголовья, наклонился.

— Что, отец?

— Я не звал тебя.

Сын выпрямился. Он был уже взрослым мужчиной, командовал туменами, принимал сдачу городов, но возле этой постели снова становился мальчиком, который боялся неправильно подать отцу чашу.

Чингисхан увидел страх и рассердился. Не на Толуя — на себя. Он создавал государство, в котором приказ должен был долетать от хана до последнего десятника быстрее стрелы. И создал семью, в которой сын не знал, можно ли переспросить умирающего отца.

— Воду, — сказал он.

Толуй поднёс чашу. Вода отдавала металлом. Хан сделал глоток и закашлялся. Боль прошла от живота под рёбра, будто там медленно проворачивали наконечник копья. Несколько дней назад он ещё садился на коня. Несколько месяцев назад смеялся, когда молодой жеребец понёс его по мёрзлой земле. Потом была земля, удар и чёрное небо, опрокинувшееся ему навстречу. Лекари спорили: ушиб, лихорадка, старое ранение, дурной воздух. Каждый называл причину, которую умел лечить.

Ни один не произносил слово «смерть».

— Кто знает? — спросил хан.

— О чём?

— Не заставляй меня тратить дыхание.

Толуй опустил чашу.

— Ты, я, Елюй Чуцай, лекари. Начальник стражи думает, что тебе стало хуже.

— Он не должен думать. Он должен караулить.

— Да, отец.

— До падения столицы никто не узнает. Послы тангутов будут ждать ответа, как ждали. Войско будет видеть мой белый штандарт. Утром вынесете пустые доспехи. Скажете, хан наблюдает за построением.

Толуй молчал.

— Повтори.

Он повторил приказ слово в слово. Чингисхан слушал и невольно считал: ни одной ошибки. Хороший сын. Верный воин. Не наследник. Наследником должен был стать Угэдэй — тот, кто умел усадить за одним столом людей, готовых перерезать друг другу горло.

Когда-то за таким столом мог сидеть Джамуха.

Тень снова качнулась. Чингисхан закрыл глаза и увидел не шатёр, а берег Онона. Два мальчика стояли по щиколотку в воде. Один держал в ладони игральную кость, другой — костяной наконечник стрелы. Они ещё не знали, сколько людей однажды умрёт из-за того, что степь окажется слишком тесна для двоих.

— Оставь меня, — сказал хан.

— Лекарь велел…

— Я велел.

Толуй поднялся, но у выхода остановился.

— Отец.

Чингисхан открыл глаза.

— Если ты умрёшь до победы, мы исполним приказ. Но если ты хочешь сказать что-то не войску, а нам…

Он не договорил.

Хан смотрел на сына долго, почти с любопытством. Столько лет вокруг него жили люди, угадывавшие желания по движению бровей. И вот один осмелился спросить, не осталось ли за приказами человека.

— До рассвета далеко, — ответил Чингисхан. — Успеешь услышать.

Толуй вышел.

Ветер ударил в стену шатра. Светильники мигнули. На миг стало темно, и в этой темноте Джамуха сел у постели, скрестив ноги, как в юности.

«Ну что, анда? — будто спросил он. — Тебе хватило мира?»

Чингисхан сжал край одеяла.

Он всю жизнь заставлял страх отступать первым.

Теперь отступать было некуда.

Часть первая. Брошенный

Глава 1. Дорога к татарам

Есугей понял, что его отравили, когда перестал чувствовать кончиками пальцев повод.

До этого всё казалось обычным. Татарская стоянка лежала у дороги, и люди там праздновали помолвку. Из котла пахло мясом, над очагами шёл сизый дым, мальчишки гонялись за собакой. Есугей мог проехать мимо. Между его родом и татарами было достаточно крови, чтобы не делить пищу.

Но человек в степи, отказавшийся от угощения на празднике, признавал страх. Есугей не хотел, чтобы татары увидели страх.

Он назвал чужое имя.

Его усадили у огня. Подали чашу. Он ел неторопливо, шутил, слушал разговор о кобылах, которых собирались пустить в табун весной. Никто не сделал резкого движения. Никто не схватился за нож. Только старик напротив смотрел на него дольше, чем полагалось, а потом узнал.

Не лицо — перстень на руке.

Есугей заметил это и допил кумыс.

Через час у него свело живот.

Он ехал всю ночь. Когда руки начали слабеть, привязал повод к запястью сыромятным ремнём. Конь несколько раз сворачивал к воде, но Есугей бил его пятками. Ему нужно было добраться до кочевья. Не ради себя. В доме остались Оэлун и дети, а старшего сына он оставил у рода невесты.

Девятилетний Тэмуджин, должно быть, сидел сейчас в чужом шатре и делал вид, что не боится. У мальчика были глаза матери: слишком внимательные для ребёнка. Он замечал, кто первым берёт мясо, кто смеётся после шутки старейшины, кто кладёт ладонь на рукоять ножа. Однажды это спасёт ему жизнь. Пока же могло сделать его невыносимым гостем.

В кочевье Дэй-Сечена Тэмуджин действительно не спал.

Ему выделили место у входа, рядом с мальчиками из младшей ветви рода. Они шептались, думая, что гость не понимает их говора: называли его маленьким волком, которого привязали к женской повозке. Днём один предложил бороться. Тэмуджин согласился, хотя соперник был старше и тяжелее.

Его трижды бросили на землю.

В четвёртый раз Тэмуджин вцепился зубами в плечо мальчика. Их разняли взрослые. У соперника текла кровь, у Тэмуджина была разбита губа.

— Жених моей дочери не должен кусаться, как собака, — сказал Дэй-Сечен.

— Тогда пусть ваш человек борется как человек, а не давит горло локтем.

Старейшина нахмурился. Бортэ, стоявшая за спиной отца, вдруг рассмеялась.

— Чему смеёшься? — спросил он.

— Он проиграл и всё равно объясняет правила.

Тэмуджин решил, что она смеётся над ним, и отвернулся.

Позже Бортэ нашла его у коновязи. Он чистил отцовского коня слишком резкими движениями.

— Тебе нельзя уезжать, — сказала она.

— Я знаю договор.

— Не из-за договора. Отец видел сон.

Тэмуджин перестал скрести щёткой.

— Какой?

— Белый кречет держал в когтях солнце и луну, прилетел к нашей стоянке и сел ему на руку. Потом приехали вы.

— Значит, твой отец решил, что я птица?

— Он решил, что союз будет великим.

— Из-за сна?

— Взрослые часто сначала решают, а потом находят сон.

Тэмуджин посмотрел на неё внимательнее. Бортэ произносила это без насмешки, как очевидную вещь.

— Ты хочешь за меня замуж?

— Я тебя не знаю.

— Тогда почему согласилась?

— Меня спросили, не против ли я. Это не то же самое, что согласиться.

Такой ответ ему не понравился.

— Я вернусь с большим табуном.

— Чтобы я согласилась?

— Чтобы твой отец не передумал.

Бортэ подобрала с земли тёмный шерстяной ремешок и стала заплетать распустившийся край.

— Если приедешь только за тем, чтобы он не передумал, лучше не приезжай.

— А зачем?

— Когда узнаешь, тогда и приезжай.

Она отдала ремешок. Тэмуджин привязал его к седлу, хотя не понимал, что именно обещает.

На рассвете конь вынес Есугея к своим.

Люди бросились навстречу. Он не позволил снять себя с седла, пока не увидел Мунлика.

— Поезжай за мальчиком, — сказал Есугей.

— Сначала в шатёр.

— За Тэмуджином.

Мунлик посмотрел на серое лицо друга и не стал спорить.

До кочевья Дэй-Сечена было два дня хорошей скачки. Мунлик проехал их за полтора.

Тэмуджин увидел всадника издалека. Он как раз нёс воду и поставил кожаное ведро на землю, хотя женщина, следившая за ним, крикнула, чтобы не смел. Мунлик ехал на взмыленном коне. Запасную лошадь он вёл в поводу.

Тэмуджин не спросил, что случилось.

— Отец жив?

Мунлик ответил не сразу. Этого хватило.

— Жив. Садись.

Дэй-Сечен вышел из шатра. За ним стояла его дочь. Бортэ была старше Тэмуджина примерно на год и смотрела прямо, не пряча лица. За несколько дней они почти не говорили. Тэмуджин знал только, что она умеет затягивать подпругу и не смеётся, когда мальчик промахивается ножом.

— Он вернётся, — сказал Дэй-Сечен.

Это прозвучало как обещание, которое взрослый давал не ребёнку, а будущему родственнику.

Бортэ сняла с запястья узкий ремешок, сплетённый из тёмной шерсти.

— Чтобы конь не потерял дорогу, — сказала она.

Тэмуджин обвязал ремешок вокруг луки седла. Благодарить не стал. Благодарность могла превратить отъезд в прощание.

Они скакали до темноты. Мунлик менял лошадей у знакомых стоянок, не объясняя ничего. Ночью Тэмуджин начал засыпать в седле, и старик привязал его пояс к своему.

— Не надо, — сказал мальчик.

— Надо.

— Я не упаду.

— Твой отец тоже так думает.

Тэмуджин замолчал.

Они приехали на второе утро. Собаки подняли лай, но люди не вышли встречать. У шатров стояли женщины. Никто не смотрел мальчику в глаза.

Есугей лежал на войлоке. Его большое тело казалось чужим: ноги дёргались, кожа блестела от пота. Оэлун сидела рядом и выжимала в чашу мокрую ткань. Когда вошёл сын, она только кивнула.

— Подойди.

Тэмуджин опустился на колени.

Отец пах дымом, лошадью и чем-то сладким, гнилым. Он открыл глаза не сразу.

— Вернулся, — прошептал он.

— Я здесь.

— Где?

Тэмуджин растерялся.

— Дома.

Есугей слабо усмехнулся.

— Запомни… Дом не там, где стоит шатёр. Дом там, откуда за тобой придут.

Он закашлялся. Оэлун приподняла его голову. Из уголка рта потекла тёмная слюна.

— Татары? — спросил Тэмуджин.

Мать резко посмотрела на него, но отец ответил:

— Татары.

— Кто?

— Не знаю.

— Тогда как мстить?

Есугей перевёл взгляд на Оэлун. В нём мелькнуло то ли раздражение, то ли гордость.

— Сначала вырасти.

— Я уже…

— Сначала вырасти, — повторил отец. — Удержи людей. Не верь тем, кто клянётся у полного котла. Смотри, кто останется, когда он пуст.

Он поискал руку сына. Пальцы были холодными, хотя тело горело.

— Бортэ…

— Я вернусь за ней.

— Не за ней. К ней. Женщина не кобыла.

Оэлун отвела лицо. Тэмуджин кивнул, хотя не до конца понял разницу.

Есугей сжал его руку с неожиданной силой.

— И ещё… не бойся быть должен. Человек без долгов никому не нужен.

Хватка ослабла.

Тэмуджин сидел рядом до вечера. Когда отец перестал дышать, он не сразу это заметил. В шатре продолжал потрескивать жир в светильнике. Снаружи ржали кони, спорили женщины, плакал младший брат. Мир не остановился.

Мальчик приложил ладонь к груди Есугея.

Ничего.

Он ждал, что почувствует пустоту или страх. Вместо этого пришла ясность. У отца были люди. Люди ели его мясо, ездили за его добычей, получали лошадей из его табуна. Теперь каждый из них решал, нужен ли ему сын умершего вождя.

Тэмуджин вышел.

Мужчины стояли у дальнего костра. При его появлении разговор оборвался. Таргутай-Кирилтух, родственник из тайчиутов, медленно поднялся. Он был широкоплеч, с редкой бородой и маленькими глазами, которые никогда не улыбались вместе со ртом.

— Отца больше нет, — сказал Тэмуджин. — Но кочевье останется вместе.

Несколько человек опустили головы.

Таргутай подошёл и положил ладонь мальчику на плечо.

— Конечно, останется. Иди к матери.

Ладонь была тяжёлой, почти ласковой.

Тэмуджин посмотрел на лица вокруг и понял: отец ошибся только в одном.

Не всегда нужно ждать, пока котёл опустеет.

Иногда люди уходят раньше.

Глава 2. Пепел на кочевье

Они ушли через семь дней после похорон.

Тайчиуты выбрали утро без ветра. Лошади были осёдланы ещё в темноте, тюки привязаны к повозкам, дети усажены среди войлока и посуды. Никто не объявлял решения. Просто одна семья сняла шатёр, потом другая, потом третья. К восходу солнца кочевье Есугея превращалось в вытянутую цепь.

Оэлун вышла с поднятой головой.

На ней была старая соболья шапка мужа. Она надела её не для тепла.

— Куда вы собрались? — спросила она.

Старейшина Чарака отвернулся. Ответил Таргутай:

— Туда, где есть вождь.

Тэмуджин стоял за матерью. В руках он держал отцовский лук, слишком тугой для него. Ночью он упражнялся натягивать тетиву, пока пальцы не начали кровоточить. Теперь кожа прилипала к дереву.

— Вождь перед вами, — сказала Оэлун.

Кто-то засмеялся. Смех быстро оборвался, но Тэмуджин запомнил лицо.

Таргутай покачал головой.

— Передо мной вдова и мальчик.

— Перед тобой семья Есугея, которому ты клялся.

— Я клялся мужчине.

Оэлун шагнула к его коню и схватила повод.

— Тогда скажи это его духу.

Конь попятился. Таргутай дёрнул повод, но женщина не отпустила. На мгновение Тэмуджину показалось, что мать удержит всё кочевье одной рукой.

Таргутай ударил её плетью.

Она упала на колено. Соболья шапка слетела в пыль.

Тэмуджин поднял лук. Он вложил стрелу, натянул тетиву до половины и направил наконечник в лицо Таргутая.

Вокруг стало тихо.

— Стреляй, — сказал Таргутай.

Тэмуджин тянул сильнее. Руки дрожали. Он знал, что стрела не пробьёт толстую шубу. Можно целиться в глаз. Даже если попадёт, его убьют раньше, чем Таргутай упадёт.

Мать поднялась и встала между ними.

— Опусти.

— Он ударил тебя.

— Опусти.

— Отец бы…

Она обернулась. На щеке краснел след плети.

— Твой отец мёртв. Я — нет.

Тэмуджин медленно ослабил тетиву.

Таргутай улыбнулся.

— Разумная женщина. Может быть, переживёшь зиму.

— Переживу, — сказала Оэлун. — Чтобы увидеть, как мой сын спросит с тебя за этот день.

Улыбка исчезла.

Тайчиуты ушли. За повозками поднялась пыль и долго висела над равниной, словно кочевье горело.

Остались восемь детей, две женщины, несколько старых лошадей и овцы, которых уходившие не сумели поймать. Мунлик колебался до последнего. Потом подъехал к Оэлун.

— Я могу взять мальчиков.

— Куда?

— К своим. Пока не подрастут.

— А девочек? А я?

Он не ответил.

— Езжай, Мунлик.

— Я обещал Есугею…

— Ты привёз сына к отцу. Обещание исполнил.

Мунлик посмотрел на Тэмуджина.

— Не ищи смерти ради того, чтобы люди назвали тебя смелым.

— Я найду тебя, когда стану вождём, — сказал мальчик.

Старик усмехнулся без радости.

— Найди сначала еду.

Он уехал.

В первый месяц они съели овец.

Во второй начали выкапывать корни сараны и собирать дикий лук. Оэлун ходила вдоль реки с деревянной палкой, раздвигала траву и показывала детям, что можно класть в рот, а что убивает медленнее яда.

— Запоминайте не названия, — говорила она. — Запоминайте листья.

Тэмуджин ненавидел эти походы. Он был сыном вождя. Сыновья вождей охотились, а не ползали в грязи за корнями. Но когда маленький Тэмулун плакал от голода, гордость не превращалась в молоко.

Они ставили силки на сурков, ловили рыбу костяными крючками, сбивали птиц камнями. Хасар стрелял лучше Тэмуджина и не скрывал удовольствия. Бектер, старший из сыновей второй жены Есугея, забирал лучшую добычу себе и младшему брату Бельгутею.

— Я старший, — говорил он.

— Старший я, — отвечал Тэмуджин.

— В своей утробе.

Однажды они нашли в силке тощего зайца. Бектер забрал его, пока Тэмуджин снимал петлю. Вечером запах жареного мяса шёл от маленького костра за холмом. Бектер не предложил никому даже кость.

Оэлун узнала, но промолчала.

Тэмуджин ждал, что она накажет Бектера. Утром спросил:

— Почему ты позволила?

— Я ничего не позволяла.

— Он украл у нас.

— Тогда не дай украсть в следующий раз.

— Ты говоришь, мы одна семья.

— Говорю.

— Значит, он должен делиться.

Оэлун раскладывала сушиться корни. Она работала быстро, не глядя на сына.

— Семья — не место, где все справедливы. Семья — место, откуда нельзя уйти, когда другие несправедливы.

Тэмуджин нахмурился.

— Так сказал бы отец?

— Нет. Поэтому у твоего отца было много людей и мало времени узнать их.

Зимой река встала. Мороз затягивал внутреннюю стену шатра белым пушком. Они спали рядом, укрывая младших шубами. По утрам Оэлун считала пальцы на их ногах, растирала побелевшую кожу.

Тэмуджин тоже считал.

Восемь детей. Две женщины. Три лошади. Ни одной овцы. Запас корней на девять дней, если Бектер не будет брать больше. Дров на два.

Цифры успокаивали. Голод переставал быть чудовищем и становился задачей.

В один из дней на другом берегу появились всадники. Тайчиуты остановились на холме. Таргутай был среди них.

Тэмуджин схватил лук.

— Не стреляй, — сказала Оэлун.

— Они пришли добить нас.

— Если бы пришли добить, не стояли бы на ветру.

Таргутай долго смотрел вниз. Потом развернул коня. Всадники исчезли.

— Чего он хотел?

— Увидеть, умерли ли мы.

— Зачем?

— Чтобы решить, бояться ли тебя.

Тэмуджин рассмеялся. Смех получился хриплым.

— Меня?

Мать наконец посмотрела на него.

— Он ударил меня при тебе и оставил тебя жить. Мужчины боятся долгов, которые нельзя заплатить сразу.

Весной стало легче. Вода принесла рыбу, на склонах показалась зелень. Но вместе с теплом вернулась вражда.

Хасар поймал в реке небольшую рыбу. Пока он разводил огонь, Бектер отнял добычу. Тэмуджин увидел это с холма. Он бежал, скользя по мокрой земле, и ударил Бектера плечом.

Они покатились по траве. Бектер был сильнее. Он прижал Тэмуджина коленом и несколько раз ударил по лицу.

— Ты не вождь, — сказал он. — У тебя нет ни людей, ни скота. Только язык.

Хасар натянул лук.

Бектер встал, не испугавшись.

— Стреляй. Потом объясни матери.

Он ушёл с рыбой.

Тэмуджин лежал и чувствовал во рту кровь. Над ним плыло синее небо. Такое огромное, что на его фоне любая человеческая обида казалась ничтожной.

Но не становилась меньше.

— Мы убьём его, — сказал Хасар.

Тэмуджин сел.

— Нет.

— Тогда он всегда будет забирать.

Внизу Бектер шёл вдоль реки, насвистывая. За поясом у него торчал нож Есугея, взятый после смерти отца.

Тэмуджин смотрел на этот нож.

— Не сейчас, — сказал он.

В ту ночь он почти не спал. Слышал дыхание матери, шорох мыши под войлоком, потрескивание углей. Думал о словах Оэлун: семья — место, откуда нельзя уйти.

Значит ли это, что из семьи нельзя изгнать?

К утру он нашёл ответ, который хотел.

Глава 3. Одна рыба

Бектер сидел на пригорке и точил нож Есугея.

Нож был коротким, с роговой рукоятью. Отец резал им мясо, чинил сбрую, однажды вытащил занозу из ладони Тэмуджина. Теперь лезвие ходило по камню в руках Бектера: вжик — пауза, вжик — пауза.

Хасар лёг в траве слева. Тэмуджин обошёл холм справа.

Они не договаривались о знаке. Оба поднялись одновременно.

Бектер услышал тетиву. Он положил нож на колено и посмотрел сначала на одного, потом на другого. Стрелы были направлены ему в грудь и спину.

— Значит, решились, — сказал он.

В его голосе не было страха. Это разозлило Тэмуджина сильнее, чем если бы Бектер стал просить.

— Положи нож.

— Он мой.

— Это нож моего отца.

— И моего.

Тэмуджин натянул тетиву сильнее.

— Ты крадёшь пищу у детей.

— Я кормлю Бельгутея.

— Ты забрал рыбу у Хасара.

— Потому что смог.

— Больше не сможешь.

Бектер улыбнулся. Не насмешливо — устало.

— Ты думаешь, если убьёшь меня, станешь старшим?

— Я старший.

— Старший не тот, кто родился раньше. И не тот, кто громче говорит. Старший кормит.

— Ты кормишь только себя.

— А ты кого накормил?

Тэмуджин молчал.

Снизу, у реки, крикнула птица. Ветер пригнул прошлогоднюю траву, и на мгновение стало видно кочевье: два бедных шатра, дымящий очаг, Оэлун, склонившаяся над котлом. Совсем рядом. Один крик — и она услышит.

Бектер посмотрел туда же.

— Мать сказала вам это сделать?

— Нет.

— Хорошо.

Он отбросил нож.

— Тогда слушай, сын Есугея. Убей меня, и Таргутай будет рад. Ему не придётся разрывать вас на части. Ты сделаешь это сам.

Хасар переступил с ноги на ногу.

— Замолчи.

— Он будет следующим, — продолжал Бектер, глядя на Тэмуджина. — Когда не согласится с тобой. Потом Бельгутей. Потом каждый, кто возьмёт кусок раньше тебя.

— Замолчи!

Стрела Хасара вошла Бектеру под лопатку.

Он дёрнулся, схватился за древко. Тэмуджин отпустил тетиву почти одновременно. Его стрела ударила в грудь.

Бектер остался сидеть. Рот его открылся, но вместо слов вышел воздух. Потом он завалился набок.

Вжик — пауза.

Тишина оказалась громче точильного камня.

Тэмуджин подошёл. Кровь быстро пропитывала одежду Бектера. Он ожидал увидеть врага, наказанного за воровство. Увидел мальчика с грязными ногтями и прядью волос, прилипшей ко лбу.

Бектер ещё дышал.

Хасар стоял неподвижно.

— Сделай что-нибудь, — прошептал он.

— Что?

— Не знаю.

Тэмуджин опустился рядом. Можно было вытащить стрелу. Можно позвать мать. Можно прижать рану. Он ничего не сделал.

Бектер повернул голову. Глаза его уже мутнели.

— Корми… их, — выговорил он.

Тэмуджин наклонился ближе.

— Что?

Но Бектер умер.

Они принесли тело на кочевье до полудня. Не пытались спрятать. Тэмуджин шёл впереди, держа отцовский нож. Хасар нёс Бектера за плечи; ноги волочились по земле.

Оэлун увидела их и всё поняла.

Она не закричала. Не бросилась к телу. Сначала вытерла руки о передник, будто собиралась делать работу, требующую чистоты.

— Положите.

Они положили Бектера у входа.

Бельгутей вышел из шатра. Увидел брата, потом стрелы. Он был младше, но крупнее Тэмуджина. Схватил камень.

Оэлун ударила его по руке.

— Нет.

— Они убили!

— Я вижу.

— Я убью их!

— Тогда к вечеру у меня останется на одного сына меньше. Завтра — ещё на одного. Таргутай сможет забрать наши шкуры, не испачкав меч.

Бельгутей выронил камень и зарыдал. Он плакал всем телом, задыхаясь, бил себя кулаками по груди. Хасар отвернулся.

Оэлун подошла к Тэмуджину.

— Зачем?

Он приготовил ответ. Повторял его всю дорогу.

— Он отнимал пищу. Не признавал меня. Из-за него семья могла…

Мать ударила его.

Не плетью. Ладонью. Голова Тэмуджина дёрнулась, в ухе зазвенело.

— Волки в степи голодны, — сказала Оэлун. — Тайчиуты ждут. Татары убили вашего отца. А вы нашли врага в собственном шатре.

— Он бы убил нас.

— У него не было лука в руках.

— Он был сильнее.

— Поэтому вы подошли вдвоём.

Тэмуджин почувствовал, как поднимается злость. На Бектера, который даже мёртвый делал его маленьким. На Хасара, выстрелившего первым. На мать, не желавшую видеть правоту.

— Если бы отец был жив, Бектер не посмел бы.

Лицо Оэлун изменилось.

— Если бы отец был жив, ты не посмел бы убить его сына.

Она опустилась перед телом. Вынула сначала стрелу Хасара, потом стрелу Тэмуджина. Кровь была тёмной, почти чёрной.

— Запомните, — сказала она. — Не то, что вы сделали. Это вы и без меня будете помнить. Запомните, как легко нашли слова после.

Тэмуджин хотел возразить, но не смог.

Они похоронили Бектера на склоне, где земля была мягче. Камней для высокого кургана не собирали: боялись привлечь хищников и людей. Оэлун положила рядом отцовский нож.

— Он мой, — сказал Тэмуджин.

Мать засыпала нож землёй.

— Был.

Ночью Бельгутей исчез.

Тэмуджин нашёл его у могилы. Мальчик сидел, обняв колени. Рядом лежала палка с заострённым концом.